В них говорили на русском и на украинском, при чем на обоих языках неразборчиво. У Гены, который до этого в своей небольшой обыденной жизни как таковых серьезных проблем видел немного, вновь начало складываться ощущение, начинавшее грызть его всякий раз, как он смотрел телевизор: ему казалось, что вся страна поставлена с ног на голову и что пол под ним становится зыбким. Стоя перед телевизором, он злился на него, безрезультатно пытаясь понять, что и где происходит, смотрел на стрельбу, потом на Стрелкова, потом показали каких-то людей с транспарантами и снова стрельба, флаг государства, наполовину утопший в луже... Вопрос, который он хотел задать Буйволу, как-то сам собой забылся. Разбираться в хаосе, пока гибнет страна, было некогда.
Тем временем Белый вошел в свою палатку. Внутри, на накрытом куском брезента маслянисто-черном ящике из-под учебных гранат стоял электрический чайник. Наемник нагнул его пальцем, проверив воду, и включил. Вода зашумела, пока очень тихо. Подойдя к столу с картами, наемник взял стул за спинку и, поставив его рядом с ящиком, сел, уперев подбородок в ладони и стал смотреть на воду, размышляя о том, как он провел занятие, все ли сказал, ничего ли не упустил. Мысль об этом вернула его к последней фразе и брови его нахмурились. «Зачем?..» –– Спросил он мысленно, ощущая себя потерянным мальчиком. –– «Зачем ты вообще это сказал?.. Это ведь его слова. Ты научился этому у собаки». Шум чайника стал нарастать. Несмотря на погоду и выключенный обогреватель, Белому вдруг стало жарко. Он встал, раздраженно дергая воротник и ослабляя его, но это не помогло. Тогда он взял кружку и, бросив в нее чайный пакетик, налил только что щелкнувшего кипятка. Гонимый не отпускавшей температурой, наемник подошел к выходу и отодвинул брезент. По улице, бродя между палаток шагали люди, разговаривая кто спокойно, кто возбужденно. Они и спорили, и улыбались. Глядя на них, наемник усилием воли выдавил из себя маленького ребенка и снова расплылся в ядовитой улыбке. Поднеся кружку на уровень глаз, он произнес, смотря на людей сквозь коричневое стекло:
–– Как чай в стакане.
Конец второй недели в деревне новичков ознаменовался двумя удачами: первая – организм Чиха стал возвращаться в норму; вторая – часть продуктов сумела-таки добраться до Сидоровича. Однако если в первом случае радоваться действительно было чему, то вот во втором ситуация была немного иная. Из всех продуктов, обещанных лейтенантом с блокпоста, до торговца сумел дойти только кофе, да и тот при вскрытии оказался цикорием, причем копеечного качества. Довольно скоро (по первой заварке) выяснилось, что охочих до напитка нет. По этому поводу Сидорович матерно сокрушался, но матерные сокрушения на клиентуру воздействия не имели. Плюс ко всему вскоре выяснилось, что настоящий кофе и чай скоро закончатся. Ситуация требовала отчаянных мер. В результате было принято беспрецедентное управленческое решение: стартовала бесплатная раздача цикория, причем в товарных количествах. Сталкеры отпихивались все, как один и может даже оно бы и сработало, если бы в это время не подал голос удачно выздоровевший Чих.
–– О-о-о, цикорчик! –– Радостно произнес он, когда еще неуверенный в выигрыше задуманного предприятия Сидорович зашел попытать удачи к ним. –– Пасиба, Сидорович, удружил.
–– Еще возьмешь?
Сидорович поставил к его ноге два восьмидесяти пяти граммовых пакета.
–– Конечно возьму, что за вопрос! Все неси!
–– А тебе не вредно? –– Спросил подошедший к матрасу Литра. –– Может побережешь здоровье?
–– Ни че мне не вредно.
–– А твой живот?
–– Что? Да то когда было-то?..
–– Позавчера. –– Категорично отрезал Литра.
–– Это все от воды. Это вода виновата!
–– Чего?
–– Ну, помнишь, мы воду в баре набирали? Ну вот. Я тут подумал – она ж, получается, здесь одна, там другая, вот меня и того. Немного... Я Форсажу об этом сказал, он со мной согласился...
–– Форсаж? –– Позвал Литра.
–– ... Ничего, теперь уж я попривыкший...
–– Форса-а-аж!
Форсаж вошел в подпол. Литра вопросительно посмотрел на него. В глазах его читался немой вопрос: «Ты нафига дитю потворствуешь?».
–– Что?
–– Он говорит, что ты согласился.
–– С чем.
–– С водой!
–– С водой.
Форсаж посмотрел на Чиха.
–– Я сказал – может быть. А также может, скорее всего – что это «Анакома» рук дело. И еще я говорил, что тебе надо бы поберечься.
–– Да я в норме уже, все хорошо. –– Возразил Чих, с наслаждением вдыхая поднимавшийся от кружки пар, пахший фритюрным маслом и шелухой жаренных семечек. –– Сейчас цикория еще бахну, и вообще буду как новенький. Он ведь полезный... М-м-м, как вкусно пахнет! Я его, помню, еще дома пил. На, тоже попробуйте...
На следующий день Чих умирал; слабый визг его голоса поднимался до неба. Парень и его желудок роптали в два голоса.
–– О-о-ох-хо-о-о!.. –– Извиваясь на матрасике, лепетал Чих. –– А это, блядь, все бурда та вонючая! О-о-ой, как мне плохо! Я его еще дома терпеть не мог... Па!-Ма!-Ги!-Ти! Ох-хо-хо-хо-хо-о-о-о!
–– А на хера ты вчера еще «Анаком» сожрал?!
–– Да это все из-за этой –– Чих, еле двинувшись, кивнул на валявшуюся на боку кружку. –– гомосечины!..
–– Я тебя!..
Внезапно за спинами раздался шум сапогов.
–– Що тут за шум?
–– Шар!
Парни, стоявшие над Чихом, обернулись и стали здороваться.
–– Сколько лет, сколько зим!
–– А ты що, брився?
–– Ага. А ты зарос!
Пожав им руки, Шар нагнулся к Чиху и потискал его.
–– Вот! Вот Шар ко мне всегда, как к человеку. Не то, что вы.
Шар улыбнулся и, встав, легонько тронул Форсажа за рукав пальцем.
–– Що с ним?
Тот отмахнулся.
–– Та!.. Обожрался.
–– Че вы там шушукаетесь? Ша-ар!
–– А?
–– Садись сюда. Давай рассказывай, че ты так долго? Где был?
–– Я? Да я був... –– Тут сталкер снова обернулся к Форсажу. –– І скільки цэ з ним?
Тот ответил также тихонько:
–– Вторую неделю.
–– Ні, так не підет. Пішліте на вулицю.
–– Что, зачем?
Шар улыбнулся и перешел на русский язык.
–– У костра посидим, воздухом подышим. Тебе полезно.
–– Да я... Это... Мне и здесь хорошо.
–– Пiшли, шибздик.
Наклонившись к Чиху, Шар поддел шеей его под плечо и начал приподнимать.
–– Ну ладно, ладно, пошли... Так как сходил-то?
–– У вас що пожувати є? Бажано – щоб смажити. Довго розповідати.
–– Да у нас тут и попить навалом!
В следующую секунду Шар был вынужден защищать Чиха от Форсажа и Литры, налетевших на него с тумаками.
–– Я тебе!..
В этот день асфальт ожил против воли; к бороздившим его тело трещинам прибавились длинные тени людей. Несмотря на то, что вот уже третий день как в гугле стояло повышение температуры, в небе кружили тучи зимы, покрывавшими плац последней крупой вперемешку с хлопьями, отчего со стороны казалось, что по асфальту медленно расползается белая плесень.
Родственников на плацу не было. Восемь шеренг, расположенных напротив друг друга четыре на четыре, длились сто метров каждая. Большая часть из них одета была не совсем по погоде: парни стояли без шапок, однако с места не сдвигался никто. Секунду назад прозвучала команда «Равняйсь!». Среди стоявших, во второй линии были знакомые читателю Стас и Максим. В первом ряду стоял и Гена.
О том, что столь долгожданное построение ожидается через два дня, их предупредили спустя день после кошки, поздно вечером. Придя со стрельбы, парни, как обычно занялись делом. Они почистили обувь, а после принялись готовить ужин. Очередь готовить была не его и потому Гена включился в обсуждения событий вокруг Славянска. В городе, как и вокруг него творилась неразбериха. Иногда цинично, иногда рассудительно, иногда наивно парни беседовали о нем, передавая из рук в руки пятишку. Пили они часто, пятилитровая бутылка жила с ними давно, опорожнялась и наполнялась каждые сутки, в губах побывала во всех не по одному разу, а потому пахло канализацией. Квадратный картофель с подливою (подливой Стас называл сок от тушенки) был заварганен через двадцать минут. К картошке подали чай. В палатке на кухне было одно окно с возможностью застегнуть его. Гена сел возле него и когда луч заходящего солнца луг ему на плечо, золото заиграло на глади чая.
Быстро поев, парни направились чистить зубы. Под это дело места было выделено предостаточно и потому возле зеркала он, Стасян и Максим, как обычно, поместились втроем. Во время чистки зубов Гена шутил бубня, бубнил шутя, строил Стасу искусную рожу, тыкал локтем Максима, получил педаль, причем совсем неожиданный (Стас умудрился изогнуться цаплей и достать его, не сходя с места. «Эквилибрист!» –– Подумал Гена) и все втроем они весело смотрели на вынужденных дожидаться их остальных. Щеткой орудовал Гена бойко, настолько, что паста, все время норовившая вылезти на губы то с одного, то с другого угла, раз за разом ловко загонялась обратно. Затем они сполоснулись, уступив место другим. Когда же те кончили и, перед сном они вновь собрались на кроватях, в палатку заглянул Буйвол. На шее у него висел фотоаппарат.
–– Дарова, парни. Не помешал?
–– Да не.
–– Нет.
–– Я вот за чем: хотите вас сфотографирую?
–– Хм... А что, давай!
Не известно, кто сказал это конкретно, но, пока парни поднимались, они успели перетолкаться за наиболее фотогеничное место и, застыв с руками на плечах друг у друга, улыбнулись по-детски, совсем не наигранно. Снимок получился хорошим.
На следующее утро, в котором, на удивление, их никто не будил, Буйвол зашел его отдать.
–– Держите. –– Сказал он, протягивая снимок. По телевизору этим временем снова показывали какой-то бесконечный вестерн, творившийся, как казалось, вообще везде. Отдав фотографию, Буйвол серьезно на них посмотрел, полсе чего сказал уже изменившимся голосом: –– Сегодня построение. –– Кивнув на телевизор, он произнес: –– Пора наводить порядок, парни.
В обед Гена уже высаживался из внедорожника у старой военной базы, закрытой на ремонт в 2004-ом, в свою очередь прекращенный со временем из-за нерентабельности. Пока они ехали, он увидел в дороге настолько красивый вишневый «Мерседес», который доставил бы радость любому глазу и в середине 2020-цх, а тогда смотрелся просто бомбически. Глядя на «Мерседес» Гена тоже захотел себе «Мерседес». Но на полигон его привезли не раздавать «Мерседесы».
На Гене был костюм «Бундесвера» – штаны и куртка. Стоя с остриженной головой, он видел вокруг себя таких же, как он. Их было много, видимо их свезли с других лагерей. Раньше Гена не задумывался особо над тем, сколько людей состоит в «Правом секторе». Теперь же, стоя здесь, среди них, он думал над тем, сколько стоявших состояли непосредственно в «Правом секторе», а сколько было таких, как он – вне организационных добровольцев. Их стойка была не идеальная: кто-то сутулился в силу сколиоза, некоторые стояли слегка расхлябанно, некоторые чуть криво, некоторые были в масках, но при этом все стояли молча. Здесь были люди из Харьковщины, с Херсона, Чернигова, Мариуполя, Львова, Ивано-Франковска, России (эти последние стояли сразу справа от него). Одеты они были во что попало, у некоторых расцветка штанов не вязалась с курткой и далее, но у всех было одно в зеркалах душ – глаза парней светились желанием действия. «Они, наверное, тоже, несколько недель, как я ждали» –– Подумал он. Как казалось Гене – у всех горели глаза одинаково. Ну, может вон у того чуть по ярче. И у того. И вот у этого. Да, у некоторых глаза словно бы чуточку полыхали. При этом, в отличии от остальных, все эти, с полыхающими глазами, стояли неподвижно, глядя в одну точку... Послышался голос:
–– Струнко!
Стоявшие вытянулись, устремив взгляды на офицера, стоявшего чуть впереди. Это был уже не молодой человек в фуражке и зимней куртке с погонами. Справа, на некотором отдалении за его спиной стояли Буйвол и неизвестный Гене человек в маске, державший древко мятого красно-черного флага с белым крестом, который читатель мог уже видеть, как минимум два раза. Слева, чуть ближе, стояли Белый и Гоча. Сзади, в шаге от генерала стоял еще один человек в военной форме, а также стоял столик с погонами и текстом присяги, которую парням предстояло произнести. Команда «–– Струнко!» поступила от Буйвола.
–– Вiльно! –– Снова скомандовал он. На рукаве у Буйволе, как и на рукавах некоторых других был красно-черный шеврон с белым крестом и надписью вокруг него УНА-УНСО. При этом у многих шевронов не было. У некоторых вместо крестов были красно-черные флаги, такие же, как тот флаг, что развивался на флагштоке за спиной у военного. Там, расположившись один под одним, на ветру, средь снежинок, реяли два флага. Сверху трепетал тяжелый, двусторонний флаг Украины. Чуть ниже энергично реял односторонний и облегченный флаг, идентичный первому по форме, но окрашенный в красно-черные цвета. Глаза проследил за взглядом тех людей, что показались ему более целеустремленными. Взгляд каждого из них был направлен туда... У Гены же был другой шеврон, шеврон «Чорний корпус». Перед выездом Буйвол предложил им на выбор несколько видов. Гене понравился этот. Он был прикольный – там, на фоне трезубца, стояли пятеро человек и этим шеврон немного напоминал их фотографию.
Услышав команду «–– Вiльно!», парни выпрямились. Смотревшие на красно-черный флаг синхронно сложили руки за спинами и перевели взгляд на Буйвола. Почему-то вместо генерала заговорил именно он. Причем на этот раз – на украинском.
–– Брати! Наша з вами батькiвщина у небезпецi! Росiйськi бойовики та сепаратисти загрожують ii стабільності та цiлiсностi. Старий ворог знову хоче пiдкорити нас, вiдiбравши нашу свободу та честь! У важку для вiтчизни годину вона закликала нас для захисту. Так не вiддамо ii! Слава Украiнi!
–– Героям слава! –– Выкрикнули те из бойцов, что смотрели на него. Остальные, от неожиданности, замялись. Кое-кто успел пробормотать: «–– Сла...».
Повернувшись к генералу, Буйвол отдал ему честь и сказал:
–– Наказуйте, друже генерал.
Генерал посмотрел на него с неопределенным лицом, начал поворачиваться к стоявшим, на обороте отдав честь ответно. Как показалось Гене, видеть Буйвола генерал был рад не очень.
–– Парни! Родина нуждается в вашей защите. От имени нового правительства страны я благодарю вас за вашу смелость, решимость и гражданскую позицию. Сейчас вы примите присягу, затем вам выдадут оружие, за которое вы распишетесь. После этого вас ждут самые горячие точки страны. Время тяжелое. Влияние врага велико... Отряд, смирно! Равнение на государственный флаг!
Парни вновь повернули головы к флагштоку, заиграл гимн Украины. Как и все остальные, Гена его запел. Как уже может догадаться читатель, часть стоявших взяла равнение отнюдь не на государственный флаг.
По окончании гимна прошла упрощенная церемония принятия присяги (текст присяги, останавливаясь, читал Буйвол. Как он останавливался, стоявшие громко повторяли сказанное), в конце которой генерал вновь обратился к собравшимся. На этот раз обращался он уже к вполне конкретным людям.
–– Командир первого взвода, ко мне!
Из шеренги вышел высокий юноша в военной форме с крестом на шевроне и блестевшими глазами. Стараясь чеканить шаг, он подошел к генералу.
–– Доброволець Крищенко, на вашу наказ прибув! –– Скороговоркой отрапортовал подошедший.
–– Теперь ты – старший солдат Крищенко. –– Сказал генерал и протянул погоны, которые подал ему сержант. –– Луганск. Встать в строй.
Тем временем Белый вошел в свою палатку. Внутри, на накрытом куском брезента маслянисто-черном ящике из-под учебных гранат стоял электрический чайник. Наемник нагнул его пальцем, проверив воду, и включил. Вода зашумела, пока очень тихо. Подойдя к столу с картами, наемник взял стул за спинку и, поставив его рядом с ящиком, сел, уперев подбородок в ладони и стал смотреть на воду, размышляя о том, как он провел занятие, все ли сказал, ничего ли не упустил. Мысль об этом вернула его к последней фразе и брови его нахмурились. «Зачем?..» –– Спросил он мысленно, ощущая себя потерянным мальчиком. –– «Зачем ты вообще это сказал?.. Это ведь его слова. Ты научился этому у собаки». Шум чайника стал нарастать. Несмотря на погоду и выключенный обогреватель, Белому вдруг стало жарко. Он встал, раздраженно дергая воротник и ослабляя его, но это не помогло. Тогда он взял кружку и, бросив в нее чайный пакетик, налил только что щелкнувшего кипятка. Гонимый не отпускавшей температурой, наемник подошел к выходу и отодвинул брезент. По улице, бродя между палаток шагали люди, разговаривая кто спокойно, кто возбужденно. Они и спорили, и улыбались. Глядя на них, наемник усилием воли выдавил из себя маленького ребенка и снова расплылся в ядовитой улыбке. Поднеся кружку на уровень глаз, он произнес, смотря на людей сквозь коричневое стекло:
–– Как чай в стакане.
Конец второй недели в деревне новичков ознаменовался двумя удачами: первая – организм Чиха стал возвращаться в норму; вторая – часть продуктов сумела-таки добраться до Сидоровича. Однако если в первом случае радоваться действительно было чему, то вот во втором ситуация была немного иная. Из всех продуктов, обещанных лейтенантом с блокпоста, до торговца сумел дойти только кофе, да и тот при вскрытии оказался цикорием, причем копеечного качества. Довольно скоро (по первой заварке) выяснилось, что охочих до напитка нет. По этому поводу Сидорович матерно сокрушался, но матерные сокрушения на клиентуру воздействия не имели. Плюс ко всему вскоре выяснилось, что настоящий кофе и чай скоро закончатся. Ситуация требовала отчаянных мер. В результате было принято беспрецедентное управленческое решение: стартовала бесплатная раздача цикория, причем в товарных количествах. Сталкеры отпихивались все, как один и может даже оно бы и сработало, если бы в это время не подал голос удачно выздоровевший Чих.
–– О-о-о, цикорчик! –– Радостно произнес он, когда еще неуверенный в выигрыше задуманного предприятия Сидорович зашел попытать удачи к ним. –– Пасиба, Сидорович, удружил.
–– Еще возьмешь?
Сидорович поставил к его ноге два восьмидесяти пяти граммовых пакета.
–– Конечно возьму, что за вопрос! Все неси!
–– А тебе не вредно? –– Спросил подошедший к матрасу Литра. –– Может побережешь здоровье?
–– Ни че мне не вредно.
–– А твой живот?
–– Что? Да то когда было-то?..
–– Позавчера. –– Категорично отрезал Литра.
–– Это все от воды. Это вода виновата!
–– Чего?
–– Ну, помнишь, мы воду в баре набирали? Ну вот. Я тут подумал – она ж, получается, здесь одна, там другая, вот меня и того. Немного... Я Форсажу об этом сказал, он со мной согласился...
–– Форсаж? –– Позвал Литра.
–– ... Ничего, теперь уж я попривыкший...
–– Форса-а-аж!
Форсаж вошел в подпол. Литра вопросительно посмотрел на него. В глазах его читался немой вопрос: «Ты нафига дитю потворствуешь?».
–– Что?
–– Он говорит, что ты согласился.
–– С чем.
–– С водой!
–– С водой.
Форсаж посмотрел на Чиха.
–– Я сказал – может быть. А также может, скорее всего – что это «Анакома» рук дело. И еще я говорил, что тебе надо бы поберечься.
–– Да я в норме уже, все хорошо. –– Возразил Чих, с наслаждением вдыхая поднимавшийся от кружки пар, пахший фритюрным маслом и шелухой жаренных семечек. –– Сейчас цикория еще бахну, и вообще буду как новенький. Он ведь полезный... М-м-м, как вкусно пахнет! Я его, помню, еще дома пил. На, тоже попробуйте...
На следующий день Чих умирал; слабый визг его голоса поднимался до неба. Парень и его желудок роптали в два голоса.
–– О-о-ох-хо-о-о!.. –– Извиваясь на матрасике, лепетал Чих. –– А это, блядь, все бурда та вонючая! О-о-ой, как мне плохо! Я его еще дома терпеть не мог... Па!-Ма!-Ги!-Ти! Ох-хо-хо-хо-хо-о-о-о!
–– А на хера ты вчера еще «Анаком» сожрал?!
–– Да это все из-за этой –– Чих, еле двинувшись, кивнул на валявшуюся на боку кружку. –– гомосечины!..
–– Я тебя!..
Внезапно за спинами раздался шум сапогов.
–– Що тут за шум?
–– Шар!
Парни, стоявшие над Чихом, обернулись и стали здороваться.
–– Сколько лет, сколько зим!
–– А ты що, брився?
–– Ага. А ты зарос!
Пожав им руки, Шар нагнулся к Чиху и потискал его.
–– Вот! Вот Шар ко мне всегда, как к человеку. Не то, что вы.
Шар улыбнулся и, встав, легонько тронул Форсажа за рукав пальцем.
–– Що с ним?
Тот отмахнулся.
–– Та!.. Обожрался.
–– Че вы там шушукаетесь? Ша-ар!
–– А?
–– Садись сюда. Давай рассказывай, че ты так долго? Где был?
–– Я? Да я був... –– Тут сталкер снова обернулся к Форсажу. –– І скільки цэ з ним?
Тот ответил также тихонько:
–– Вторую неделю.
–– Ні, так не підет. Пішліте на вулицю.
–– Что, зачем?
Шар улыбнулся и перешел на русский язык.
–– У костра посидим, воздухом подышим. Тебе полезно.
–– Да я... Это... Мне и здесь хорошо.
–– Пiшли, шибздик.
Наклонившись к Чиху, Шар поддел шеей его под плечо и начал приподнимать.
–– Ну ладно, ладно, пошли... Так как сходил-то?
–– У вас що пожувати є? Бажано – щоб смажити. Довго розповідати.
–– Да у нас тут и попить навалом!
В следующую секунду Шар был вынужден защищать Чиха от Форсажа и Литры, налетевших на него с тумаками.
–– Я тебе!..
***
В этот день асфальт ожил против воли; к бороздившим его тело трещинам прибавились длинные тени людей. Несмотря на то, что вот уже третий день как в гугле стояло повышение температуры, в небе кружили тучи зимы, покрывавшими плац последней крупой вперемешку с хлопьями, отчего со стороны казалось, что по асфальту медленно расползается белая плесень.
Родственников на плацу не было. Восемь шеренг, расположенных напротив друг друга четыре на четыре, длились сто метров каждая. Большая часть из них одета была не совсем по погоде: парни стояли без шапок, однако с места не сдвигался никто. Секунду назад прозвучала команда «Равняйсь!». Среди стоявших, во второй линии были знакомые читателю Стас и Максим. В первом ряду стоял и Гена.
О том, что столь долгожданное построение ожидается через два дня, их предупредили спустя день после кошки, поздно вечером. Придя со стрельбы, парни, как обычно занялись делом. Они почистили обувь, а после принялись готовить ужин. Очередь готовить была не его и потому Гена включился в обсуждения событий вокруг Славянска. В городе, как и вокруг него творилась неразбериха. Иногда цинично, иногда рассудительно, иногда наивно парни беседовали о нем, передавая из рук в руки пятишку. Пили они часто, пятилитровая бутылка жила с ними давно, опорожнялась и наполнялась каждые сутки, в губах побывала во всех не по одному разу, а потому пахло канализацией. Квадратный картофель с подливою (подливой Стас называл сок от тушенки) был заварганен через двадцать минут. К картошке подали чай. В палатке на кухне было одно окно с возможностью застегнуть его. Гена сел возле него и когда луч заходящего солнца луг ему на плечо, золото заиграло на глади чая.
Быстро поев, парни направились чистить зубы. Под это дело места было выделено предостаточно и потому возле зеркала он, Стасян и Максим, как обычно, поместились втроем. Во время чистки зубов Гена шутил бубня, бубнил шутя, строил Стасу искусную рожу, тыкал локтем Максима, получил педаль, причем совсем неожиданный (Стас умудрился изогнуться цаплей и достать его, не сходя с места. «Эквилибрист!» –– Подумал Гена) и все втроем они весело смотрели на вынужденных дожидаться их остальных. Щеткой орудовал Гена бойко, настолько, что паста, все время норовившая вылезти на губы то с одного, то с другого угла, раз за разом ловко загонялась обратно. Затем они сполоснулись, уступив место другим. Когда же те кончили и, перед сном они вновь собрались на кроватях, в палатку заглянул Буйвол. На шее у него висел фотоаппарат.
–– Дарова, парни. Не помешал?
–– Да не.
–– Нет.
–– Я вот за чем: хотите вас сфотографирую?
–– Хм... А что, давай!
Не известно, кто сказал это конкретно, но, пока парни поднимались, они успели перетолкаться за наиболее фотогеничное место и, застыв с руками на плечах друг у друга, улыбнулись по-детски, совсем не наигранно. Снимок получился хорошим.
На следующее утро, в котором, на удивление, их никто не будил, Буйвол зашел его отдать.
–– Держите. –– Сказал он, протягивая снимок. По телевизору этим временем снова показывали какой-то бесконечный вестерн, творившийся, как казалось, вообще везде. Отдав фотографию, Буйвол серьезно на них посмотрел, полсе чего сказал уже изменившимся голосом: –– Сегодня построение. –– Кивнув на телевизор, он произнес: –– Пора наводить порядок, парни.
В обед Гена уже высаживался из внедорожника у старой военной базы, закрытой на ремонт в 2004-ом, в свою очередь прекращенный со временем из-за нерентабельности. Пока они ехали, он увидел в дороге настолько красивый вишневый «Мерседес», который доставил бы радость любому глазу и в середине 2020-цх, а тогда смотрелся просто бомбически. Глядя на «Мерседес» Гена тоже захотел себе «Мерседес». Но на полигон его привезли не раздавать «Мерседесы».
На Гене был костюм «Бундесвера» – штаны и куртка. Стоя с остриженной головой, он видел вокруг себя таких же, как он. Их было много, видимо их свезли с других лагерей. Раньше Гена не задумывался особо над тем, сколько людей состоит в «Правом секторе». Теперь же, стоя здесь, среди них, он думал над тем, сколько стоявших состояли непосредственно в «Правом секторе», а сколько было таких, как он – вне организационных добровольцев. Их стойка была не идеальная: кто-то сутулился в силу сколиоза, некоторые стояли слегка расхлябанно, некоторые чуть криво, некоторые были в масках, но при этом все стояли молча. Здесь были люди из Харьковщины, с Херсона, Чернигова, Мариуполя, Львова, Ивано-Франковска, России (эти последние стояли сразу справа от него). Одеты они были во что попало, у некоторых расцветка штанов не вязалась с курткой и далее, но у всех было одно в зеркалах душ – глаза парней светились желанием действия. «Они, наверное, тоже, несколько недель, как я ждали» –– Подумал он. Как казалось Гене – у всех горели глаза одинаково. Ну, может вон у того чуть по ярче. И у того. И вот у этого. Да, у некоторых глаза словно бы чуточку полыхали. При этом, в отличии от остальных, все эти, с полыхающими глазами, стояли неподвижно, глядя в одну точку... Послышался голос:
–– Струнко!
Стоявшие вытянулись, устремив взгляды на офицера, стоявшего чуть впереди. Это был уже не молодой человек в фуражке и зимней куртке с погонами. Справа, на некотором отдалении за его спиной стояли Буйвол и неизвестный Гене человек в маске, державший древко мятого красно-черного флага с белым крестом, который читатель мог уже видеть, как минимум два раза. Слева, чуть ближе, стояли Белый и Гоча. Сзади, в шаге от генерала стоял еще один человек в военной форме, а также стоял столик с погонами и текстом присяги, которую парням предстояло произнести. Команда «–– Струнко!» поступила от Буйвола.
–– Вiльно! –– Снова скомандовал он. На рукаве у Буйволе, как и на рукавах некоторых других был красно-черный шеврон с белым крестом и надписью вокруг него УНА-УНСО. При этом у многих шевронов не было. У некоторых вместо крестов были красно-черные флаги, такие же, как тот флаг, что развивался на флагштоке за спиной у военного. Там, расположившись один под одним, на ветру, средь снежинок, реяли два флага. Сверху трепетал тяжелый, двусторонний флаг Украины. Чуть ниже энергично реял односторонний и облегченный флаг, идентичный первому по форме, но окрашенный в красно-черные цвета. Глаза проследил за взглядом тех людей, что показались ему более целеустремленными. Взгляд каждого из них был направлен туда... У Гены же был другой шеврон, шеврон «Чорний корпус». Перед выездом Буйвол предложил им на выбор несколько видов. Гене понравился этот. Он был прикольный – там, на фоне трезубца, стояли пятеро человек и этим шеврон немного напоминал их фотографию.
Услышав команду «–– Вiльно!», парни выпрямились. Смотревшие на красно-черный флаг синхронно сложили руки за спинами и перевели взгляд на Буйвола. Почему-то вместо генерала заговорил именно он. Причем на этот раз – на украинском.
–– Брати! Наша з вами батькiвщина у небезпецi! Росiйськi бойовики та сепаратисти загрожують ii стабільності та цiлiсностi. Старий ворог знову хоче пiдкорити нас, вiдiбравши нашу свободу та честь! У важку для вiтчизни годину вона закликала нас для захисту. Так не вiддамо ii! Слава Украiнi!
–– Героям слава! –– Выкрикнули те из бойцов, что смотрели на него. Остальные, от неожиданности, замялись. Кое-кто успел пробормотать: «–– Сла...».
Повернувшись к генералу, Буйвол отдал ему честь и сказал:
–– Наказуйте, друже генерал.
Генерал посмотрел на него с неопределенным лицом, начал поворачиваться к стоявшим, на обороте отдав честь ответно. Как показалось Гене, видеть Буйвола генерал был рад не очень.
–– Парни! Родина нуждается в вашей защите. От имени нового правительства страны я благодарю вас за вашу смелость, решимость и гражданскую позицию. Сейчас вы примите присягу, затем вам выдадут оружие, за которое вы распишетесь. После этого вас ждут самые горячие точки страны. Время тяжелое. Влияние врага велико... Отряд, смирно! Равнение на государственный флаг!
Парни вновь повернули головы к флагштоку, заиграл гимн Украины. Как и все остальные, Гена его запел. Как уже может догадаться читатель, часть стоявших взяла равнение отнюдь не на государственный флаг.
По окончании гимна прошла упрощенная церемония принятия присяги (текст присяги, останавливаясь, читал Буйвол. Как он останавливался, стоявшие громко повторяли сказанное), в конце которой генерал вновь обратился к собравшимся. На этот раз обращался он уже к вполне конкретным людям.
–– Командир первого взвода, ко мне!
Из шеренги вышел высокий юноша в военной форме с крестом на шевроне и блестевшими глазами. Стараясь чеканить шаг, он подошел к генералу.
–– Доброволець Крищенко, на вашу наказ прибув! –– Скороговоркой отрапортовал подошедший.
–– Теперь ты – старший солдат Крищенко. –– Сказал генерал и протянул погоны, которые подал ему сержант. –– Луганск. Встать в строй.
