Следом за ней показалась и вторая. Нечто закряхтяло, подтянулось. Голова, без кожи и волос, с огромными, непропорционально большими, белыми глазами, выглянула из-за двери. Покачиваясь, как игрушка-болванчик, существо медленно осмотрелось. Оно пучило глаза, узкие зрачки внимательно изучали каждый угол зала. Длинная рука вытянулась еще дальше. Красное тело вползло в цех. Оно все состояло из перемолотого мяса, кусков костей, шерсти, волос. Существо двинулось вперед, и следом за ним в цех вползла мясорубка. Как черепаха из фарша с панцирем-мясорубкой, оно поползло вперед, оставляя после себя широкие царапины на полу. Оно ползло и мотало головой, продолжая осматриваться, не естественно крутила шеей, суставы на руках выгибались в обратную сторону. Зубы, состоящие из обломков костей, щелкали. Нечто хваталось липкими ладонями за кафельный пол, подтягивала стальное тело, и пискляво кряхтело. На вдохах пищало, на выдохах рычало.
Не в силах больше задерживать дыхание, Борис невольно дернулся, задев ногой одну из посудин в шкафу. Нечто тут же обернулось на звук и застыло. Белые, круглые глаза тут же уставились на шкаф для посуды. Рука из фарша шлепнулась на пол и прилипла к кафелю. Существо прошипело. Мясорубка сдвинулась с места. Крехтя и стоная, оно поползло прямо к шкафу. Борис со всех сил зажмурил глаза. Тяжелое дыхание нечто становилось все ближе. Металлические детали мясорубки заскрипели, мотор запустился, запахло жженой проводкой. Шнек сдвинулся, захрустел и закрутился так быстро, что раскалился стержень. Запахло жженой сталью. Мясорубка ревела, как демоническая машина, дымилась, визжала. Борис вжался в колени лбом и задрожал как мальчишка. Он сложил ладони над головой, губы сами стали шептать молитвы. Вибрация от мотора мясорубки заставило тумбу дрожать, посуда внутри запрыгала по полкам, часть повалилась вниз, дальняя дверца распахнулась. Нечто завизжало, стало ползти быстрее, громко шлепая мясными руками по плитке.
Что-то попало в шнек. Хруст, чавканье, хлопки, скрежет. Моторы заглохли, скрип умолк. Настала практически мертвая тишина, от чего стало еще страшнее. Сердце сжалось так сильно, что кажется, чуть не лопнуло. Затем еще раз и еще. Последний удар, и оно замерло навсегда.
Чайник
Снова дома. Так быстро бежал, что и не помню дороги. Перед глазами до сих пор стоит то нечто из недр мясорубки. Кажется, я до сих пор слышу его скрипучее дыхание прямо где-то за спиной. Оно всегда было там? Его голос я слышал все это время? Было ли оно там вовсе? Может, я сошел с ума?
Замираю посереди маленькой прихожей, в какой раз уже кошусь на дверные замки. Страшно, как никогда страшно. В подъезде что-то скрипнуло, треснуло. Капля пота уперлась в левую бровь, волосы встали дыбом. Забываю, как дышать. Снова скрип. С трудом сглотнув огромный ком, все же решаюсь заглянуть в глазок. Каждый раз, когда сердце ударяет меня изнутри, в глазах темнеет. Малюсенькими шажками приближаюсь к двери. В ботинках хлюпает пот. Тихо, беззвучно отодвигаю затворку глазка, прислоняюсь к нему глазом, но не могу его открыть. Ужас склеил веки. Стою как статуя, без единого движения. Кажется, как только я разожму веко, то увижу это красное лицо без кожи. Кровавое, склизкое, с белыми точками и прожилками.
Часы тикают уже очень долго. Кажется, прошла уже целая вечность. Все же открываю глаз, с которого тут же вытекает огромная слеза. Вижу пустую, выкрашенную в зеленый цвет, лестничную клетку. Справа дверь, слева дверь. Лестница вверх, лестница вниз. Небольшое окошко на площадке ниже. За ним глубокая ночь, стекло мокрое, от осеннего дождя, а с краю прилип желтый лист клена.
Клянусь, что я по-прежнему слышу этот скрип. Что-то где-то медленно тащится, волочится по бетонным ступенькам. Совсем рядом. Совсем близко. Буквально прямо у двери. Или за спиной. Резко оборачиваюсь, дыхание спирает. Никого. Пусто. С этого места вижу практически все комнаты своей маленькой квартиры. За окнами ночь. Дверь ванной закрыта снаружи на щеколду. На кухне темно, в спальне тоже. Вжимаюсь в дверь спиной. Каждая тень в этой тьме кажется монстром из мясорубки. Загорается красный огонек на чайнике, я подпрыгиваю на месте от испуга. Он снова говорит со мной! Бегу к нему, позабыв обо всем, как к спасительному кругу. Чайник тихо шуршит, закипая.
— Помоги мне! — кричу ему.
Чайник всегда знал, что делать. Я так часто бегал к нему за советами, что сбился со счета. Гений из пластика и нагревательной пластины. Уверен, что и сейчас он знает, как мне спрятаться от чудовища. Хватаю его руками, не смотря на жар, и трясу от отчаянья. Вода булькает, огонек мигает. Он смеется. Насмехается, злобно, совсем не как друг. «Увидел без одежды и разлюбил? Завяли помидоры? Превратилась в тыкву?»: злорадствует он.
— Почему ты так говоришь? — я почти что плачу.
Он мигает своим индикатором еще раз и замолкает. Не понимаю. Совершенно не понимаю и хватаюсь за волосы. Меня трясет, вся рубашка мокрая насквозь от ледяного пота. В окно что-то врезается, падаю на пол, закрыв голову руками.
Птица. Воробей врезался в окно и сейчас топчется по карнизу, с трудом переставляя лапки. Он мокрый, перья превратились в тонкие веточки, с клюва стекает капелька крови. Дождь усиливается, ветер свистит. Воробей цепляется крошечными коготками за металлический карниз, но без толку. Птичка срывается вниз.
Чайник вновь зажигает свой огонек, вода начинает бурлить. Сквозь свой механический хохот, он говорит: « Корми— корми свою любовь. Корми— корми!».
— Нет. — Язык с трудом поворачивается. — Не буду. Больше не буду.
Он опять смеется, еще злее, еще надменнее. Свет на кухне включается сам, на мгновение ослепляя. Что-то хлопает, стукает, щелкает со всех сторон. Открываю глаза и вижу как холодильник хлопает дверью и хохочет, чайник щелкает выключателем, бурля от смеха, микроволновка стучит рычагом, плита трещит всеми комфорками. За стеной заливается стиральная машинка, шлепает дверцей, выплевывается и втягивает лоток для порошка. Краны раскручиваются и закручиваются, телевизор включил канал с юмором и насмехается, настоящим человеческим хохотом. Звонит телефон, разрывается дверной звонок.
Корми! Корми! Корми! Корми! Корми! Корми! Корми! Корми!
Расследование
Утром я снова на КПП. Охраны нет, вокруг суета. Народу так много, что чувствую себя посереди какого-то рынка, а не комбината. На входе стоит пара машин полиции и одна скорая. Несколько дней назад, я бы бежал прочь, увидев их, сейчас же наоборот, радуюсь. Может, они смогут мне помочь. Нужно рассказать все, что я знаю, о мастере, Семенове и твари внутри мясорубки.
Протискиваюсь сквозь толпы работников-зевак. Все они встревожены. Бухгалтерши собрались стайкой в углу и кричат, словно чайки:
— Допился! Белку поймал! Причудилось чего, вот и инфаркт.
— Кто?! Боря? Да он в жизни ни капли даже не лизнул!
— Значит, вчера лизнул! С непривычки и снесло крышу. С чего бы еще он в шкаф полез?
— До Васи еще дозвониться не можем какой день.
Иду дальше, мимо проносятся медики с носилками, накрытыми белой простыней. Мысленно связываю сплетни бухгалтерш с увиденным. От Семенова ничего не осталось, от мастера тоже. На носилках очевидно Борис, по силуэту под простыней понятно, что он целый. Значит, дело не в мясорубке?
Бреду дальше по коридорам, расталкивая людей. Чем ближе я подхожу к цеху, тем больше их становится, приходится буквально протискиваться между ними.
— Да куда ты щемишься? — возмущается кто-то. — Уборщик сегодня точно не нужен, иди домой! Не до тебя там.
Не слушаю его, лезу дальше. Наконец, уже вижу до боли знакомые двери с маленькими окошками. Только моя рука касается стальной ручки, как двери сами открываются. В проходе замирает высокий мужчина в форме, а за ним, как за стеной, начальник производства.
— Понятно, — вздыхает следователь.
Его глаза уставшие, безжизненные, вид потрепанный, серый. В руках он держит планшет с бумагами, где не написано ни единой строчки. В его хмуром взгляде читается, что ему вовсе нет дела до происходящего. Глубокие вдохи, плотно сжатые губы, он с трудом сдерживает зевоту.
Что будет, если я скажу ему, что вижу монстра в мясорубке? Он поверит? Станет разбираться? Обязан разобраться! Мысленно подбираю слова, губы отказываются шевелиться. Следователь кидает на меня скучающий взгляд, и собирается уходить. Это мой единственный шанс. Руки потеют. Нужно все рассказать. Абсолютно все. Раскрыв рот, набираю полную грудь воздуха, а затем резко сжимаю зубы так плотно, как только могу.
Что я ему расскажу?! То, как кинул охранника в мясорубку по частям? Как следом отправил туда Семенова? Ради того, чтобы «накормить» машину? Потому что любил ее? А потом оказалось, что она одержима? Бред. Полный бред. Отказываюсь верить, что это вообще было. Что я сам это делал по своей же воле. Как до такого могло дойти? Меня трясет.
— Может, украсть хотели? Да по пути что-то не поделили? — Голос начальника.
— Может быть и такое, — без интереса отвечает следователь.
Прохожу в цех, с трудом передвигая ноги. Там так же много народу, как и в коридоре, только к рабочим добавились еще несколько человек из полиции. Но не это меня волнует, совсем не это. Прямо посередине цеха стоит мясорубка. От стены, где она всегда стояла, тянутся белые царапины, глубокие, где-то кафель и вовсе треснул от перенапряжения. Вокруг кровь, судмедэксперты собирают из каждой лужицы образцы ватными палочками. Мой тесак валяется в пакете возле мясорубки. Кругом вспышки от фотоаппаратов, перешептывания, шмыганья. «Ничего не трогайте, пожалуйста! Выйдите все!» — кричит один из следователей, но никто не слушает.
— … Борька с Семеновым подрались. И первый второго ножом забил и в мясорубке перекрутил…
— А зачем в ящике спрятался?
— Осознал, наверное. Не знаю…
К горлу подкатывает горечь и тошнота. Смотрю на мясорубку, в глазах все плывет. Жарко, очень жарко. Рубашка мокрая насквозь. Ноги сами волочат меня к ней, и я не могу сопротивляться ее зову. Нечто смотрит на меня сквозь решетку. Не вижу его, но чувствую его взгляд. Кладу ладони на корпус, с глаз льются слезы. Не могу поверить, что испытывал к этой уродливой машине хоть какие-то чувства. Она отвратительна со всех сторон. Кривая, косая, ржавая. Ее устройство так не логично, неправильно, убого. Кошмар любого инженера. Все корпус покрыт пятнами засохшего жира, словно порос желтой, липкой плесенью. Кнопки на панели протерты до мембран, углы сбиты, дно проржавело практически насквозь. А этот запах. От нее воняет гнилью, тухлым мясом, кислым потом, жиром, машинным маслом. Ножи шнека местами обломаны, и так же, ржавые насквозь. Тупые, сточенные. Не понимаю, каким чудом эта машина вовсе могла молоть мясо. Тошнит. Ноги подкашиваются, наклоняюсь вперед, замираю в паре сантиметров от ряда ножей. В ушах звенит. Слышу его шепот. Оно вновь голодное. Просит есть, много. Еще и еще. Мотор несколько раз щелкает, шнек дергается, начинает разгоняться.
Кто-то хватает меня за воротник рубашки и оттягивает назад. Отлипаю от корпуса мясорубки, падаю на пол. Губы хлопают, хватая воздух. Мясорубка включилась, механизмы ревут, из корпуса идет дым. Все вокруг замерли. Выключенный из сети механизм запустился. Металлический удар. Мотор замирает на секунду. Люди молчат. Кто-то выронил что-то из рук, зазвенел кафель. Мясорубка снова запускается, шнек вращается в обратную сторону. Фонтан крови бьет вверх почти до потолка, капли быстро покрывают все пространство цеха.
Паника. Слышу визги и крики, топот, скрипы. Все убегают от адской машины прочь. Я же остаюсь на полу и не могу даже вдохнуть. Сквозь решетку вижу его глаза. Белые, как снег. Закрываю лицо руками, сжимаюсь на полу калачиком. В ушах белый шум. Не слышу ничего больше, кроме него. Металлическая решетка падает на плитку. Адреналин удаляет в голову. Вскакиваю на ноги и убегаю так быстро, как только могу. Врезаюсь в двери, в еще одни. Не смотрю, что вокруг, лишь бегу прямо. Оно меня не достанет. Никогда не достанет.
Я
Стою на балконе, осенний ветер обдувает мокрое от пота лицо. Двери квартиры забаррикадированы и закрыты на все замки. На всякий случай я даже выкинул ключи. Мокрый воздух заполняет легкие как кисель. Дышать тяжело.
Чайник, холодильник и остальные вновь замолчали. Предатели. Они хотят, чтобы я продолжал кормить нечто, а не спасался. Никому больше нельзя доверять. Обломки микроволновки разбросаны по кухне. Детали от холодильника и стиральной машины частично в ванной, частично в спальне. Телевизор и плита валяются под окнами. Оба разбились в дребезги. Смотрю на них сверху и не могу поверить, что все кончилось именно так.
На лице до сих пор застывшая кровь. Капли дождя летят в глаза, но я боюсь их закрыть. На улице тишина, абсолютная. Не слышу даже свиста ветра, хотя ощущаю его порывы. Не слышу, шума дождя, удары капель о металлические карнизы, но вижу всё это. Слышу лишь скрежет металла. Может, я просто сошел с ума? Мама была права, я психопат? Нужно было лечиться тогда, давно, когда она заставляла. Может, и вовсе, не было никакой мясорубки, убийств, чудовища? Касаюсь пальцами своей мокрой щеки и отбрасываю сомнения прочь. Это все было. От мышек до людей. Я собственными руками откормил чудовище.
Не выхожу из дома уже неделю. Боюсь лишний раз выглянуть в окно. Каждую ночь слышу, как оно ползет по этажам, скребется, стонет, скребет бетон зубами. Не хочу такой смерти. Любой другой, но не так. Не перемолотым ржавыми ножами заживо. Просижу в этой квартире до самой смерти, умру от голода, но не в мясорубке.
По квартире передвигаюсь на четвереньках, беззвучно. Ем стухший фарш, что остался от холодильника. Больше нечего. Просто верю, что когда-нибудь оно отстанет от меня, уйдет, найдет себе другую жертву. Пусть съест соседку! Или консьержку, кого угодно, но не меня. Не меня!
Телефон каждый день разрывается от звонков. Трубку не беру, и он отказывается говорить кто там. Может, телефон тоже заодно с мясорубкой? Во время очередного звонка вырываю его вместе с проводами и несу в ванную. Открываю воду. Маленькие пузырьки выходят из трубки и поднимаются наверх. А мог бы просто ответить, кто на том конце провода! Достаю телефон из воды, требую ответов! Он молчит. Снова. Опускаю еще раз. Делаю так до тех пор, пока не перестаю слышать скрипа его платы.
Чувствую изнеможение, все внутренности скручивает. Еще одна ложка тухлого фарша и я просто умру от этой гнилости внутри. Перед глазами все кружится, не узнаю свою квартиру. Всегда тут были эти ужасные обои с цветочками? А пол? Он всегда был такой отвратительно-грязный? Коридор стал длиннее, комнат больше. У меня теперь две ванной? Падаю на кровать без сил. Снова скрежет. Оно все ближе, просит открыть дверь, дергает за ручку, ковыряется в замке. Не открою. Нет.
Мне очень плохо. Не чувствую рук, половину лица. Глаз дергается сам собой, зубы ноют. Замираю, когда слышу голоса с кухни. Чайник что-то рассказывает, кажется, он с кем-то беседует. С кем? С ней?! Вскакиваю на ноги и вбегаю в кухню. Ее там нет. Это Семенов обсуждает с чайником вчерашний ураган. Он пьет чай из моей чашки. Что ж, он гость, надо промолчать. Присаживаюсь рядом с ними на табуретку.
Не в силах больше задерживать дыхание, Борис невольно дернулся, задев ногой одну из посудин в шкафу. Нечто тут же обернулось на звук и застыло. Белые, круглые глаза тут же уставились на шкаф для посуды. Рука из фарша шлепнулась на пол и прилипла к кафелю. Существо прошипело. Мясорубка сдвинулась с места. Крехтя и стоная, оно поползло прямо к шкафу. Борис со всех сил зажмурил глаза. Тяжелое дыхание нечто становилось все ближе. Металлические детали мясорубки заскрипели, мотор запустился, запахло жженой проводкой. Шнек сдвинулся, захрустел и закрутился так быстро, что раскалился стержень. Запахло жженой сталью. Мясорубка ревела, как демоническая машина, дымилась, визжала. Борис вжался в колени лбом и задрожал как мальчишка. Он сложил ладони над головой, губы сами стали шептать молитвы. Вибрация от мотора мясорубки заставило тумбу дрожать, посуда внутри запрыгала по полкам, часть повалилась вниз, дальняя дверца распахнулась. Нечто завизжало, стало ползти быстрее, громко шлепая мясными руками по плитке.
Что-то попало в шнек. Хруст, чавканье, хлопки, скрежет. Моторы заглохли, скрип умолк. Настала практически мертвая тишина, от чего стало еще страшнее. Сердце сжалось так сильно, что кажется, чуть не лопнуло. Затем еще раз и еще. Последний удар, и оно замерло навсегда.
Чайник
Снова дома. Так быстро бежал, что и не помню дороги. Перед глазами до сих пор стоит то нечто из недр мясорубки. Кажется, я до сих пор слышу его скрипучее дыхание прямо где-то за спиной. Оно всегда было там? Его голос я слышал все это время? Было ли оно там вовсе? Может, я сошел с ума?
Замираю посереди маленькой прихожей, в какой раз уже кошусь на дверные замки. Страшно, как никогда страшно. В подъезде что-то скрипнуло, треснуло. Капля пота уперлась в левую бровь, волосы встали дыбом. Забываю, как дышать. Снова скрип. С трудом сглотнув огромный ком, все же решаюсь заглянуть в глазок. Каждый раз, когда сердце ударяет меня изнутри, в глазах темнеет. Малюсенькими шажками приближаюсь к двери. В ботинках хлюпает пот. Тихо, беззвучно отодвигаю затворку глазка, прислоняюсь к нему глазом, но не могу его открыть. Ужас склеил веки. Стою как статуя, без единого движения. Кажется, как только я разожму веко, то увижу это красное лицо без кожи. Кровавое, склизкое, с белыми точками и прожилками.
Часы тикают уже очень долго. Кажется, прошла уже целая вечность. Все же открываю глаз, с которого тут же вытекает огромная слеза. Вижу пустую, выкрашенную в зеленый цвет, лестничную клетку. Справа дверь, слева дверь. Лестница вверх, лестница вниз. Небольшое окошко на площадке ниже. За ним глубокая ночь, стекло мокрое, от осеннего дождя, а с краю прилип желтый лист клена.
Клянусь, что я по-прежнему слышу этот скрип. Что-то где-то медленно тащится, волочится по бетонным ступенькам. Совсем рядом. Совсем близко. Буквально прямо у двери. Или за спиной. Резко оборачиваюсь, дыхание спирает. Никого. Пусто. С этого места вижу практически все комнаты своей маленькой квартиры. За окнами ночь. Дверь ванной закрыта снаружи на щеколду. На кухне темно, в спальне тоже. Вжимаюсь в дверь спиной. Каждая тень в этой тьме кажется монстром из мясорубки. Загорается красный огонек на чайнике, я подпрыгиваю на месте от испуга. Он снова говорит со мной! Бегу к нему, позабыв обо всем, как к спасительному кругу. Чайник тихо шуршит, закипая.
— Помоги мне! — кричу ему.
Чайник всегда знал, что делать. Я так часто бегал к нему за советами, что сбился со счета. Гений из пластика и нагревательной пластины. Уверен, что и сейчас он знает, как мне спрятаться от чудовища. Хватаю его руками, не смотря на жар, и трясу от отчаянья. Вода булькает, огонек мигает. Он смеется. Насмехается, злобно, совсем не как друг. «Увидел без одежды и разлюбил? Завяли помидоры? Превратилась в тыкву?»: злорадствует он.
— Почему ты так говоришь? — я почти что плачу.
Он мигает своим индикатором еще раз и замолкает. Не понимаю. Совершенно не понимаю и хватаюсь за волосы. Меня трясет, вся рубашка мокрая насквозь от ледяного пота. В окно что-то врезается, падаю на пол, закрыв голову руками.
Птица. Воробей врезался в окно и сейчас топчется по карнизу, с трудом переставляя лапки. Он мокрый, перья превратились в тонкие веточки, с клюва стекает капелька крови. Дождь усиливается, ветер свистит. Воробей цепляется крошечными коготками за металлический карниз, но без толку. Птичка срывается вниз.
Чайник вновь зажигает свой огонек, вода начинает бурлить. Сквозь свой механический хохот, он говорит: « Корми— корми свою любовь. Корми— корми!».
— Нет. — Язык с трудом поворачивается. — Не буду. Больше не буду.
Он опять смеется, еще злее, еще надменнее. Свет на кухне включается сам, на мгновение ослепляя. Что-то хлопает, стукает, щелкает со всех сторон. Открываю глаза и вижу как холодильник хлопает дверью и хохочет, чайник щелкает выключателем, бурля от смеха, микроволновка стучит рычагом, плита трещит всеми комфорками. За стеной заливается стиральная машинка, шлепает дверцей, выплевывается и втягивает лоток для порошка. Краны раскручиваются и закручиваются, телевизор включил канал с юмором и насмехается, настоящим человеческим хохотом. Звонит телефон, разрывается дверной звонок.
Корми! Корми! Корми! Корми! Корми! Корми! Корми! Корми!
Расследование
Утром я снова на КПП. Охраны нет, вокруг суета. Народу так много, что чувствую себя посереди какого-то рынка, а не комбината. На входе стоит пара машин полиции и одна скорая. Несколько дней назад, я бы бежал прочь, увидев их, сейчас же наоборот, радуюсь. Может, они смогут мне помочь. Нужно рассказать все, что я знаю, о мастере, Семенове и твари внутри мясорубки.
Протискиваюсь сквозь толпы работников-зевак. Все они встревожены. Бухгалтерши собрались стайкой в углу и кричат, словно чайки:
— Допился! Белку поймал! Причудилось чего, вот и инфаркт.
— Кто?! Боря? Да он в жизни ни капли даже не лизнул!
— Значит, вчера лизнул! С непривычки и снесло крышу. С чего бы еще он в шкаф полез?
— До Васи еще дозвониться не можем какой день.
Иду дальше, мимо проносятся медики с носилками, накрытыми белой простыней. Мысленно связываю сплетни бухгалтерш с увиденным. От Семенова ничего не осталось, от мастера тоже. На носилках очевидно Борис, по силуэту под простыней понятно, что он целый. Значит, дело не в мясорубке?
Бреду дальше по коридорам, расталкивая людей. Чем ближе я подхожу к цеху, тем больше их становится, приходится буквально протискиваться между ними.
— Да куда ты щемишься? — возмущается кто-то. — Уборщик сегодня точно не нужен, иди домой! Не до тебя там.
Не слушаю его, лезу дальше. Наконец, уже вижу до боли знакомые двери с маленькими окошками. Только моя рука касается стальной ручки, как двери сами открываются. В проходе замирает высокий мужчина в форме, а за ним, как за стеной, начальник производства.
— Понятно, — вздыхает следователь.
Его глаза уставшие, безжизненные, вид потрепанный, серый. В руках он держит планшет с бумагами, где не написано ни единой строчки. В его хмуром взгляде читается, что ему вовсе нет дела до происходящего. Глубокие вдохи, плотно сжатые губы, он с трудом сдерживает зевоту.
Что будет, если я скажу ему, что вижу монстра в мясорубке? Он поверит? Станет разбираться? Обязан разобраться! Мысленно подбираю слова, губы отказываются шевелиться. Следователь кидает на меня скучающий взгляд, и собирается уходить. Это мой единственный шанс. Руки потеют. Нужно все рассказать. Абсолютно все. Раскрыв рот, набираю полную грудь воздуха, а затем резко сжимаю зубы так плотно, как только могу.
Что я ему расскажу?! То, как кинул охранника в мясорубку по частям? Как следом отправил туда Семенова? Ради того, чтобы «накормить» машину? Потому что любил ее? А потом оказалось, что она одержима? Бред. Полный бред. Отказываюсь верить, что это вообще было. Что я сам это делал по своей же воле. Как до такого могло дойти? Меня трясет.
— Может, украсть хотели? Да по пути что-то не поделили? — Голос начальника.
— Может быть и такое, — без интереса отвечает следователь.
Прохожу в цех, с трудом передвигая ноги. Там так же много народу, как и в коридоре, только к рабочим добавились еще несколько человек из полиции. Но не это меня волнует, совсем не это. Прямо посередине цеха стоит мясорубка. От стены, где она всегда стояла, тянутся белые царапины, глубокие, где-то кафель и вовсе треснул от перенапряжения. Вокруг кровь, судмедэксперты собирают из каждой лужицы образцы ватными палочками. Мой тесак валяется в пакете возле мясорубки. Кругом вспышки от фотоаппаратов, перешептывания, шмыганья. «Ничего не трогайте, пожалуйста! Выйдите все!» — кричит один из следователей, но никто не слушает.
— … Борька с Семеновым подрались. И первый второго ножом забил и в мясорубке перекрутил…
— А зачем в ящике спрятался?
— Осознал, наверное. Не знаю…
К горлу подкатывает горечь и тошнота. Смотрю на мясорубку, в глазах все плывет. Жарко, очень жарко. Рубашка мокрая насквозь. Ноги сами волочат меня к ней, и я не могу сопротивляться ее зову. Нечто смотрит на меня сквозь решетку. Не вижу его, но чувствую его взгляд. Кладу ладони на корпус, с глаз льются слезы. Не могу поверить, что испытывал к этой уродливой машине хоть какие-то чувства. Она отвратительна со всех сторон. Кривая, косая, ржавая. Ее устройство так не логично, неправильно, убого. Кошмар любого инженера. Все корпус покрыт пятнами засохшего жира, словно порос желтой, липкой плесенью. Кнопки на панели протерты до мембран, углы сбиты, дно проржавело практически насквозь. А этот запах. От нее воняет гнилью, тухлым мясом, кислым потом, жиром, машинным маслом. Ножи шнека местами обломаны, и так же, ржавые насквозь. Тупые, сточенные. Не понимаю, каким чудом эта машина вовсе могла молоть мясо. Тошнит. Ноги подкашиваются, наклоняюсь вперед, замираю в паре сантиметров от ряда ножей. В ушах звенит. Слышу его шепот. Оно вновь голодное. Просит есть, много. Еще и еще. Мотор несколько раз щелкает, шнек дергается, начинает разгоняться.
Кто-то хватает меня за воротник рубашки и оттягивает назад. Отлипаю от корпуса мясорубки, падаю на пол. Губы хлопают, хватая воздух. Мясорубка включилась, механизмы ревут, из корпуса идет дым. Все вокруг замерли. Выключенный из сети механизм запустился. Металлический удар. Мотор замирает на секунду. Люди молчат. Кто-то выронил что-то из рук, зазвенел кафель. Мясорубка снова запускается, шнек вращается в обратную сторону. Фонтан крови бьет вверх почти до потолка, капли быстро покрывают все пространство цеха.
Паника. Слышу визги и крики, топот, скрипы. Все убегают от адской машины прочь. Я же остаюсь на полу и не могу даже вдохнуть. Сквозь решетку вижу его глаза. Белые, как снег. Закрываю лицо руками, сжимаюсь на полу калачиком. В ушах белый шум. Не слышу ничего больше, кроме него. Металлическая решетка падает на плитку. Адреналин удаляет в голову. Вскакиваю на ноги и убегаю так быстро, как только могу. Врезаюсь в двери, в еще одни. Не смотрю, что вокруг, лишь бегу прямо. Оно меня не достанет. Никогда не достанет.
Я
Стою на балконе, осенний ветер обдувает мокрое от пота лицо. Двери квартиры забаррикадированы и закрыты на все замки. На всякий случай я даже выкинул ключи. Мокрый воздух заполняет легкие как кисель. Дышать тяжело.
Чайник, холодильник и остальные вновь замолчали. Предатели. Они хотят, чтобы я продолжал кормить нечто, а не спасался. Никому больше нельзя доверять. Обломки микроволновки разбросаны по кухне. Детали от холодильника и стиральной машины частично в ванной, частично в спальне. Телевизор и плита валяются под окнами. Оба разбились в дребезги. Смотрю на них сверху и не могу поверить, что все кончилось именно так.
На лице до сих пор застывшая кровь. Капли дождя летят в глаза, но я боюсь их закрыть. На улице тишина, абсолютная. Не слышу даже свиста ветра, хотя ощущаю его порывы. Не слышу, шума дождя, удары капель о металлические карнизы, но вижу всё это. Слышу лишь скрежет металла. Может, я просто сошел с ума? Мама была права, я психопат? Нужно было лечиться тогда, давно, когда она заставляла. Может, и вовсе, не было никакой мясорубки, убийств, чудовища? Касаюсь пальцами своей мокрой щеки и отбрасываю сомнения прочь. Это все было. От мышек до людей. Я собственными руками откормил чудовище.
Не выхожу из дома уже неделю. Боюсь лишний раз выглянуть в окно. Каждую ночь слышу, как оно ползет по этажам, скребется, стонет, скребет бетон зубами. Не хочу такой смерти. Любой другой, но не так. Не перемолотым ржавыми ножами заживо. Просижу в этой квартире до самой смерти, умру от голода, но не в мясорубке.
По квартире передвигаюсь на четвереньках, беззвучно. Ем стухший фарш, что остался от холодильника. Больше нечего. Просто верю, что когда-нибудь оно отстанет от меня, уйдет, найдет себе другую жертву. Пусть съест соседку! Или консьержку, кого угодно, но не меня. Не меня!
Телефон каждый день разрывается от звонков. Трубку не беру, и он отказывается говорить кто там. Может, телефон тоже заодно с мясорубкой? Во время очередного звонка вырываю его вместе с проводами и несу в ванную. Открываю воду. Маленькие пузырьки выходят из трубки и поднимаются наверх. А мог бы просто ответить, кто на том конце провода! Достаю телефон из воды, требую ответов! Он молчит. Снова. Опускаю еще раз. Делаю так до тех пор, пока не перестаю слышать скрипа его платы.
Чувствую изнеможение, все внутренности скручивает. Еще одна ложка тухлого фарша и я просто умру от этой гнилости внутри. Перед глазами все кружится, не узнаю свою квартиру. Всегда тут были эти ужасные обои с цветочками? А пол? Он всегда был такой отвратительно-грязный? Коридор стал длиннее, комнат больше. У меня теперь две ванной? Падаю на кровать без сил. Снова скрежет. Оно все ближе, просит открыть дверь, дергает за ручку, ковыряется в замке. Не открою. Нет.
Мне очень плохо. Не чувствую рук, половину лица. Глаз дергается сам собой, зубы ноют. Замираю, когда слышу голоса с кухни. Чайник что-то рассказывает, кажется, он с кем-то беседует. С кем? С ней?! Вскакиваю на ноги и вбегаю в кухню. Ее там нет. Это Семенов обсуждает с чайником вчерашний ураган. Он пьет чай из моей чашки. Что ж, он гость, надо промолчать. Присаживаюсь рядом с ними на табуретку.
