– Если только сам человек… физически находится где-то совсем близко к нам. В этой реальности. И его лимб… просачивается.
Воздух в комнате застыл. Крус молча смотрел на нее несколько секунд, затем отпустил ее плечо и отвел взгляд. – Возможно, – бросил он сквозь зубы. Потом резким движением зажег огонь на кончиках пальцев и направил ладонь в центр комнаты. Пламя, послушное его воле, завихрилось, вырисовывая в воздухе четкий, пульсирующий красный круг. Портал. Круг расширялся, его края мерцали, насыщаясь силой, пока не достиг размеров двери. За ним уже угадывались очертания чужих улиц, смутные тени и движение.
– Ты соединился с его лимбом, – Гвендолин чуть улыбнулась, но в улыбке не было радости, только холодная решимость.
– Идем, – Крус сделал шаг к светящемуся кругу, но Гвендолин резко выставила руку, преграждая ему путь.
– Нет.
– Что? – Оба мужчины, Крус и Гидеон, синхронно повернулись к ней, их лица исказило идентичное непонимание.
– Я должна пойти одна. Сначала.
– Но… ты с ума сошла? – Крус схватил ее за запястье уже по-настоящему жестко. В его глазах вспыхнули не просто раздражение, а настоящая тревога. – Если у тебя появилась эта… связь, то ты для проекций станешь маяком! Мы с Гидеоном можем сканировать пространство, видеть угрозы заранее! Что ты задумала, Гвен? Самоубийственную вылазку?
– Я почувствую их. Раньше, чем они почуют меня, – ее голос звучал низко и ровно, без тени сомнения. Она не отводила взгляд от портала, за которым ветер уже трепал ее волосы, и проявлялись силуэты зданий, силуэты людей, которые не были людьми. – Оружие я раздобуду на месте. Пока я буду осматриваться и искать его след, вы должны работать здесь. Ищите оазисы на карте, вычисляйте узлы. Вестники уже начали охоту. Нам нужно знать точку входа, а не брести наугад. Я вернусь, и тогда мы пойдем вместе. С картой. А не в слепую.
Ее логика была железной. И от этого было еще страшнее. Она предлагала стать разведчиком в неизвестной, враждебной вселенной, где законы физики подчинялись боли одного человека. И делала это не как герой, а как тактик, принимающий неприятное, но необходимое решение.
– Ты подвергаешь себя колоссальному, неоправданному риску, – голос Гидеона звучал сдавленно. Он указывал на портал, за которым уже клубился чужой ветер. – Ты не знаешь топографии, не понимаешь иерархии угроз. Какие проекции безобидны, а какие атакуют мгновенно? Это не тренировка, где за тобой следят датчики!
Она повернула к ним лицо. В ее взгляде не было бравады, только холодная, выверенная серьезность, которая заставила их замолчать.
– Чем больше «нарушителей» входит в лимб одновременно, тем сильнее и быстрее система защиты активизируется. Проекции станут агрессивнее, вестники – внимательнее. Ваша задача сейчас – не идти за мной вслепую, а понять структуру. Найти не точку входа, а точку выхода. Вычислить, как нам оттуда выбраться, чтобы лимб не поглотил нас всех. У нас больше нет времени на коллективные разведки. Мы его и так потеряли.
– Тогда хотя бы… будь чертовски осторожна, – Крус выдавил из себя, сжимая ее плечо. В его глазах горел немой вопрос, на который не было ответа: А если не вернешься?
– Ищите выход, – ее ответ прозвучал как приказ, отданный самой себе. И прежде чем страх или разум могли возобладать, Гвендолин шагнула в пульсирующий красный круг.
Переход был не резким, а плавным и тихим, как погружение в теплую, густую воду. И город, который встретил е теперь, не был пустынным. Он жил. В странном, приглушенном полумраке, где источник света был неясен, по улицам текли потоки машин, сновали силуэты людей, горели неоновые вывески. Звуки были не громкие, будто доносящимися из-за толстого стекла: гул моторов, отдаленные голоса, шепот. Это была пародия на жизнь, точная в деталях, но абсолютно бездушная в своей совокупности. Воздух был насыщен энергией, но не живой — а статичной, зацикленной, как запись на повторе.
Гвен свернула в первый же переулок, прижавшись спиной к шершавой кирпичной стене. Проекции — люди, машины, собаки — двигались мимо, не замечая ее. Но она чувствовала город иначе. Не глазами, а под ребрами — смутным, тревожным давлением, как перед грозой. Это место дышало, и каждый его вдох был отмечен чужими страхами.
За ржавым мусорным контейнером, в глубокой тени, стоял мотоцикл. Не просто транспорт, а знак, подсказка системы. Черный, с блестящими хромированными деталями, он выглядел чужеродным в этой унылой реальности. На сиденье лежал пистолет — тяжелый, холодный, с матовым покрытием, поглощающим свет. Гвен провела пальцами по стволу, ощущая подушечками четкую насечку на рукоятке. Металл был неестественно гладким и холодным, как лед. Она затолкала оружие за пояс, села в седло, и мотоцикл ожил под ней с первого же касания. Двигатель заурчал тихо, почти неслышно, и она тронулась, вынырнув из переулка в поток призрачного уличного движения.
С чего начать? — мысль билась в такт работе мотора. Каждый сновидец прячет самое ценное — или самое болезненное — в охраняемом месте. Банк, сейф, участок, тюрьма… Подсознание обороняет свои тайны. Но сейф может быть везде. Особенно если не знаешь, что ищешь.
Лепестки. Учитель был уверен.
– Так где же вы, черт побери? – прошипела она сквозь зубы, лавируя между почти недвижными автомобилями.
Ответ пришел мгновенно, как будто лимб подслушал ее вопрос. Из-под колес машины, ехавшей впереди, выпорхнул и закружился в потоке воздуха один-единственный, нежно-розовый лепесток. Он был таким же реальным, как пистолет у нее за поясом. Машина, ничем не примечательный седан, продолжила путь, и Гвен, не раздумывая, пошла за ним. Седан вел ее, петляя по полосам, сворачивая в темные переулки, замедляясь и ускоряясь с неестественной плавностью. Наконец он остановился у глухой стены здания, постоял с работающим двигателем несколько секунд, а затем плавно тронулся и растворился в темноте.
Очевидно, это было место. Вокруг царила та же полусонная активность проекций. Никто не вышел ей навстречу. Проекции не помогают. Никогда, — жестко напомнила она себе. Это может быть ловушкой. Иди с открытыми глазами.
Гвен заглушила мотор и огляделась. Однообразные, серые, пыльные фасады. Почему здесь? Справа, почти неотличимая от грязной стены, виднелась неприметная дверь черного хода. Она сошла с мотоцикла, вытащила пистолет и подошла. Ручка, холодная и липкая от городской грязи, поддалась с тихим скрипом. Дверь отворилась, впустив ее внутрь.
Внутри был узкий, полутемный коридор. Воздух пах сыростью, пылью и чем-то еще — сладковатым и неприятным. Единственная лампа на потолке мигала с нерегулярным интервалом, отбрасывая прыгающие тени. Прижимаясь спиной к шершавой штукатурке, Гвен начала продвигаться вперёд, ствол пистолета описывая небольшие дуги перед ней. Подойдя к повороту, она осторожно заглянула в холл.
Просторное помещение было заполнено людьми. Проекции. Они стояли группами, тихо разговаривали, пили кофе из пластиковых стаканчиков, смотрели в телефоны. Все выглядело настолько обыденно, что становилось жутко. На противоположной стороне холла, в стене, зияли двери лифта.
И что теперь? Куда? — мысленно спросила она себя, чувствуя, как капли пота скользят по позвоночнику. Нужно увидеть больше. Подняться.
Убрав пистолет, но не расслабляясь, Гвендолин вышла из укрытия и направилась к лифтам спокойной, уверенной походкой, пытаясь слиться с безликой толпой. Взгляды скользили по ней и тут же отскакивали. Она пока была для них частью фона — статистической погрешностью, а не угрозой. Лифт прибыл почти мгновенно. Кабина была пуста. Двери закрылись, отсекая гул холла.
Только теперь Гвен обратила внимание на панель управления. Вместо привычных цифр на кнопках были выгравированы странные символы, похожие на смесь букв и арифметических знаков. Что это значит? Кодированный доступ? Или просто бред повреждненого сознания?
Выбора не было. Она нажала первую попавшуюся кнопку в верхнем ряду. Кабина вздрогнула и плавно поползла вверх. Остановка. Двери разъехались.
Гвендолин инстинктивно сделала шаг назад. Перед ней снова были черные, ржавые решетки. Но за ними открывался не коридор офиса, а… кухня. Та самая, из детских снов Данте, но теперь она выглядела как место после бойни. Шкафы были распахнуты, посуда разбита и валялась на полу. На столах, стульях, на линолеуме и обоях бурыми, липкими пятнами застыла кровь. Она была везде. И она выглядела свежей.
Холодная волна прокатилась по спине Гвен. Она с силой отодвинула скрипящую решетку и ступила внутрь, подняв пистолет. Тишина здесь была иной — густой, давящей, наполненной незвучащим отзвуком крика. Она прислушивалась, но слышала только собственное учащённое дыхание и навязчивый гул в ушах.
По телу пробежала неконтролируемая дрожь. Она чувствовала энергию этого места — вихрь из страха, боли и слепой, животной ярости, застрявший в этих стенах, как запах. Шаг за шагом, ведомая этим отвратительным внутренним импульсом, она продвигалась вглубь, одновременно ругая себя за то, что не настояла на том, чтобы взять с собой Гидеона с его сканерами. Черт знает, что здесь может материализоваться…
Прижав рукоятку пистолета к влажной от пота щеке, она осторожно выглянула из-за угла, ведущего в столовую.
Картина, открывшаяся ее взгляду, заставила кровь застыть в жилах.
На залитом кровью полу, в неестественной позе, лежала молодая женщина с темными растрепанными волосами. Лицо ее было бледным, глаза закрыты. Над ней, склонившись на коленях, сидел мужчина. Его руки по локоть были в алой крови. Он смотрел на женщину пустым, непонимающим взглядом, будто не в силах осознать, что произошло. В сантиметре от его колена лежал обычный кухонный нож с широким лезвием.
Гвендолин нервно сглотнула комок, вставший в горле. Ее пальцы побелели на рукоятке оружия. Она вышла из укрытия, не в силах оторвать взгляд от этой застывшей сцены насилия. И тут её слух уловил другой звук — тихий, прерывистый, едва слышный всхлип.
Медленно, очень медленно, она повернула голову налево.
Под кухонным столом, прижавшись в самом темном углу, сидел маленький мальчик. Он вцепился в грубую ткань своего черного плюшевого медведя, прижимая игрушку к лицу. Его огромные, наполненные слезами глаза, широкие от ужаса, были прикованы к неподвижной фигуре женщины и к мужчине с окровавленными руками. Он не плакал громко. Он просто тихо сжимался в комок, пытаясь исчезнуть.
Гвендолин стояла, обездвиженная не страхом, а тяжестью обрушившегося понимания. Рот ее был приоткрыт, но звук не шел. Родители мальчика. Отец только что убил мать. И ребенок все видел. Воздух в комнате изменился — он стал вязким, тяжелым, пропитанным не запахом крови, а ее сутью: первичным ужасом, животной яростью и всепоглощающим, детским горем. Это было воспоминание. Но настолько живое, настолько заряженное болью, что оно материализовалось здесь во всех своих ужасающих подробностях. Чье? Ответ был очевиден, но мозг отказывался его принять сразу.
Занавеска на окне, грязная и рваная, слабо колыхнулась. И с потоком внезапно нахлынувшего ветра в столовую влетели, кружась в танце, несколько нежно-розовых лепестков. Они были абсурдны на этом фоне. И абсолютно правдивы. Лепестки. Значит, я на правильном пути. Это его память. Самое сердце боли.
– На что уставился? – голос отца прозвучал не как крик, а как низкое, хриплое рычание, от которого по коже Гвен побежали мурашки. Он заставил ее сфокусироваться. Мужчина уставился на сына, и в его глазах, еще секунду назад пустых, вспыхнула дикая, нерациональная ярость. Энергетика комнаты сгустилась, стала липкой и едкой. – Твоя мать сама во всем виновата! Сама!
– Мамочка… – всхлипнул мальчик, крошечный голосок, полный недоумения и страшной, недетской тоски. Его взгляд, скользнув по отцу, вдруг наткнулся на Гвен. Он замолчал, широко раскрыв глаза. В них был не просто страх, а вопрос, обращенный к ней, незнакомке, появившейся из ниоткуда в самый ужасный момент его жизни.
Отец перехватил этот взгляд. Медленно он повернул голову к Гвендолин. Безумие в его глазах достигло точки кипения, смешавшись с новой мишенью для ярости. Его окровавленная рука потянулась к ножу на полу.
Гвен действовала на автомате. Она направила на него пистолет, хотя часть ее сознания кричала: Это воспоминание! Ты не можешь его изменить, ты не можешь его убить! Но другая часть, инстинктивная, знала: эта проекция, заряженная всей мощью травмы, может убить ее. А позади нее был ребенок, только что ставший свидетелем немыслимого. Она слегка наклонила голову, давая понять мужчине остановиться, ее палец лежал на спусковом крючке.
Но мужчина, казалось, порвал последние связи с реальностью. Он схватил нож и поднялся с пола, его фигура, залитая кровью, заполнила собой пространство кухни.
Ветер усилился, врываясь в окно, как навязчивый гость. Лепестков стало больше. Гвен боковым зрением отметила их траекторию — они опускались, касаясь пола, к ногам мальчика. Тот смотрел на них, растерянный, не понимая, откуда они взялись в этом аду. Значит, это его. Воспоминание мальчика.
Мальчик переводил взгляд с отца на Гвен, все крепче сжимая в маленьких ручках истрепанного черного медвежонка.
Мужчина сделал тяжелый шаг в ее сторону, нож блеснул в тусклом свете.
Гвен выстрелила. Дважды. Звук в замкнутом пространстве был оглушительным, болезненным для ушей. Мальчик вжался в пол, зажав уши ладонями. Отец дернулся от ударов, но не упал — пули лишь на миг нарушили его концентрацию, оставив дымящиеся отверстия в груди, из которых не хлынула кровь.
Этих секунд хватило. Гвендолин, пятясь и не опуская оружия, развернулась и бросилась бежать обратно к лифту. Ее шаги гулко раздавались по полу.
За спиной раздался рев и тяжелый топот. Она влетела в кабину, захлопнула решетку и стала лихорадочно тыкать в кнопки на панели. Из-за угла коридора появилась окровавленная фигура отца с ножом . Его глаза горели дикой яростью.
Гвен, не отрываясь от него взглядом, снова подняла пистолет. Она стреляла, пока створки лифта не начали медленно сходиться. Одна пуля, вторая, третья -не чтобы убить, а чтобы замедлить, создать барьер из звука и свинца. Мужчина спотыкался, но продолжал двигаться вперед. Последнее, что она увидела, прежде чем двери сошлись, — его искаженное лицо в щели, и маленькую фигурку мальчика, все еще сидящую под столом в комнате кошмара.
В лифте она прислонилась к стене, пытаясь загнать в легкие воздух, который казался густым и безжизненным. Ребенок. Сновидец этот ребенок. Травма на убийстве матери, насилии отца… Это могло сломать кого угодно. Сделать замкнутым, недоверчивым, мстительным, пустым… Вариантов масса. Ее аналитическая часть работала, отсекая эмоции. Но образ мальчика с медвежонком жег изнутри.
Лифт остановился. Двери открылись.
На смену густому запаху крови и пыли пришло ослепительное солнце, теплый, соленый ветер и смесь ароматов — гриль, дорогой парфюм, море. Гвен инстинктивно прикрыла глаза, свободной рукой засовывая пистолет за пояс. Ей потребовалась секунда, чтобы перефокусироваться.
Яхта. Музыка, смех, звон бокалов. Идеально одетые люди. Вечеринка. Здесь я как бельмо на глазу, — мгновенно оценила она. Нужно слиться. Переодеться.
Она скользнула вниз по лестнице, ведущей в каюты.
Воздух в комнате застыл. Крус молча смотрел на нее несколько секунд, затем отпустил ее плечо и отвел взгляд. – Возможно, – бросил он сквозь зубы. Потом резким движением зажег огонь на кончиках пальцев и направил ладонь в центр комнаты. Пламя, послушное его воле, завихрилось, вырисовывая в воздухе четкий, пульсирующий красный круг. Портал. Круг расширялся, его края мерцали, насыщаясь силой, пока не достиг размеров двери. За ним уже угадывались очертания чужих улиц, смутные тени и движение.
– Ты соединился с его лимбом, – Гвендолин чуть улыбнулась, но в улыбке не было радости, только холодная решимость.
– Идем, – Крус сделал шаг к светящемуся кругу, но Гвендолин резко выставила руку, преграждая ему путь.
– Нет.
– Что? – Оба мужчины, Крус и Гидеон, синхронно повернулись к ней, их лица исказило идентичное непонимание.
– Я должна пойти одна. Сначала.
– Но… ты с ума сошла? – Крус схватил ее за запястье уже по-настоящему жестко. В его глазах вспыхнули не просто раздражение, а настоящая тревога. – Если у тебя появилась эта… связь, то ты для проекций станешь маяком! Мы с Гидеоном можем сканировать пространство, видеть угрозы заранее! Что ты задумала, Гвен? Самоубийственную вылазку?
– Я почувствую их. Раньше, чем они почуют меня, – ее голос звучал низко и ровно, без тени сомнения. Она не отводила взгляд от портала, за которым ветер уже трепал ее волосы, и проявлялись силуэты зданий, силуэты людей, которые не были людьми. – Оружие я раздобуду на месте. Пока я буду осматриваться и искать его след, вы должны работать здесь. Ищите оазисы на карте, вычисляйте узлы. Вестники уже начали охоту. Нам нужно знать точку входа, а не брести наугад. Я вернусь, и тогда мы пойдем вместе. С картой. А не в слепую.
Ее логика была железной. И от этого было еще страшнее. Она предлагала стать разведчиком в неизвестной, враждебной вселенной, где законы физики подчинялись боли одного человека. И делала это не как герой, а как тактик, принимающий неприятное, но необходимое решение.
– Ты подвергаешь себя колоссальному, неоправданному риску, – голос Гидеона звучал сдавленно. Он указывал на портал, за которым уже клубился чужой ветер. – Ты не знаешь топографии, не понимаешь иерархии угроз. Какие проекции безобидны, а какие атакуют мгновенно? Это не тренировка, где за тобой следят датчики!
Она повернула к ним лицо. В ее взгляде не было бравады, только холодная, выверенная серьезность, которая заставила их замолчать.
– Чем больше «нарушителей» входит в лимб одновременно, тем сильнее и быстрее система защиты активизируется. Проекции станут агрессивнее, вестники – внимательнее. Ваша задача сейчас – не идти за мной вслепую, а понять структуру. Найти не точку входа, а точку выхода. Вычислить, как нам оттуда выбраться, чтобы лимб не поглотил нас всех. У нас больше нет времени на коллективные разведки. Мы его и так потеряли.
– Тогда хотя бы… будь чертовски осторожна, – Крус выдавил из себя, сжимая ее плечо. В его глазах горел немой вопрос, на который не было ответа: А если не вернешься?
– Ищите выход, – ее ответ прозвучал как приказ, отданный самой себе. И прежде чем страх или разум могли возобладать, Гвендолин шагнула в пульсирующий красный круг.
Переход был не резким, а плавным и тихим, как погружение в теплую, густую воду. И город, который встретил е теперь, не был пустынным. Он жил. В странном, приглушенном полумраке, где источник света был неясен, по улицам текли потоки машин, сновали силуэты людей, горели неоновые вывески. Звуки были не громкие, будто доносящимися из-за толстого стекла: гул моторов, отдаленные голоса, шепот. Это была пародия на жизнь, точная в деталях, но абсолютно бездушная в своей совокупности. Воздух был насыщен энергией, но не живой — а статичной, зацикленной, как запись на повторе.
Гвен свернула в первый же переулок, прижавшись спиной к шершавой кирпичной стене. Проекции — люди, машины, собаки — двигались мимо, не замечая ее. Но она чувствовала город иначе. Не глазами, а под ребрами — смутным, тревожным давлением, как перед грозой. Это место дышало, и каждый его вдох был отмечен чужими страхами.
За ржавым мусорным контейнером, в глубокой тени, стоял мотоцикл. Не просто транспорт, а знак, подсказка системы. Черный, с блестящими хромированными деталями, он выглядел чужеродным в этой унылой реальности. На сиденье лежал пистолет — тяжелый, холодный, с матовым покрытием, поглощающим свет. Гвен провела пальцами по стволу, ощущая подушечками четкую насечку на рукоятке. Металл был неестественно гладким и холодным, как лед. Она затолкала оружие за пояс, села в седло, и мотоцикл ожил под ней с первого же касания. Двигатель заурчал тихо, почти неслышно, и она тронулась, вынырнув из переулка в поток призрачного уличного движения.
С чего начать? — мысль билась в такт работе мотора. Каждый сновидец прячет самое ценное — или самое болезненное — в охраняемом месте. Банк, сейф, участок, тюрьма… Подсознание обороняет свои тайны. Но сейф может быть везде. Особенно если не знаешь, что ищешь.
Лепестки. Учитель был уверен.
– Так где же вы, черт побери? – прошипела она сквозь зубы, лавируя между почти недвижными автомобилями.
Ответ пришел мгновенно, как будто лимб подслушал ее вопрос. Из-под колес машины, ехавшей впереди, выпорхнул и закружился в потоке воздуха один-единственный, нежно-розовый лепесток. Он был таким же реальным, как пистолет у нее за поясом. Машина, ничем не примечательный седан, продолжила путь, и Гвен, не раздумывая, пошла за ним. Седан вел ее, петляя по полосам, сворачивая в темные переулки, замедляясь и ускоряясь с неестественной плавностью. Наконец он остановился у глухой стены здания, постоял с работающим двигателем несколько секунд, а затем плавно тронулся и растворился в темноте.
Очевидно, это было место. Вокруг царила та же полусонная активность проекций. Никто не вышел ей навстречу. Проекции не помогают. Никогда, — жестко напомнила она себе. Это может быть ловушкой. Иди с открытыми глазами.
Гвен заглушила мотор и огляделась. Однообразные, серые, пыльные фасады. Почему здесь? Справа, почти неотличимая от грязной стены, виднелась неприметная дверь черного хода. Она сошла с мотоцикла, вытащила пистолет и подошла. Ручка, холодная и липкая от городской грязи, поддалась с тихим скрипом. Дверь отворилась, впустив ее внутрь.
Внутри был узкий, полутемный коридор. Воздух пах сыростью, пылью и чем-то еще — сладковатым и неприятным. Единственная лампа на потолке мигала с нерегулярным интервалом, отбрасывая прыгающие тени. Прижимаясь спиной к шершавой штукатурке, Гвен начала продвигаться вперёд, ствол пистолета описывая небольшие дуги перед ней. Подойдя к повороту, она осторожно заглянула в холл.
Просторное помещение было заполнено людьми. Проекции. Они стояли группами, тихо разговаривали, пили кофе из пластиковых стаканчиков, смотрели в телефоны. Все выглядело настолько обыденно, что становилось жутко. На противоположной стороне холла, в стене, зияли двери лифта.
И что теперь? Куда? — мысленно спросила она себя, чувствуя, как капли пота скользят по позвоночнику. Нужно увидеть больше. Подняться.
Убрав пистолет, но не расслабляясь, Гвендолин вышла из укрытия и направилась к лифтам спокойной, уверенной походкой, пытаясь слиться с безликой толпой. Взгляды скользили по ней и тут же отскакивали. Она пока была для них частью фона — статистической погрешностью, а не угрозой. Лифт прибыл почти мгновенно. Кабина была пуста. Двери закрылись, отсекая гул холла.
Только теперь Гвен обратила внимание на панель управления. Вместо привычных цифр на кнопках были выгравированы странные символы, похожие на смесь букв и арифметических знаков. Что это значит? Кодированный доступ? Или просто бред повреждненого сознания?
Выбора не было. Она нажала первую попавшуюся кнопку в верхнем ряду. Кабина вздрогнула и плавно поползла вверх. Остановка. Двери разъехались.
Гвендолин инстинктивно сделала шаг назад. Перед ней снова были черные, ржавые решетки. Но за ними открывался не коридор офиса, а… кухня. Та самая, из детских снов Данте, но теперь она выглядела как место после бойни. Шкафы были распахнуты, посуда разбита и валялась на полу. На столах, стульях, на линолеуме и обоях бурыми, липкими пятнами застыла кровь. Она была везде. И она выглядела свежей.
Холодная волна прокатилась по спине Гвен. Она с силой отодвинула скрипящую решетку и ступила внутрь, подняв пистолет. Тишина здесь была иной — густой, давящей, наполненной незвучащим отзвуком крика. Она прислушивалась, но слышала только собственное учащённое дыхание и навязчивый гул в ушах.
По телу пробежала неконтролируемая дрожь. Она чувствовала энергию этого места — вихрь из страха, боли и слепой, животной ярости, застрявший в этих стенах, как запах. Шаг за шагом, ведомая этим отвратительным внутренним импульсом, она продвигалась вглубь, одновременно ругая себя за то, что не настояла на том, чтобы взять с собой Гидеона с его сканерами. Черт знает, что здесь может материализоваться…
Прижав рукоятку пистолета к влажной от пота щеке, она осторожно выглянула из-за угла, ведущего в столовую.
Картина, открывшаяся ее взгляду, заставила кровь застыть в жилах.
На залитом кровью полу, в неестественной позе, лежала молодая женщина с темными растрепанными волосами. Лицо ее было бледным, глаза закрыты. Над ней, склонившись на коленях, сидел мужчина. Его руки по локоть были в алой крови. Он смотрел на женщину пустым, непонимающим взглядом, будто не в силах осознать, что произошло. В сантиметре от его колена лежал обычный кухонный нож с широким лезвием.
Гвендолин нервно сглотнула комок, вставший в горле. Ее пальцы побелели на рукоятке оружия. Она вышла из укрытия, не в силах оторвать взгляд от этой застывшей сцены насилия. И тут её слух уловил другой звук — тихий, прерывистый, едва слышный всхлип.
Медленно, очень медленно, она повернула голову налево.
Под кухонным столом, прижавшись в самом темном углу, сидел маленький мальчик. Он вцепился в грубую ткань своего черного плюшевого медведя, прижимая игрушку к лицу. Его огромные, наполненные слезами глаза, широкие от ужаса, были прикованы к неподвижной фигуре женщины и к мужчине с окровавленными руками. Он не плакал громко. Он просто тихо сжимался в комок, пытаясь исчезнуть.
Гвендолин стояла, обездвиженная не страхом, а тяжестью обрушившегося понимания. Рот ее был приоткрыт, но звук не шел. Родители мальчика. Отец только что убил мать. И ребенок все видел. Воздух в комнате изменился — он стал вязким, тяжелым, пропитанным не запахом крови, а ее сутью: первичным ужасом, животной яростью и всепоглощающим, детским горем. Это было воспоминание. Но настолько живое, настолько заряженное болью, что оно материализовалось здесь во всех своих ужасающих подробностях. Чье? Ответ был очевиден, но мозг отказывался его принять сразу.
Занавеска на окне, грязная и рваная, слабо колыхнулась. И с потоком внезапно нахлынувшего ветра в столовую влетели, кружась в танце, несколько нежно-розовых лепестков. Они были абсурдны на этом фоне. И абсолютно правдивы. Лепестки. Значит, я на правильном пути. Это его память. Самое сердце боли.
– На что уставился? – голос отца прозвучал не как крик, а как низкое, хриплое рычание, от которого по коже Гвен побежали мурашки. Он заставил ее сфокусироваться. Мужчина уставился на сына, и в его глазах, еще секунду назад пустых, вспыхнула дикая, нерациональная ярость. Энергетика комнаты сгустилась, стала липкой и едкой. – Твоя мать сама во всем виновата! Сама!
– Мамочка… – всхлипнул мальчик, крошечный голосок, полный недоумения и страшной, недетской тоски. Его взгляд, скользнув по отцу, вдруг наткнулся на Гвен. Он замолчал, широко раскрыв глаза. В них был не просто страх, а вопрос, обращенный к ней, незнакомке, появившейся из ниоткуда в самый ужасный момент его жизни.
Отец перехватил этот взгляд. Медленно он повернул голову к Гвендолин. Безумие в его глазах достигло точки кипения, смешавшись с новой мишенью для ярости. Его окровавленная рука потянулась к ножу на полу.
Гвен действовала на автомате. Она направила на него пистолет, хотя часть ее сознания кричала: Это воспоминание! Ты не можешь его изменить, ты не можешь его убить! Но другая часть, инстинктивная, знала: эта проекция, заряженная всей мощью травмы, может убить ее. А позади нее был ребенок, только что ставший свидетелем немыслимого. Она слегка наклонила голову, давая понять мужчине остановиться, ее палец лежал на спусковом крючке.
Но мужчина, казалось, порвал последние связи с реальностью. Он схватил нож и поднялся с пола, его фигура, залитая кровью, заполнила собой пространство кухни.
Ветер усилился, врываясь в окно, как навязчивый гость. Лепестков стало больше. Гвен боковым зрением отметила их траекторию — они опускались, касаясь пола, к ногам мальчика. Тот смотрел на них, растерянный, не понимая, откуда они взялись в этом аду. Значит, это его. Воспоминание мальчика.
Мальчик переводил взгляд с отца на Гвен, все крепче сжимая в маленьких ручках истрепанного черного медвежонка.
Мужчина сделал тяжелый шаг в ее сторону, нож блеснул в тусклом свете.
Гвен выстрелила. Дважды. Звук в замкнутом пространстве был оглушительным, болезненным для ушей. Мальчик вжался в пол, зажав уши ладонями. Отец дернулся от ударов, но не упал — пули лишь на миг нарушили его концентрацию, оставив дымящиеся отверстия в груди, из которых не хлынула кровь.
Этих секунд хватило. Гвендолин, пятясь и не опуская оружия, развернулась и бросилась бежать обратно к лифту. Ее шаги гулко раздавались по полу.
За спиной раздался рев и тяжелый топот. Она влетела в кабину, захлопнула решетку и стала лихорадочно тыкать в кнопки на панели. Из-за угла коридора появилась окровавленная фигура отца с ножом . Его глаза горели дикой яростью.
Гвен, не отрываясь от него взглядом, снова подняла пистолет. Она стреляла, пока створки лифта не начали медленно сходиться. Одна пуля, вторая, третья -не чтобы убить, а чтобы замедлить, создать барьер из звука и свинца. Мужчина спотыкался, но продолжал двигаться вперед. Последнее, что она увидела, прежде чем двери сошлись, — его искаженное лицо в щели, и маленькую фигурку мальчика, все еще сидящую под столом в комнате кошмара.
В лифте она прислонилась к стене, пытаясь загнать в легкие воздух, который казался густым и безжизненным. Ребенок. Сновидец этот ребенок. Травма на убийстве матери, насилии отца… Это могло сломать кого угодно. Сделать замкнутым, недоверчивым, мстительным, пустым… Вариантов масса. Ее аналитическая часть работала, отсекая эмоции. Но образ мальчика с медвежонком жег изнутри.
Лифт остановился. Двери открылись.
На смену густому запаху крови и пыли пришло ослепительное солнце, теплый, соленый ветер и смесь ароматов — гриль, дорогой парфюм, море. Гвен инстинктивно прикрыла глаза, свободной рукой засовывая пистолет за пояс. Ей потребовалась секунда, чтобы перефокусироваться.
Яхта. Музыка, смех, звон бокалов. Идеально одетые люди. Вечеринка. Здесь я как бельмо на глазу, — мгновенно оценила она. Нужно слиться. Переодеться.
Она скользнула вниз по лестнице, ведущей в каюты.
