Он кивнул. Что сказать ей в ответ? Слова казались мелкими и неважными, рассказывать о себе было поздно, спрашивать о ней было слишком рано.
- Ты остаешься здесь? – он махнул рукой в сторону главного здания академии.
- Да, здесь будет артефакторная мастерская. Буду делать что умею, на передовую забирают только выпускников после трех лет учебы. А я же первокурсница…
Она запнулась. На вчерашнем выпускном балу ее перевели на второй курс, но кто теперь может сказать будет ли у них этот самый второй год обучения, или она так и останется первокурсницей. Мир менялся буквально в эту самую секунду, стирая такое понятное и простое будущее.
- Это хорошо.
Снова кивнул, подходящие слова так и не нашлись, и пауза стала совсем уже неловкой. Он и в самом деле был рад услышать, что девушка будет вдали от боевых действий. И от Бриара тоже, его-то уж точно заберут в армию в первых рядах.
Звон копыт рассыпался гроздьями вдоль дороги, их караван двинулся в путь. Куда-то туда, далеко на юг, где их ждут схватки с врагами. И Вальтер вдруг поймал себя на мысли, что этот весенний день, с пыльной дорогой и запахом распустившейся травы, может оказаться последним таким беззаботным воспоминанием.
Марианна провожала колонну, до боли вглядываясь в клубы пыли, поднимаемые копытами коней. Сначала она пыталась различить отдельные фигуры — знакомые силуэты, цвета плащей, очертания спин, — но очень быстро всадники слились в одно серо-коричневое марево. Казалось, дорога сама проглатывает их, не оставляя шанса запомнить последнее движение, последний поворот головы.
На душе было страшно и пусто. Она не думала, что в её жизни наступит день, когда придётся расстаться с отцом вот так — без долгих разговоров, без уверенности в завтрашнем дне, почти на бегу. Не прощание, а обрыв. Одно мгновение — и он уже часть дороги, а не её жизни.
Когда верховых стало не видно, следом потянулись телеги. Длинные, тяжёлые, нагруженные мешками, ящиками, связками копий и чужими судьбами. Между припасами сидели рекруты — в основном крестьяне, ещё не привыкшие к форме и оружию. Кто-то улыбался, будто отправлялся в большое приключение, кто-то смотрел перед собой с такой пустотой в глазах, словно всё уже было решено. Все они ехали в одну сторону, и никто не знал, будет ли у них обратный путь.
Марианна стояла, пока не опустела дорога и не стих последний глухой стук колёс. Весенний воздух был тёплым, пах землёй и молодой травой, но в груди росла тяжесть — будто вместе с оседающей пылью в сердце поселилось что-то чужое и холодное.
Война. Она ещё не пришла сюда, но уже была рядом, совсем близко.
Она вдруг отчётливо почувствовала, насколько хрупким оказалось всё, что ещё вчера казалось прочным и неизменным: родительский дом, стены академии, привычные маршруты и лица. Даже само слово «завтра» теперь звучало иначе — осторожно, почти подозрительно.
Возвращаясь в академию, она заметила перемены сразу. Коридоры были непривычно пусты, шаги отдавались слишком громко, а обычная суета словно растворилась. В мастерских и залах гул голосов сменился редкими репликами, сказанными вполголоса. Казалось, здание выдохлось, провожая тех, кто ушёл.
Марианна поднялась в мастерскую кафедры артефакторики. Здесь всё было по-прежнему: столы, инструменты, заготовки, аккуратно разложенные по местам. Амулеты защиты, медные пластины с вплетёнными чарами, стеклянные ампулы с запечатанной энергией — тихая, кропотливая работа, не знающая строя и марша.
Её место было здесь. Не на дороге, не в строю, не под знамёнами.
Она провела ладонью по холодной столешнице, вдохнула знакомый запах металла, трав и магических реагентов, и села за работу. Пальцы двигались чуть медленнее обычного, но она заставила себя не останавливаться. Пусть её вклад будет тихим, пусть незаметным — он всё равно нужен. Каждое изделие, выходящее из-под её рук, словно уносило с собой часть тревоги, часть этой сдавливающей пустоты.
Пальцы сновали по заготовке, и совсем не мешали думать. Мысли были простыми и упрямыми. Они идут туда с мечами. Я остаюсь здесь с инструментами. Если мой амулет выдержит удар, если чей-то доспех не треснет от вражеского заклятия — значит, я не зря сижу за этим столом. Значит, отец не совсем один.
Эта мысль не приносила облегчения, но давала опору — крошечную.
Она уже склонилась над заготовкой, осторожно выводя первые линии чар, когда в мастерской раздался резкий и неприятный скрип двери.
Звук был слишком отчётливым в этой тишине.
Марианна подняла голову — и сердце ухнуло куда-то вниз.
— Марианна…
Голос она узнала сразу.
Бриар вошёл в помещение уверенно, словно это было его право. Плечи расправлены, шаг ровный, взгляд цепкий. Он не выглядел уставшим или подавленным — наоборот, в нём чувствовалась странная, тревожная приподнятость, как у человека, который только что принял важное решение и доволен им.
Она невольно отодвинулась назад, будто расстояние могло что-то изменить. Внутри всё сжалось, тело отреагировало раньше мыслей — плечи напряглись, дыхание сбилось. Он был слишком близко, слишком здесь.
— Я остался, — сказал он, делая шаг вперёд. — В академии.
Ещё шаг.
— Чтобы защищать тебя. Чтобы с тобой ничего не случилось, пока остальные на фронте.
Слова звучали просто, почти заботливо. И от этого становилось только хуже.
Марианна обхватила себя руками, словно пытаясь удержаться в пространстве. В голове металось всё сразу: она еще чувствовала остатки того облегчения, когда считала, что их пути разошлись если не навсегда, то хотя бы надолго. Она была уверена, что его отправят вместе с остальными. Что расстояние, время, опасность сделают своё дело.
А он остался. Здесь. Рядом. И тут же холодный, липкий страх.
И отца больше не было.
— Но… зачем? — голос вышел тише, чем она ожидала. — Я думала…
— Там фронт, — перебил Бриар, разводя руками, будто объяснял очевидное. — Опасно. А ты здесь одна. Ну и я подумал — кто, если не я? Я просто хочу, чтобы тебе было спокойно.
Он говорил искренне. В этом и была главная беда.
Марианна почувствовала, как внутри поднимается волна — не злость, не благодарность, а чистый, ясный страх.
Он не понимал. Он просто не понимал ее. Словно забыл, что он ей сделал. Так преисполнился этой идеей о защите, что света белого не видел.
И что ей сказать? Что ответить? Никто теперь не защитит ее от него, отца рядом нет, а всех остальных будет сложно убедить, что наследник древнего рода представляет угрозу. Ведь его глупую и бесполезную попытку шарахнуть ее сильнейшим заклинанием видели только стражники.
А они все ушли на фронт.
— Я… спасибо… — начала она, но слова рассыпались, не доходя до конца фразы.
— Ну вот и отлично! — слишком громко, почти торжествующе сказал он. — Теперь всё будет в порядке. Ты работай, а я прослежу, чтобы здесь был порядок.
Марианна опустила взгляд на стол. На медные пластины, на недоделанный амулет, на собственные руки, которые слегка дрожали. Она сжала пальцы сильнее, заставляя себя продолжить линию узора. Плечи напряглись, спина выпрямилась — не из гордости, а из упрямого желания не показать слабость.
Бриар стоял рядом, уверенный, что делает добро. И именно это делало его присутствие по-настоящему опасным.
— Да, конечно… — выдохнула она наконец, почти шёпотом, и снова склонилась над работой.
Лишь бы он поверил. Лишь бы оставил её в покое — хотя бы ненадолго.
Талисса стояла перед зеркалом, поправляя форменное платье лекарки — строгий серо-голубой тон с вышивкой переплетённых лавровых ветвей и серебряного круга, символизирующего исцеление. Платье сидело аккуратно, ровно и практично; никакой лишней красоты, только порядок и готовность к работе.
Мысли сами собой вернулись к балу — к танцу с Вальтером. Лёгкое прикосновение его руки, взгляд, который казался внимательным… Но Талисса быстро отодвинула эти воспоминания, задаваясь одним вопросом: танцевал ли он с ней из интереса или просто из вежливости? Ответа не было, и это не вызывало облегчения, а лишь добавляло ощущение неопределённости.
Сейчас нужно было идти в госпиталь. Работы предстояло много, и она знала, что каждый день принесёт усталость, боль и тревогу. В голове мелькнула слабая надежда — увидеть Вальтера снова, но не в госпитале и не по причине ран, а просто случайно, по какому-то другому поводу. Даже эта мысль была смешана с беспокойством: что, если он где-то там, на фронте, и она ничего не сможет сделать, чтобы помочь?
Талисса глубоко вдохнула, поправила вышивку на плече и шагнула к двери. Сердце стучало быстро, но это был стук тревоги, а не радости. Впереди была неизвестность, и она должна была быть готова ко всему, к любым последствиям, и держать себя в руках, пока люди вокруг нуждались в помощи.
Она шагала по узкой дорожке к госпиталю при академии. В воздухе уже пахло травами и чем-то металлическим — смесь запаха антисептиков и крови. Сердце колотилось быстрее, ладони становились влажными от тревоги.
Войдя в главный зал госпиталя, Талисса замерла. Ряды кроватей, бинты, лица, перекошенные болью, глаза, полные испуга и усталости. На одной кровати лежал солдат с перебинтованной головой и рукой, наложенной под углом, на другой — ранение в живот, слабые стоны и тяжёлое дыхание. Талисса ловила каждый звук: стон, скрип носилок, тихое шипение лекарств — и сердце её сжималось всё сильнее.
— Я слышала, что их привезли с южного перевала, — говорила одна медсестра другой, проходя мимо. — Атака была неожиданной, много раненных.
— Не удивительно, — ответила вторая, почти шёпотом. — Говорят, союзные войска Роттенхейма идут на помощь, но не ясно, успеют ли они остановить их вовремя.
Талисса невольно прислушалась к разговору. В груди сжалось: война, о которой раньше говорили как о далёкой угрозе, теперь была здесь, среди этих кроватей, бинтов и страданий.
Она шла дальше, стараясь обходить кровати, не смотреть слишком близко. На одной лежал молодой парень с порезанным лицом и липкой от крови рубашкой, на другой — мужчина, бледный, почти без сознания, с порванной бронёй. Каждый звук, каждый стон усиливал тревогу; хотелось отвернуться, но нужно было двигаться вперёд.
И вдруг раздался крик профессора из операционной:
— Талисса! Быстро сюда, помогай!
Сердце подскочило, и на мгновение она замерла, колеблясь между ужасом и долгом. Затем ноги сами понесли её к дверям операционной, туда, где страх нужно было превратить в действие, и где каждая секунда могла спасти жизнь.
Степь на границе Альмирии и Саркарима
— Щит ближе к телу, ноги шире! — Вальтер ткнул ладонью в деревянное ребро щита, поправляя стойку долговязого парня. — Если качнёшься — тебя сразу собьют.
Парни переминались на раскалённой земле, где пыль въедалась в старые сапоги и щекотала кожу. Солнце палило безжалостно, заставляя блестеть пот на их лбах и спинах.
Вальтер видел, как дрожат руки у одного, как другой, щурясь, тыкает древком слишком высоко, пытаясь защититься от ослепляющего света. Струйки пота стекали по лицам, смешиваясь с пылью, а дыхание учащалось от жары и напряжения.
Он невольно вспоминал первые схватки, когда сам стоял так же — деревянный, глухой, пока воевода орал ему в ухо, и казалось, что каждый шаг давался с трудом.
— Смотри на врага, а не на наконечник! — снова рявкнул он, и несколько голов кивнули послушно. Вальтер заметил, как руки у некоторых солдат дрожат, а глаза беспокойно ищут командира, словно они ищут в нём опору и уверенность.
Он шагнул вперёд, касаясь кончиком копья щита одного их парней, чтобы продемонстрировать им правильный захват. Древко было шероховатым, покрытым пылью, и каждый контакт отдавался лёгкой вибрацией по ладони.
Пыль поднималась клубком при каждом движении, оседая на лицах, на запястьях, даже на блестящих от пота волосах.
— Тянемся вперед, плечо ровно, ступни в землю твердо! — Вальтер продемонстрировал выпад, и солнце на щите создало яркий блик, который на мгновение ослепил его учеников.
Боятся. И он их понимал, ему тоже было страшно. Но жизненно необходимо, чтобы они делали все правильно, и при этом не думали. В бою нет времени для размышлений или страхов. Надо просто стоять и держать строй. И упираться изо всех сил. Всем вместе.
Он встал с ними в строй, глянул направо и налево. Ну вот, теперь они вместе, плечом к плечу. Вальтер чувствовал каждое дыхание учеников, слышал скрип сухой земли под сапогами и свист ветра, поднимающего пыль.
Даже в жаре и усталости он ловил мелкие детали: как опускаются руки у тех, кто устал, как пальцы сжимаются на древках, как глаза моргают слишком часто от солнечных бликов. Каждое движение и жест казались ему важными, и он понимал: от этого зависит не только техника, но и выживание в бою.
— Отлично, ещё раз! — рявкнул он, и парни, невероятно уставшие, с новыми усилиями встали в стойки, а горячий ветер поднимал клубы пыли вокруг них, делая тренировку почти невыносимой.
— Вальтер! — к нему подбежал посыльный мальчишка, запыхавшийся. — Капитан сказал скоро-скоро к нему бежать, мол, только ты можешь с ним говорить. Ну с этим. Кого поймали. Лазутчика поймали ночью, а боевой маг уехал за припасами в соседний гарнизон.
— Продолжайте тренировку, — крикнул Вальтер, не отрывая взгляда от бойцов. — Я вернусь сразу.
Он почувствовал под кожей лёгкое напряжение. Хоть он и имел боевой опыт, он всё ещё был совсем молод, почти на один возраст с теми, кого обучал.
А теперь вон к командиру гарнизона зовут, интересно зачем. Вальтер последовал за мальчишкой через лагерь, стараясь не поднимать лишней пыли. Они обошли палатки и шатры, пока мальчишка не открыл дверь в шатёр капитана и не кивнул ему проходить внутрь.
— Садись, Вальтер, — сказал капитан, поднимая взгляд. Его глаза оценивающе бегали по нему, как будто он сам ещё не до конца понимал, что делать. — В документах у тебя написано, что знаешь джарим. Ну что ж, пригодится. Пленный знает только этот язык, и тебе придётся переводить.
— Понял, — кивнул Вальтер, стараясь скрыть волнение.
Капитан вздохнул, опустил голову и сложил руки на столе. — Слушай внимательно. Твоя задача — переводить вопросы и ответы. Никаких догадок, только слова. Но главное — следи за ним, за каждым движением, взглядом, даже мелкой дрожью. Честно говоря, я сам не знаю, как он себя поведёт. Но делать надо. Понимаешь?
— Да, понял, — подтвердил Вальтер, ощущая, как напряжение висит в воздухе.
Он подошёл к столу и сел напротив пленного, готовый переводить вопросы и одновременно наблюдать за каждой мелкой деталью.
Капитан сидел чуть поодаль, наготове.
— *Шахтака рим вахсар?* — тихо спросил он. (“Откуда ты пришёл?”)
— *Немар ду вахсар Тахрим,* — тихо, с лёгкой дрожью в голосе, произнёс пленник, слегка сгорбившись и опуская глаза. (“Я из деревни Тахрим.”)
Вальтер перевёл капитану. Слова звучали гладко, взгляд пленного оставался холодно ровным, дрожь в голосе казалась натянутой.
Слишком гладко для простой истории про крестьянина, но не показал ни малейшего сомнения.
— *Маштар ду халим?* — продолжил он мягко, чтобы пленник не насторожился. (“Что тебе приказали делать?”)
—Они заставляли… Но я не хотел воевать, я хотел просто уйти. — ответил пленник, опустив глаза.
- Ты остаешься здесь? – он махнул рукой в сторону главного здания академии.
- Да, здесь будет артефакторная мастерская. Буду делать что умею, на передовую забирают только выпускников после трех лет учебы. А я же первокурсница…
Она запнулась. На вчерашнем выпускном балу ее перевели на второй курс, но кто теперь может сказать будет ли у них этот самый второй год обучения, или она так и останется первокурсницей. Мир менялся буквально в эту самую секунду, стирая такое понятное и простое будущее.
- Это хорошо.
Снова кивнул, подходящие слова так и не нашлись, и пауза стала совсем уже неловкой. Он и в самом деле был рад услышать, что девушка будет вдали от боевых действий. И от Бриара тоже, его-то уж точно заберут в армию в первых рядах.
Звон копыт рассыпался гроздьями вдоль дороги, их караван двинулся в путь. Куда-то туда, далеко на юг, где их ждут схватки с врагами. И Вальтер вдруг поймал себя на мысли, что этот весенний день, с пыльной дорогой и запахом распустившейся травы, может оказаться последним таким беззаботным воспоминанием.
***
***
Марианна провожала колонну, до боли вглядываясь в клубы пыли, поднимаемые копытами коней. Сначала она пыталась различить отдельные фигуры — знакомые силуэты, цвета плащей, очертания спин, — но очень быстро всадники слились в одно серо-коричневое марево. Казалось, дорога сама проглатывает их, не оставляя шанса запомнить последнее движение, последний поворот головы.
На душе было страшно и пусто. Она не думала, что в её жизни наступит день, когда придётся расстаться с отцом вот так — без долгих разговоров, без уверенности в завтрашнем дне, почти на бегу. Не прощание, а обрыв. Одно мгновение — и он уже часть дороги, а не её жизни.
Когда верховых стало не видно, следом потянулись телеги. Длинные, тяжёлые, нагруженные мешками, ящиками, связками копий и чужими судьбами. Между припасами сидели рекруты — в основном крестьяне, ещё не привыкшие к форме и оружию. Кто-то улыбался, будто отправлялся в большое приключение, кто-то смотрел перед собой с такой пустотой в глазах, словно всё уже было решено. Все они ехали в одну сторону, и никто не знал, будет ли у них обратный путь.
Марианна стояла, пока не опустела дорога и не стих последний глухой стук колёс. Весенний воздух был тёплым, пах землёй и молодой травой, но в груди росла тяжесть — будто вместе с оседающей пылью в сердце поселилось что-то чужое и холодное.
Война. Она ещё не пришла сюда, но уже была рядом, совсем близко.
Она вдруг отчётливо почувствовала, насколько хрупким оказалось всё, что ещё вчера казалось прочным и неизменным: родительский дом, стены академии, привычные маршруты и лица. Даже само слово «завтра» теперь звучало иначе — осторожно, почти подозрительно.
Возвращаясь в академию, она заметила перемены сразу. Коридоры были непривычно пусты, шаги отдавались слишком громко, а обычная суета словно растворилась. В мастерских и залах гул голосов сменился редкими репликами, сказанными вполголоса. Казалось, здание выдохлось, провожая тех, кто ушёл.
Марианна поднялась в мастерскую кафедры артефакторики. Здесь всё было по-прежнему: столы, инструменты, заготовки, аккуратно разложенные по местам. Амулеты защиты, медные пластины с вплетёнными чарами, стеклянные ампулы с запечатанной энергией — тихая, кропотливая работа, не знающая строя и марша.
Её место было здесь. Не на дороге, не в строю, не под знамёнами.
Она провела ладонью по холодной столешнице, вдохнула знакомый запах металла, трав и магических реагентов, и села за работу. Пальцы двигались чуть медленнее обычного, но она заставила себя не останавливаться. Пусть её вклад будет тихим, пусть незаметным — он всё равно нужен. Каждое изделие, выходящее из-под её рук, словно уносило с собой часть тревоги, часть этой сдавливающей пустоты.
Пальцы сновали по заготовке, и совсем не мешали думать. Мысли были простыми и упрямыми. Они идут туда с мечами. Я остаюсь здесь с инструментами. Если мой амулет выдержит удар, если чей-то доспех не треснет от вражеского заклятия — значит, я не зря сижу за этим столом. Значит, отец не совсем один.
Эта мысль не приносила облегчения, но давала опору — крошечную.
Она уже склонилась над заготовкой, осторожно выводя первые линии чар, когда в мастерской раздался резкий и неприятный скрип двери.
Звук был слишком отчётливым в этой тишине.
Марианна подняла голову — и сердце ухнуло куда-то вниз.
— Марианна…
Голос она узнала сразу.
Бриар вошёл в помещение уверенно, словно это было его право. Плечи расправлены, шаг ровный, взгляд цепкий. Он не выглядел уставшим или подавленным — наоборот, в нём чувствовалась странная, тревожная приподнятость, как у человека, который только что принял важное решение и доволен им.
Она невольно отодвинулась назад, будто расстояние могло что-то изменить. Внутри всё сжалось, тело отреагировало раньше мыслей — плечи напряглись, дыхание сбилось. Он был слишком близко, слишком здесь.
— Я остался, — сказал он, делая шаг вперёд. — В академии.
Ещё шаг.
— Чтобы защищать тебя. Чтобы с тобой ничего не случилось, пока остальные на фронте.
Слова звучали просто, почти заботливо. И от этого становилось только хуже.
Марианна обхватила себя руками, словно пытаясь удержаться в пространстве. В голове металось всё сразу: она еще чувствовала остатки того облегчения, когда считала, что их пути разошлись если не навсегда, то хотя бы надолго. Она была уверена, что его отправят вместе с остальными. Что расстояние, время, опасность сделают своё дело.
А он остался. Здесь. Рядом. И тут же холодный, липкий страх.
И отца больше не было.
— Но… зачем? — голос вышел тише, чем она ожидала. — Я думала…
— Там фронт, — перебил Бриар, разводя руками, будто объяснял очевидное. — Опасно. А ты здесь одна. Ну и я подумал — кто, если не я? Я просто хочу, чтобы тебе было спокойно.
Он говорил искренне. В этом и была главная беда.
Марианна почувствовала, как внутри поднимается волна — не злость, не благодарность, а чистый, ясный страх.
Он не понимал. Он просто не понимал ее. Словно забыл, что он ей сделал. Так преисполнился этой идеей о защите, что света белого не видел.
И что ей сказать? Что ответить? Никто теперь не защитит ее от него, отца рядом нет, а всех остальных будет сложно убедить, что наследник древнего рода представляет угрозу. Ведь его глупую и бесполезную попытку шарахнуть ее сильнейшим заклинанием видели только стражники.
А они все ушли на фронт.
— Я… спасибо… — начала она, но слова рассыпались, не доходя до конца фразы.
— Ну вот и отлично! — слишком громко, почти торжествующе сказал он. — Теперь всё будет в порядке. Ты работай, а я прослежу, чтобы здесь был порядок.
Марианна опустила взгляд на стол. На медные пластины, на недоделанный амулет, на собственные руки, которые слегка дрожали. Она сжала пальцы сильнее, заставляя себя продолжить линию узора. Плечи напряглись, спина выпрямилась — не из гордости, а из упрямого желания не показать слабость.
Бриар стоял рядом, уверенный, что делает добро. И именно это делало его присутствие по-настоящему опасным.
— Да, конечно… — выдохнула она наконец, почти шёпотом, и снова склонилась над работой.
Лишь бы он поверил. Лишь бы оставил её в покое — хотя бы ненадолго.
***
***
Талисса стояла перед зеркалом, поправляя форменное платье лекарки — строгий серо-голубой тон с вышивкой переплетённых лавровых ветвей и серебряного круга, символизирующего исцеление. Платье сидело аккуратно, ровно и практично; никакой лишней красоты, только порядок и готовность к работе.
Мысли сами собой вернулись к балу — к танцу с Вальтером. Лёгкое прикосновение его руки, взгляд, который казался внимательным… Но Талисса быстро отодвинула эти воспоминания, задаваясь одним вопросом: танцевал ли он с ней из интереса или просто из вежливости? Ответа не было, и это не вызывало облегчения, а лишь добавляло ощущение неопределённости.
Сейчас нужно было идти в госпиталь. Работы предстояло много, и она знала, что каждый день принесёт усталость, боль и тревогу. В голове мелькнула слабая надежда — увидеть Вальтера снова, но не в госпитале и не по причине ран, а просто случайно, по какому-то другому поводу. Даже эта мысль была смешана с беспокойством: что, если он где-то там, на фронте, и она ничего не сможет сделать, чтобы помочь?
Талисса глубоко вдохнула, поправила вышивку на плече и шагнула к двери. Сердце стучало быстро, но это был стук тревоги, а не радости. Впереди была неизвестность, и она должна была быть готова ко всему, к любым последствиям, и держать себя в руках, пока люди вокруг нуждались в помощи.
Она шагала по узкой дорожке к госпиталю при академии. В воздухе уже пахло травами и чем-то металлическим — смесь запаха антисептиков и крови. Сердце колотилось быстрее, ладони становились влажными от тревоги.
Войдя в главный зал госпиталя, Талисса замерла. Ряды кроватей, бинты, лица, перекошенные болью, глаза, полные испуга и усталости. На одной кровати лежал солдат с перебинтованной головой и рукой, наложенной под углом, на другой — ранение в живот, слабые стоны и тяжёлое дыхание. Талисса ловила каждый звук: стон, скрип носилок, тихое шипение лекарств — и сердце её сжималось всё сильнее.
— Я слышала, что их привезли с южного перевала, — говорила одна медсестра другой, проходя мимо. — Атака была неожиданной, много раненных.
— Не удивительно, — ответила вторая, почти шёпотом. — Говорят, союзные войска Роттенхейма идут на помощь, но не ясно, успеют ли они остановить их вовремя.
Талисса невольно прислушалась к разговору. В груди сжалось: война, о которой раньше говорили как о далёкой угрозе, теперь была здесь, среди этих кроватей, бинтов и страданий.
Она шла дальше, стараясь обходить кровати, не смотреть слишком близко. На одной лежал молодой парень с порезанным лицом и липкой от крови рубашкой, на другой — мужчина, бледный, почти без сознания, с порванной бронёй. Каждый звук, каждый стон усиливал тревогу; хотелось отвернуться, но нужно было двигаться вперёд.
И вдруг раздался крик профессора из операционной:
— Талисса! Быстро сюда, помогай!
Сердце подскочило, и на мгновение она замерла, колеблясь между ужасом и долгом. Затем ноги сами понесли её к дверям операционной, туда, где страх нужно было превратить в действие, и где каждая секунда могла спасти жизнь.
Глава 19. Там, где жарко
Степь на границе Альмирии и Саркарима
— Щит ближе к телу, ноги шире! — Вальтер ткнул ладонью в деревянное ребро щита, поправляя стойку долговязого парня. — Если качнёшься — тебя сразу собьют.
Парни переминались на раскалённой земле, где пыль въедалась в старые сапоги и щекотала кожу. Солнце палило безжалостно, заставляя блестеть пот на их лбах и спинах.
Вальтер видел, как дрожат руки у одного, как другой, щурясь, тыкает древком слишком высоко, пытаясь защититься от ослепляющего света. Струйки пота стекали по лицам, смешиваясь с пылью, а дыхание учащалось от жары и напряжения.
Он невольно вспоминал первые схватки, когда сам стоял так же — деревянный, глухой, пока воевода орал ему в ухо, и казалось, что каждый шаг давался с трудом.
— Смотри на врага, а не на наконечник! — снова рявкнул он, и несколько голов кивнули послушно. Вальтер заметил, как руки у некоторых солдат дрожат, а глаза беспокойно ищут командира, словно они ищут в нём опору и уверенность.
Он шагнул вперёд, касаясь кончиком копья щита одного их парней, чтобы продемонстрировать им правильный захват. Древко было шероховатым, покрытым пылью, и каждый контакт отдавался лёгкой вибрацией по ладони.
Пыль поднималась клубком при каждом движении, оседая на лицах, на запястьях, даже на блестящих от пота волосах.
— Тянемся вперед, плечо ровно, ступни в землю твердо! — Вальтер продемонстрировал выпад, и солнце на щите создало яркий блик, который на мгновение ослепил его учеников.
Боятся. И он их понимал, ему тоже было страшно. Но жизненно необходимо, чтобы они делали все правильно, и при этом не думали. В бою нет времени для размышлений или страхов. Надо просто стоять и держать строй. И упираться изо всех сил. Всем вместе.
Он встал с ними в строй, глянул направо и налево. Ну вот, теперь они вместе, плечом к плечу. Вальтер чувствовал каждое дыхание учеников, слышал скрип сухой земли под сапогами и свист ветра, поднимающего пыль.
Даже в жаре и усталости он ловил мелкие детали: как опускаются руки у тех, кто устал, как пальцы сжимаются на древках, как глаза моргают слишком часто от солнечных бликов. Каждое движение и жест казались ему важными, и он понимал: от этого зависит не только техника, но и выживание в бою.
— Отлично, ещё раз! — рявкнул он, и парни, невероятно уставшие, с новыми усилиями встали в стойки, а горячий ветер поднимал клубы пыли вокруг них, делая тренировку почти невыносимой.
— Вальтер! — к нему подбежал посыльный мальчишка, запыхавшийся. — Капитан сказал скоро-скоро к нему бежать, мол, только ты можешь с ним говорить. Ну с этим. Кого поймали. Лазутчика поймали ночью, а боевой маг уехал за припасами в соседний гарнизон.
— Продолжайте тренировку, — крикнул Вальтер, не отрывая взгляда от бойцов. — Я вернусь сразу.
Он почувствовал под кожей лёгкое напряжение. Хоть он и имел боевой опыт, он всё ещё был совсем молод, почти на один возраст с теми, кого обучал.
А теперь вон к командиру гарнизона зовут, интересно зачем. Вальтер последовал за мальчишкой через лагерь, стараясь не поднимать лишней пыли. Они обошли палатки и шатры, пока мальчишка не открыл дверь в шатёр капитана и не кивнул ему проходить внутрь.
— Садись, Вальтер, — сказал капитан, поднимая взгляд. Его глаза оценивающе бегали по нему, как будто он сам ещё не до конца понимал, что делать. — В документах у тебя написано, что знаешь джарим. Ну что ж, пригодится. Пленный знает только этот язык, и тебе придётся переводить.
— Понял, — кивнул Вальтер, стараясь скрыть волнение.
Капитан вздохнул, опустил голову и сложил руки на столе. — Слушай внимательно. Твоя задача — переводить вопросы и ответы. Никаких догадок, только слова. Но главное — следи за ним, за каждым движением, взглядом, даже мелкой дрожью. Честно говоря, я сам не знаю, как он себя поведёт. Но делать надо. Понимаешь?
— Да, понял, — подтвердил Вальтер, ощущая, как напряжение висит в воздухе.
Он подошёл к столу и сел напротив пленного, готовый переводить вопросы и одновременно наблюдать за каждой мелкой деталью.
Капитан сидел чуть поодаль, наготове.
— *Шахтака рим вахсар?* — тихо спросил он. (“Откуда ты пришёл?”)
— *Немар ду вахсар Тахрим,* — тихо, с лёгкой дрожью в голосе, произнёс пленник, слегка сгорбившись и опуская глаза. (“Я из деревни Тахрим.”)
Вальтер перевёл капитану. Слова звучали гладко, взгляд пленного оставался холодно ровным, дрожь в голосе казалась натянутой.
Слишком гладко для простой истории про крестьянина, но не показал ни малейшего сомнения.
— *Маштар ду халим?* — продолжил он мягко, чтобы пленник не насторожился. (“Что тебе приказали делать?”)
—Они заставляли… Но я не хотел воевать, я хотел просто уйти. — ответил пленник, опустив глаза.
