Мы общаемся о таком среди толпы, и никто даже не догадывается. Такое взаимопонимание. Это ли не любовь? Она шутит, смеется, улыбается, хохочет, а никто этого даже не замечает. Иногда она балуется, начиная крутить шнек в обратную сторону, и как только кто-то подходит «сбросить настройки» она тут же перестает. С трудом сдерживаю смех.
Все идет как всегда. Никто не спрашивает про мастера, как удалось починить машину. Всем все равно.
Один из работников поднимает с пола кусочек мяса и почему-то подносит к носу. Его лицо хмурится, он передает этот кусок другу. Тот так же нюхает и хмуриться. У меня перехватывает дыхание. Неужели плохо убрал?
Оба мужчины жмут плечами и кусок отправляется в мусорку. Я успокаиваюсь, но тут же слышу озабоченное шипение. Киваю.
Во время обеда заходит охранник, что-то спрашивает у главного, тот мотает головой, дергает бровями. Уходя, охранник косится на меня, а затем и начальник смотрит как-то странно, с прищуром. Если они узнают о том, что было вчера, нас с Руби разлучат. Нельзя этого допустить. Нельзя. Ладони сами сжимаются в кулаки. Нужно что-то быстрее делать.
С трудом дожидаюсь конца смены. Мне до ужаса страшно от этих мыслей. Замечаю все больше косых взглядов. От этого встают волосы дыбом. Может, они уже все знают? И на входе уже стоит машина, которая заберет мою любимую на свалку? Нет. Нет. Нет. Подхожу к ней, мышцы дрожат от волнения.
— А если не получится? — шепчу я.
— Получится, — отвечает она настоящими словами, а не гулом мотора.
Удивленно оглядываюсь. От радости чуть ли не лопается сердце. Страх и волнение вмиг исчезают, теперь я больше чем уверен, что всё, что мы задумали — правильно. Все ради любви. Все ради нашего с Руби счастья.
Как только все здание снова погружается в тишину, а за окнами темнеет, я выхожу из цеха с довольной улыбкой. План идеален. Она такая умная.
Подхожу к стойке охраны. Василий спрятался от меня за газетой и не обращает никакого внимания. Вижу на столе рядом телефонную трубку, снятую с рычага. Зачем? Кому он звонил? У меня дергается глаз от этих мыслей. А что, если уже поздно? Если он уже вызвал полицию?
Охранник опускает газету ниже и кидает на меня вопросительный взгляд.
— Серьезно ты Семенову вчера навалял, — хохочет он. — Аж на работу не вышел. — Он встряхивает газету и снова прячется за ней. — Что не поделили?
Я молчу, не сводя глаз с телефонной трубки. Напрягаю все нутро, чтобы услышать, о чем шепчет телефон, но он молчит. Почему? Он с ними за одно? Все с ними заодно. Все против нашей любви.
Из груди вырывается нервный смешок, и я снова вижу жирное от масла лицо охранника. Он замечает мой взгляд на телефоне, странно хмыкает, вешает трубку обратно.
— Какое твое дело, Лех? — говорит он недовольно. — Не люблю я, когда в ночи звонят по всякой фигне…
Конечно. Не любит. С трудом натягиваю улыбку. Бегло оглядываю его будку через окошко. Замок на двери закрыт изнутри — мне не пройти. Стекло на окнах слишком толстое — не разбить. От чего такая предосторожность? Не от меня ли? Руби права, он все знает и подыгрывает, пока ждет полицию. Нужно его выманить.
— Поможешь мне стол передвинуть? — спрашиваю я. Уверен, что он не откажет. Какие могут быть причины отказать, если только он не ждет полицию?
— А сам не справишься?
Он точно все знает.
— Не получается. Ты сильнее меня, чего бояться?
— Бояться? — переспрашивает он с насмешкой. — Бояться. — Повторяет он и встает со старого офисного стула. — Ну, пойдем, посмотрим. Что там за стол такой страшный.
Стул под ним радостно выдыхает, как только Василий встает. Швырнув газету в угол каморки, охранник открывает дверцу и с трудом протискивается в узкий проход. Покачиваясь из стороны в сторону, охранник обходит будку вокруг и подходит ко мне. Какой же он оказывается огромный. На голову выше и шире раза в три. Сомнения вновь одолевают, смогу ли?
— Сможешь, — слышу я из коридора голос Руби.
Пугаюсь и оборачиваюсь назад, а затем снова к Василию. Он же тоже слышал! Тревожно мотаю головой и нервно усмехаюсь.
— Сквозняк, наверное, — улыбаюсь я. — Послышится всякое.
Василий стоит и смотрит на меня, приподняв одну бровь.
— Странный ты, Лех, — говорит он. — Показывай, где стол.
Его уши настолько заросли серой и волосами, что он ничего не услышал! Как я рад, Боже, как я рад! Быстро веду его в свой цех. Нужно спешить! Кажется, я уже вижу, как мигают сине-красные маячки в окнах. Василий еле идет, с трудом переставляя ногу на ногу, а потом и вовсе останавливается посередине пути.
— Какие же эти коридоры длинные! — возмущается он и достает пачку сигарет. — Погоди, перекур.
Он зажигает спичку, подпаливает сигарету и облокачивается на обшарпанную стену. Специально тянет время. Специально. Думает, что я дурак, не вижу этого. Ладони потеют от тревоги.
— Здесь нельзя курить, — говорю я. — Давай потом. На улице.
— Отвали, а, — вздыхает он и отмахивается. — Будешь ныть, сам свой стол потащишь, ясно?
Замолкаю, но в душе паникую. Нутром чую, что полиция уже рядом. Она уже стоит у ворот комбината и только ждет, пока Василий отроет им ворота. Но я не дам ему этого сделать! Не дам!
Он хмыкает, заметно напрягается. На меня даже не смотрит. Его чем-то заинтересовал холодильный блок прямо напротив.
— В ночи жутко выглядит, да? — Он с трудом делает длинную затяжку. Поросшая жиром диафрагма отказывается раскрывать легкие.
Смотрю на двери холодильной. Сквозь окошки видно почти все внутренне убранство: замороженные туши, подвешенные на крюках, слегка покачиваются от дыхания кондиционеров, пустые цепи мотаются из стороны в сторону, слегка звеня, а в самой дали, во тьме, виднеются красные огоньки панели управления, будто глаза каких-то чудовищ. Охранник резко швыряет сигарету в сторону и сводит брови.
— Это еще что? — он выхватывает из кармана фонарик.
Чуть ли не подпрыгиваю от испуга. Что он заметил? Или это отвлекающий маневр? Напрягаю все мышцы и уже готовлюсь давать отпор. Охранник бросается вперед, но не на меня, а в холодильную. Резко распахивая дверь, он громко кричит:
— Кто тут? Лех, вруби свет живо!
Его голос стал таким серьезным и угрожающим, что мне стало не по себе. Теряюсь и замираю на месте, тут же забыв о его просьбе. Василий бросается вглубь холодильника, подсвечивая путь фонариком, вытянув одну руку вперед, сложив пальцы пистолетом: «Стой, стрелять буду!». Вдали холодильника загремели цепи, нечто и вправду носилось между туш.
Василий бесстрашно бегает следом за тенью, то и дело, врезаясь в замороженные тела и путаясь в пленке. Я лишь наблюдаю, стоя в дверях. Еще несколько раз Вася крикнул мне про свет, но почему-то, я даже не могу пошевелиться. Цепи звенят, крюки качаются, красные огни-глаза то и дело пропадают из виду. Две тени: одна тонкая, вторая толстая, носятся туда-сюда. Василий кричит, угрожает, ругается. Его дахание становится все тяжелее и тяжелее, шаг замедляется. Некто же продолжает быстро перемещаться по холодильнику, не сбавляя скорости. Оно словно летает, а не бегает, цепляясь за крюки и цепи, как за лианы.
В конце концов, Василий остановился, чтобы перевести дыхание. Я его не вижу, но за то прекрасно слышу тяжелые вздохи где-то справа. Свет фонарика поднимается к потолку.
— Так ты тут? — говорит Василий и роняет фонарь.
Больше ничего не слышу. Ни вздохов, ни кряхтения, ни звона цепей. Даже кондиционер перестал дуть.
— Вась? — спрашиваю я. —Василий? — окликиваю еще раз через минуту.
Никто не отзывается. Захожу внутрь и включаю свет. Вместе с лампами запускается механизм, перемещающий туши. Крюки быстро движутся, сталь гремит, моторы кричат. Наконец, вижу Василия; он мелькает среди замерзших туш и двигается ко мне.
— Идем? — спрашиваю я встревожено. Времени все меньше.
Он молчит. Замечаю, что не вижу его ног, только тело. И шагов совсем не слышно. Прохожу дальше, моторы резко замирают, но цепи по инерции продолжают двигаться. Туши и пустые крюки мелькают мимо, а я не торопясь прохожу дальше.
— Ты что-то нашел? — снова спрашиваю взволнованно.
Делаю еще пару шагов вперед и замираю. Охранник повис на одном из крюков. Острие выглядывает прямо из его рта, глаза широко раскрыты, по шее льется водопад крови. Он еще жив и тихо хрипит, ноги болтаются как у марионетки, глаза носятся как сумасшедшие, в поисках спасения. Руками он пытается схватиться за цепь, но не дотягивается. Смотрю на него и не понимаю своих чувств. По ушам что-то бъет.
У дверей раздается гудение работающего шнека, словно мясорубка где-то рядом. Странно, ведь она совсем не рядом. До цеха еще минимум метров тридцать. Поворачиваюсь к выходу и не могу оторвать глаз. В коридоре точно кто-то есть. Скрежет, громыхание, щелкание, металлический гул. Неужели, полиция уже здесь? Тревожно сглатываю. Шум становится все ближе.
Большой, жестяной контейнер выглядывает из-за угла. Колеса гремят, спотыкаясь об стыки плит на полу. Она заворачивает в холодильную и едет прямо на меня. Голова кружится. Я снова слышу шум шнека. В глазах темнеет. С трудом удерживаю равновесие.
Контейнер останавливается в метре от меня. Свет гаснет ровно на секунду, затем снова загорается, еще ярче чем прежде. Лампы у потолка гудят от перенапряжения.
Отталкиваю контейнер в сторону и, осторожно, не спеша, подхожу к дверям. Выглядываю из холодильной, как мышка. Никого нет. Внимательно осматриваюсь, вслушиваюсь: точно никого. Внимание привлекает пол, он весь в царапинах, будто по нему тащили что-то очень тяжелое. Были ли они ту раньше? Кажется, сине-красный маячок снова мигнул в окне. Этот свет будто холодное ведро на голову. Теперь времени точно нет. Быстро бегу обратно в холодильник и скидываю еще живого охранника в контейнер. Он больше не шевелится, но моргает глазами и мычит. Еле-еле сдвигаю контейнер с места. Какой же он тяжелый! Пока качу его по узким коридорам, Василий внутри стонет, как корова на бойне. Раздражает. Они же могу услышать! Прибавляю шагу.
— Так надо, Вась, — говорю я ему. — Потерпи!
Врываюсь в свой цех, закатываю контейнер на подъемник. Дай Бог мне знать, как им пользоваться. Тыкаю кнопки наугад, вилка подъемника поднимается, контейнер падает вниз и переворачивается. «Черт, черт, черт» — выпрыгиваю наружу и ношусь вокруг упавшего контейнера. Василий частично на полу, стонет и хрипит. Пробую затолкать его обратно, но тщетно. Он слишком тяжелый!
Шнек мясорубки прокручивается. Она говорит. Да, она права. Иначе никак. Бегу к столам и выбираю самый большой нож. Стыдно признаться, работаю в мясном цеху, но ни разу не резал мясо. Еще и такое большое. Мотор мясорубки включается. Она жаждет его. Она голодна. Это мой долг.
Не медлю больше ни секунды, резким ударом отделяю руку, швыряю в мясорубку, затем ногу, куски живота. Руби вирищит от радости. Ей вкусно, а мне приятно. По лицу сама собой расползается улыбка. От одной лишь мысли о том, что ей хорошо, у меня все внутри горит. Продолжаю наносить удары, отделяя куски. Охранник же продолжает кряхтеть. Как же раздражает. Как можно портить такой момент криками? Неужели нельзя просто потерпеть пять минут? Не выдерживаю, следующий удар тесака прилетает прямо ему между глаз. Наконец-то тишина. Покой. Лишь стоны моей крошки. Слушал бы их вечно, каждый день, на повторе.
Сам не замечаю того, как от Василия больше ничего не остается. Лишь лужа крови и крюк. Утирая лоб рукой, подхожу к чаше для фарша. Она пуста.
Семенов
Ночью я плохо спал. Слишком перевозбудился, все мысли заполонила Руби. Сердце стучало как сумасшедшее каждый раз, как я представлял ее. Этот металлический блеск, тяжелый запах, скрипы, лязги. Жалею, что не остался на ночь рядом с ней. Так хочу слышать стоны ее механизмов постоянно. Может, сегодня так и сделаю. Теперь никто не сможет мешать нашему счастью. А каждый, кто хотя бы попытается — будет отправлен в ее недра!
Сегодня на смене другой охранник, повезло, он нам точно не помеха, ведь ничего не знает. И никто не заметит пропажи первого. По крайней мере, пока что. А потом, подумают, что ушел в очередной запой. Или зажор. Хотя Руби все равно встревожена. Говорит держать ухо в остро, ведь они могли общаться между собой.
Сердце замирает, когда вижу в дверях цеха Семенова. Я совершенно забыл о его существовании. Он смотрит на меня как коршун. Глаза впали, кожа синюшная, губы обкусаны. Он молчит, но не сводит глаз. Делаю вид, что не замечаю этого, но на самом деле я в ужасе. Семенов тоже все знает, как знал охранник. Это проблема.
Во время обеда он зовет выйти покурить. На: «Не курю», отмахивается. Так и быть, иду за ним, с ее разрешения, конечно же. Сжимаю в кармане перочинный нож, что взял из дома на всякий случай. Если что — я не побоюсь воткнуть его в тупую голову Семенова!
Он садится на лавку у курилки и долго молчит, смотря в пустоту. Я же не решаюсь сесть рядом и стою у края скамьи. Выжидаю, что он что-то выкинет. Может, у него тоже нож? Или телефон? Или это и вовсе засада. От тревоги на лбу выступают капли пота, а голова начинает кружиться. Если он продолжит молчать, то клянусь, ударю первым. Уши закладывается, звуки стали раз в десять тише, слышу лишь фантомный металлический стук. Веко на левом глазу дергается.
— Ты как? — наконец начинает говорить Семенов. Меня выбирает из транса.
— Хорошо, — отвечаю с осторожностью.
Он закрывает лицо руками и проводит ими вверх-вниз, будто умывается. Снова молчит, смотрит туда-сюда. Сжимаю в кармане нож все сильнее, палецы болят от напряжения.
— Я с позавчера ни разу глаз не сомкнул. Все эта тварь чудится. — Семенов бросает на меня взгляд.
— Какая тварь? — спрашиваю удивленно.
— Мясорубка, твою мать! — Он чуть ли не подпрыгивает с места. — Клянусь, я ее скрипы слышу прямо внутри головы! Этот гул, хруст… — Опустив руки, Семенов снова уставился в пустоту. — Этот скрип. Мне кажется, будто даже слышу в этих шумах голос.
— Какой голос?
— Тонкий такой. Женский. Прямо в этом гуле мотора слышу: « Есть. Есть…». Будто эта машина жрать просит.
Громко сглатываю. Вскипаю от ревности. Не могу в это поверить. Он тоже слышит. Какой право он имеет ее слышать?
— Страшно мне, Лех. Я это везде слышу. Тут, в машине, дома… Жрать, жрать, жрать, — продолжает Семенов. — Жена дочку вчера привезла, а я даже улыбнуться не смог. В голове лишь этот гул.
С трудом сдерживаюсь от того, чтобы закричать. Он слышит ее голос! Только я могу его слышать, только я могу им наслаждаться! Как она посмела с ним разговаривать! Когда я все делаю ради нее!
— Леш, — Семенов вскакивает с места и хватает меня за плечи. — В эту машину демон вселился. Нечисть. Сатана. Она же была выключена!
От обиды сжимается горло. Не слушаю его вовсе.
— Давай, — не унимается Семенов. — После смены. Разберем ее. До винтика. Я воды святой принес. Изгонем этого беса! Я ведь знаю, ты тоже все это слышишь! Слышишь же?! Я видел, как ты смотришь на эту машину!
После смены… Он тоже ходит к ней? Да. Да! Как я не замечал. Как он касался ее, как разговаривал. Они давно вместе. Вместе за моей спиной. Ну нет, просто так не сдамся. Не отдам ее. Руби только моя.
— Давай, — отвечаю, скрипя зубами. — После смены.
Весь оставшийся день сижу в своем уголке и не могу поверить в это все.
Все идет как всегда. Никто не спрашивает про мастера, как удалось починить машину. Всем все равно.
Один из работников поднимает с пола кусочек мяса и почему-то подносит к носу. Его лицо хмурится, он передает этот кусок другу. Тот так же нюхает и хмуриться. У меня перехватывает дыхание. Неужели плохо убрал?
Оба мужчины жмут плечами и кусок отправляется в мусорку. Я успокаиваюсь, но тут же слышу озабоченное шипение. Киваю.
Во время обеда заходит охранник, что-то спрашивает у главного, тот мотает головой, дергает бровями. Уходя, охранник косится на меня, а затем и начальник смотрит как-то странно, с прищуром. Если они узнают о том, что было вчера, нас с Руби разлучат. Нельзя этого допустить. Нельзя. Ладони сами сжимаются в кулаки. Нужно что-то быстрее делать.
С трудом дожидаюсь конца смены. Мне до ужаса страшно от этих мыслей. Замечаю все больше косых взглядов. От этого встают волосы дыбом. Может, они уже все знают? И на входе уже стоит машина, которая заберет мою любимую на свалку? Нет. Нет. Нет. Подхожу к ней, мышцы дрожат от волнения.
— А если не получится? — шепчу я.
— Получится, — отвечает она настоящими словами, а не гулом мотора.
Удивленно оглядываюсь. От радости чуть ли не лопается сердце. Страх и волнение вмиг исчезают, теперь я больше чем уверен, что всё, что мы задумали — правильно. Все ради любви. Все ради нашего с Руби счастья.
Как только все здание снова погружается в тишину, а за окнами темнеет, я выхожу из цеха с довольной улыбкой. План идеален. Она такая умная.
Подхожу к стойке охраны. Василий спрятался от меня за газетой и не обращает никакого внимания. Вижу на столе рядом телефонную трубку, снятую с рычага. Зачем? Кому он звонил? У меня дергается глаз от этих мыслей. А что, если уже поздно? Если он уже вызвал полицию?
Охранник опускает газету ниже и кидает на меня вопросительный взгляд.
— Серьезно ты Семенову вчера навалял, — хохочет он. — Аж на работу не вышел. — Он встряхивает газету и снова прячется за ней. — Что не поделили?
Я молчу, не сводя глаз с телефонной трубки. Напрягаю все нутро, чтобы услышать, о чем шепчет телефон, но он молчит. Почему? Он с ними за одно? Все с ними заодно. Все против нашей любви.
Из груди вырывается нервный смешок, и я снова вижу жирное от масла лицо охранника. Он замечает мой взгляд на телефоне, странно хмыкает, вешает трубку обратно.
— Какое твое дело, Лех? — говорит он недовольно. — Не люблю я, когда в ночи звонят по всякой фигне…
Конечно. Не любит. С трудом натягиваю улыбку. Бегло оглядываю его будку через окошко. Замок на двери закрыт изнутри — мне не пройти. Стекло на окнах слишком толстое — не разбить. От чего такая предосторожность? Не от меня ли? Руби права, он все знает и подыгрывает, пока ждет полицию. Нужно его выманить.
— Поможешь мне стол передвинуть? — спрашиваю я. Уверен, что он не откажет. Какие могут быть причины отказать, если только он не ждет полицию?
— А сам не справишься?
Он точно все знает.
— Не получается. Ты сильнее меня, чего бояться?
— Бояться? — переспрашивает он с насмешкой. — Бояться. — Повторяет он и встает со старого офисного стула. — Ну, пойдем, посмотрим. Что там за стол такой страшный.
Стул под ним радостно выдыхает, как только Василий встает. Швырнув газету в угол каморки, охранник открывает дверцу и с трудом протискивается в узкий проход. Покачиваясь из стороны в сторону, охранник обходит будку вокруг и подходит ко мне. Какой же он оказывается огромный. На голову выше и шире раза в три. Сомнения вновь одолевают, смогу ли?
— Сможешь, — слышу я из коридора голос Руби.
Пугаюсь и оборачиваюсь назад, а затем снова к Василию. Он же тоже слышал! Тревожно мотаю головой и нервно усмехаюсь.
— Сквозняк, наверное, — улыбаюсь я. — Послышится всякое.
Василий стоит и смотрит на меня, приподняв одну бровь.
— Странный ты, Лех, — говорит он. — Показывай, где стол.
Его уши настолько заросли серой и волосами, что он ничего не услышал! Как я рад, Боже, как я рад! Быстро веду его в свой цех. Нужно спешить! Кажется, я уже вижу, как мигают сине-красные маячки в окнах. Василий еле идет, с трудом переставляя ногу на ногу, а потом и вовсе останавливается посередине пути.
— Какие же эти коридоры длинные! — возмущается он и достает пачку сигарет. — Погоди, перекур.
Он зажигает спичку, подпаливает сигарету и облокачивается на обшарпанную стену. Специально тянет время. Специально. Думает, что я дурак, не вижу этого. Ладони потеют от тревоги.
— Здесь нельзя курить, — говорю я. — Давай потом. На улице.
— Отвали, а, — вздыхает он и отмахивается. — Будешь ныть, сам свой стол потащишь, ясно?
Замолкаю, но в душе паникую. Нутром чую, что полиция уже рядом. Она уже стоит у ворот комбината и только ждет, пока Василий отроет им ворота. Но я не дам ему этого сделать! Не дам!
Он хмыкает, заметно напрягается. На меня даже не смотрит. Его чем-то заинтересовал холодильный блок прямо напротив.
— В ночи жутко выглядит, да? — Он с трудом делает длинную затяжку. Поросшая жиром диафрагма отказывается раскрывать легкие.
Смотрю на двери холодильной. Сквозь окошки видно почти все внутренне убранство: замороженные туши, подвешенные на крюках, слегка покачиваются от дыхания кондиционеров, пустые цепи мотаются из стороны в сторону, слегка звеня, а в самой дали, во тьме, виднеются красные огоньки панели управления, будто глаза каких-то чудовищ. Охранник резко швыряет сигарету в сторону и сводит брови.
— Это еще что? — он выхватывает из кармана фонарик.
Чуть ли не подпрыгиваю от испуга. Что он заметил? Или это отвлекающий маневр? Напрягаю все мышцы и уже готовлюсь давать отпор. Охранник бросается вперед, но не на меня, а в холодильную. Резко распахивая дверь, он громко кричит:
— Кто тут? Лех, вруби свет живо!
Его голос стал таким серьезным и угрожающим, что мне стало не по себе. Теряюсь и замираю на месте, тут же забыв о его просьбе. Василий бросается вглубь холодильника, подсвечивая путь фонариком, вытянув одну руку вперед, сложив пальцы пистолетом: «Стой, стрелять буду!». Вдали холодильника загремели цепи, нечто и вправду носилось между туш.
Василий бесстрашно бегает следом за тенью, то и дело, врезаясь в замороженные тела и путаясь в пленке. Я лишь наблюдаю, стоя в дверях. Еще несколько раз Вася крикнул мне про свет, но почему-то, я даже не могу пошевелиться. Цепи звенят, крюки качаются, красные огни-глаза то и дело пропадают из виду. Две тени: одна тонкая, вторая толстая, носятся туда-сюда. Василий кричит, угрожает, ругается. Его дахание становится все тяжелее и тяжелее, шаг замедляется. Некто же продолжает быстро перемещаться по холодильнику, не сбавляя скорости. Оно словно летает, а не бегает, цепляясь за крюки и цепи, как за лианы.
В конце концов, Василий остановился, чтобы перевести дыхание. Я его не вижу, но за то прекрасно слышу тяжелые вздохи где-то справа. Свет фонарика поднимается к потолку.
— Так ты тут? — говорит Василий и роняет фонарь.
Больше ничего не слышу. Ни вздохов, ни кряхтения, ни звона цепей. Даже кондиционер перестал дуть.
— Вась? — спрашиваю я. —Василий? — окликиваю еще раз через минуту.
Никто не отзывается. Захожу внутрь и включаю свет. Вместе с лампами запускается механизм, перемещающий туши. Крюки быстро движутся, сталь гремит, моторы кричат. Наконец, вижу Василия; он мелькает среди замерзших туш и двигается ко мне.
— Идем? — спрашиваю я встревожено. Времени все меньше.
Он молчит. Замечаю, что не вижу его ног, только тело. И шагов совсем не слышно. Прохожу дальше, моторы резко замирают, но цепи по инерции продолжают двигаться. Туши и пустые крюки мелькают мимо, а я не торопясь прохожу дальше.
— Ты что-то нашел? — снова спрашиваю взволнованно.
Делаю еще пару шагов вперед и замираю. Охранник повис на одном из крюков. Острие выглядывает прямо из его рта, глаза широко раскрыты, по шее льется водопад крови. Он еще жив и тихо хрипит, ноги болтаются как у марионетки, глаза носятся как сумасшедшие, в поисках спасения. Руками он пытается схватиться за цепь, но не дотягивается. Смотрю на него и не понимаю своих чувств. По ушам что-то бъет.
У дверей раздается гудение работающего шнека, словно мясорубка где-то рядом. Странно, ведь она совсем не рядом. До цеха еще минимум метров тридцать. Поворачиваюсь к выходу и не могу оторвать глаз. В коридоре точно кто-то есть. Скрежет, громыхание, щелкание, металлический гул. Неужели, полиция уже здесь? Тревожно сглатываю. Шум становится все ближе.
Большой, жестяной контейнер выглядывает из-за угла. Колеса гремят, спотыкаясь об стыки плит на полу. Она заворачивает в холодильную и едет прямо на меня. Голова кружится. Я снова слышу шум шнека. В глазах темнеет. С трудом удерживаю равновесие.
Контейнер останавливается в метре от меня. Свет гаснет ровно на секунду, затем снова загорается, еще ярче чем прежде. Лампы у потолка гудят от перенапряжения.
Отталкиваю контейнер в сторону и, осторожно, не спеша, подхожу к дверям. Выглядываю из холодильной, как мышка. Никого нет. Внимательно осматриваюсь, вслушиваюсь: точно никого. Внимание привлекает пол, он весь в царапинах, будто по нему тащили что-то очень тяжелое. Были ли они ту раньше? Кажется, сине-красный маячок снова мигнул в окне. Этот свет будто холодное ведро на голову. Теперь времени точно нет. Быстро бегу обратно в холодильник и скидываю еще живого охранника в контейнер. Он больше не шевелится, но моргает глазами и мычит. Еле-еле сдвигаю контейнер с места. Какой же он тяжелый! Пока качу его по узким коридорам, Василий внутри стонет, как корова на бойне. Раздражает. Они же могу услышать! Прибавляю шагу.
— Так надо, Вась, — говорю я ему. — Потерпи!
Врываюсь в свой цех, закатываю контейнер на подъемник. Дай Бог мне знать, как им пользоваться. Тыкаю кнопки наугад, вилка подъемника поднимается, контейнер падает вниз и переворачивается. «Черт, черт, черт» — выпрыгиваю наружу и ношусь вокруг упавшего контейнера. Василий частично на полу, стонет и хрипит. Пробую затолкать его обратно, но тщетно. Он слишком тяжелый!
Шнек мясорубки прокручивается. Она говорит. Да, она права. Иначе никак. Бегу к столам и выбираю самый большой нож. Стыдно признаться, работаю в мясном цеху, но ни разу не резал мясо. Еще и такое большое. Мотор мясорубки включается. Она жаждет его. Она голодна. Это мой долг.
Не медлю больше ни секунды, резким ударом отделяю руку, швыряю в мясорубку, затем ногу, куски живота. Руби вирищит от радости. Ей вкусно, а мне приятно. По лицу сама собой расползается улыбка. От одной лишь мысли о том, что ей хорошо, у меня все внутри горит. Продолжаю наносить удары, отделяя куски. Охранник же продолжает кряхтеть. Как же раздражает. Как можно портить такой момент криками? Неужели нельзя просто потерпеть пять минут? Не выдерживаю, следующий удар тесака прилетает прямо ему между глаз. Наконец-то тишина. Покой. Лишь стоны моей крошки. Слушал бы их вечно, каждый день, на повторе.
Сам не замечаю того, как от Василия больше ничего не остается. Лишь лужа крови и крюк. Утирая лоб рукой, подхожу к чаше для фарша. Она пуста.
Семенов
Ночью я плохо спал. Слишком перевозбудился, все мысли заполонила Руби. Сердце стучало как сумасшедшее каждый раз, как я представлял ее. Этот металлический блеск, тяжелый запах, скрипы, лязги. Жалею, что не остался на ночь рядом с ней. Так хочу слышать стоны ее механизмов постоянно. Может, сегодня так и сделаю. Теперь никто не сможет мешать нашему счастью. А каждый, кто хотя бы попытается — будет отправлен в ее недра!
Сегодня на смене другой охранник, повезло, он нам точно не помеха, ведь ничего не знает. И никто не заметит пропажи первого. По крайней мере, пока что. А потом, подумают, что ушел в очередной запой. Или зажор. Хотя Руби все равно встревожена. Говорит держать ухо в остро, ведь они могли общаться между собой.
Сердце замирает, когда вижу в дверях цеха Семенова. Я совершенно забыл о его существовании. Он смотрит на меня как коршун. Глаза впали, кожа синюшная, губы обкусаны. Он молчит, но не сводит глаз. Делаю вид, что не замечаю этого, но на самом деле я в ужасе. Семенов тоже все знает, как знал охранник. Это проблема.
Во время обеда он зовет выйти покурить. На: «Не курю», отмахивается. Так и быть, иду за ним, с ее разрешения, конечно же. Сжимаю в кармане перочинный нож, что взял из дома на всякий случай. Если что — я не побоюсь воткнуть его в тупую голову Семенова!
Он садится на лавку у курилки и долго молчит, смотря в пустоту. Я же не решаюсь сесть рядом и стою у края скамьи. Выжидаю, что он что-то выкинет. Может, у него тоже нож? Или телефон? Или это и вовсе засада. От тревоги на лбу выступают капли пота, а голова начинает кружиться. Если он продолжит молчать, то клянусь, ударю первым. Уши закладывается, звуки стали раз в десять тише, слышу лишь фантомный металлический стук. Веко на левом глазу дергается.
— Ты как? — наконец начинает говорить Семенов. Меня выбирает из транса.
— Хорошо, — отвечаю с осторожностью.
Он закрывает лицо руками и проводит ими вверх-вниз, будто умывается. Снова молчит, смотрит туда-сюда. Сжимаю в кармане нож все сильнее, палецы болят от напряжения.
— Я с позавчера ни разу глаз не сомкнул. Все эта тварь чудится. — Семенов бросает на меня взгляд.
— Какая тварь? — спрашиваю удивленно.
— Мясорубка, твою мать! — Он чуть ли не подпрыгивает с места. — Клянусь, я ее скрипы слышу прямо внутри головы! Этот гул, хруст… — Опустив руки, Семенов снова уставился в пустоту. — Этот скрип. Мне кажется, будто даже слышу в этих шумах голос.
— Какой голос?
— Тонкий такой. Женский. Прямо в этом гуле мотора слышу: « Есть. Есть…». Будто эта машина жрать просит.
Громко сглатываю. Вскипаю от ревности. Не могу в это поверить. Он тоже слышит. Какой право он имеет ее слышать?
— Страшно мне, Лех. Я это везде слышу. Тут, в машине, дома… Жрать, жрать, жрать, — продолжает Семенов. — Жена дочку вчера привезла, а я даже улыбнуться не смог. В голове лишь этот гул.
С трудом сдерживаюсь от того, чтобы закричать. Он слышит ее голос! Только я могу его слышать, только я могу им наслаждаться! Как она посмела с ним разговаривать! Когда я все делаю ради нее!
— Леш, — Семенов вскакивает с места и хватает меня за плечи. — В эту машину демон вселился. Нечисть. Сатана. Она же была выключена!
От обиды сжимается горло. Не слушаю его вовсе.
— Давай, — не унимается Семенов. — После смены. Разберем ее. До винтика. Я воды святой принес. Изгонем этого беса! Я ведь знаю, ты тоже все это слышишь! Слышишь же?! Я видел, как ты смотришь на эту машину!
После смены… Он тоже ходит к ней? Да. Да! Как я не замечал. Как он касался ее, как разговаривал. Они давно вместе. Вместе за моей спиной. Ну нет, просто так не сдамся. Не отдам ее. Руби только моя.
— Давай, — отвечаю, скрипя зубами. — После смены.
Весь оставшийся день сижу в своем уголке и не могу поверить в это все.
