Колька Воронов, падлец. Он его научил. У него и мать такая же...». Вообще, не для них (этим ничего не поможет), но для тех родителей, которые бы желали узнать, как разговаривают их дети, Лапа готов приоткрыть эту завесу тайны. Вам всего лишь достаточно выйти на улицу, отыскать любой колледж/ПТУ и пройтись возле него, хотя бы метра четыре. Да, эти метры будут полные табачного дыма, однако часто табачный дым не могут терпеть ровно те же родители, которые с упоением матерятся при детях; да, это метры, полные «–– Ебать! // –– Ёбана! // –– Короче, блять! // Ёпта, то самое», произнесенного все время возвышаемым голосом, да. Именно так говорит молодежь: +- также, как и дома. И именно так говорят ваши дети. Когда вас нет рядом, когда они вас не видят, когда вы зовете их через три комнаты с очередным очень важным: «–– Поищи пульт», из раза в раз отыскивающийся у вас под боком... Да, именно так и не важно, отличники они или у вас или не отличники. Исключения, конечно, бывают, но это – случаи исчезающие. Кто в этом виноват?.. Ну, очевидно, что, конечно же Лапа – автор вот этих строк. Вы вообще его книгу читали? Там один мат-перемат и ничего больше нет. Или еще есть это Кедров Савелий, вот то вообще быдло сцаное (именно через сЦа), что ни книга – то сюр какой-то. С твердой уверенностью объявляю вам: именно эти двое и разлагают ваших детей, учат их нехорошему. Больше ведь некому, зуб даю.
В самой ночи Круглый вошел на окраину Киева. Он очутился на одноэтажной улице с деревенскими нотками и погасшими фонарями, из десятка которых работал один. Сталкер узнал это место. Последний раз он проходил здесь пешком в конце прошлого лета. Тогда работающих фонарей было чуть больше, они освещали стоявшие сейчас голыми тутовники, раздавленных плодов которых на асфальте было так много, что создавалось ощущение, будто прошел дождь из чернил. Но сейчас из этого не было ничего. Был лишь тусклый свет, дворы и деревья.
Спустя какое-то время показался так называемый «плотный» дом. Конечно, дом 48 официально не носил такого названия. Когда-то он был красивым и свежим четырехэтажным советским зданием, наполненным советской мебелью, советскими людьми, не испортившимися после просмотра «Собачьего сердца» и советским бытом. После 91-ого года от всего советского осталась только скромная памятная табличка, черная и железная, выпуклыми буквами сообщавшая прохожим: «Здесь живет ветеран войны». Табличка эта пережила ветерана и, оставшись одна от всего советского, вступила со временем в последний бой. Ведь не с бухты-барахты прилепилось к дому упомянутое выше название. Он был построен из самых обычных материалов – досок и кирпичей, и не шириной и твердостью не мог претендовать на это имя. Жизнь наша бежит, все в ней подвержено трансформации – с этим согласится не только знакомый или безымянный прохожий, это подтвердит вам любой литературовед. Закон жанра. Закон развития сюжета и драматургии. И дом с табличкой попал под него, как все и всё. В следствии закона развития действия, цифра «48» подверглась изменениям: при помощи краски и энтузиазма, любители спорта и зваться "варягами" превратили ее небезызвестное приветствие, добавив к номеру цифру «1» с левого и цифру «8» – с правого бока. Жившие в доме жители сначала не поняли смысла этого превращения. Когда же им объяснили, они немедленно закрасили лишние цифры. Однако разве может история закончиться так? Прошло пару дней и неизвестный человек, вышедший на пробежку с ведром краски (а что такого, вполне обычное поведение), просто пробежал мимо, а цифры «1» и «8» снова появились на старых местах. Некоторое время длилось противостояние красок: жители закрашивали, спортсмены приписывали. Со временем поднялась небольшая шумиха, все, кому было интересно, узнали о доме и многие из них полюбили во время пробежек выстраивать свой маршрут вблизи него. Довольно часто вечером около дома видно было, как бегущие (когда это был один человек, когда – пара) в капюшонах, подбегая к дому, ощущали острую потребность закрыться от солнца. Дом находился на востоке, вечером солнце на западе – ничего не обычного. Так, постепенно, дом и стал «плотным», хотя на деле он был скорее уж половинчатым: с одной стороны – любители спорта и нумерологии, с другой – еще державшаяся на стенке табличка. Все те же литературоведы скажут вам: конфликт на лицо. Примитивный, конечно, сразу видно, что автор не потрудился над ним как следует, но все же конфликт. Они же скажут вам, что конфликт нельзя надолго оставлять в подвешенном состоянии, основы ремесла, как-никак. И я, в целом, с ними согласен. Противостояние цифр должно было разрешиться. Вот только, как выяснится уже очень скоро, многие местные отдали бы все, чтобы в их случае литература забыла свои законы.
На одной из улиц Круглый взял такси, высадившее его на Замковецкой улице, в трехстах метрах от Энергетического лицея. В дороге таксист развлекал его теми видами песен, какие встречаются только в такси и, услышав которые, мозг превращается в граммофон, снова и снова пускающий припевы по новому кругу. Сверившись со значком улицы, стилизованным под висящую на светофоре стрелу, сталкер зашел в хостел, где, расплатившись, приобрел номер на втором этаже, куда снаружи вела тонкая железная лестница. Взойдя по ней, Круглый завел будильник, поужинал гречкой с мясом и заснул, но уже без того удовольствия, с каким спал до этого в придорожной гостинице. Будильник поднял его в пять. Умывшись и почистив зубы, он сдал ключ и, побродив, вышел на аллею, где сел на лавочку просто подышать воздухом. Улица была пуста, всего две тени блуждали по ней, в разных ее концах. Впереди, накрытая зонтом с переломанной лапкой, гуляла женщина в черном. Лица ее было не видно, да и была она не примечательна. Позади же, неясно куда спеша так рано, шагала девушка во второй волне молодости. Личико у нее было того раздраженно-стервозного типа, смотря на которое в мужчинах иногда просыпается желание подойти и озадачить ее двумя вопросами. Первым из них будет: «–– Простите, девушка. Как вас зовут?». И она вам ответит, что зовут ее Катя или Даша, или Надя, или Лиза, или еще как-нибудь, как зовут женщин с подобными лицами. И тогда вы спросите у нее: «–– А скажите, Катя или Даша, или Надя, или Лиза, или еще как-нибудь, как вас зовут, почему ты не носишь сиськи? В этом сезоне не модно?».
А напротив Круглого тускнело окно – менее минуты назад печальной судьбы писатель окончил ночную работу. Это был человек уже настолько много за сорок, что ему оставалось еще не много и было бы пятьдесят. Волос он давно лишился и в силу обстоятельств мог снаряжать голову только узенькими очками, забыв которые, он в один день вышел делать покупки и попал в историю. Проходя мимо парфюмерии, писатель увидел одеколон, разыскиваемый им давно и безуспешно – «О'жен», новая заря 1864. О, славный запах, круживший девичьи умы во времена его молодости! Писатель хотел протереть стекла и, за неимением их, протер глаза. Да, это был «О'жен», никаких сомнений. Никогда еще деньги, уплывавшие от него, не пахли так сладко. Он отдал их и вернулся домой, где очки снова оказались на своем месте... В результате выяснилось, что он стал обладателем огуречных духов.
Он был не беден и не богат. Он был заложником. Заложником, который сам сделал себя таковым, загнав в свое время творчество в рамки. У него был старенький ноутбук, шагреневые тиражи, а на встречи с читателями он приходил в пыльных костюмах не по размеру. Страдающий хронической усталостью, приобретенной по той же схеме, по какой иные из нас становятся обладателями недосыпа, он на таких встречах поднимал голову над лежащими возле него стопками книг, наваленных для рекламы, и глядя на довольно приличное число людей (залы бывали заполнены, его и вправду читали), рассуждал с плохо скрываемой грустью, за которую мы не можем судить его: «Как много людей... Как же так выходит, что этот человек принесет мне копеечку, и это приносит или принес, или принесет... И тот, и этот, и их полный зал, а я – я все равно хожу в этом костюме, который у меня нет варианта сменить, пью и ем тоже, что пил и ел еще когда писал на машинке, пишу те же мысли?.. Почему, почему у меня и не малые тиражи, а зарабатываю я не много и зарабатываю только когда пишу, а как возьму хоть грамма отдыха, так все это прекращается, съеживаются мои счета? Ведь вот сколько кошельков можно представить в этих лицах! Так почему же я не могу запустить в них руки, ведь и рука моя – не негодяйская, а если и запускаю я, то кошельки эти оказываются прохудившимися? Почему люди одного со мною таланта, стартовавшие в том же возрасте, в тех же годах, имеют переиздания без претензий, а мои книги, а их не мало, издаются только один раз, а далее на меня не находится места, бумаги, места на бумаге или бумага оказывается не на месте? Как, как так вышло и как так выходит из раза в раз? И почему люди перестали читать? Да, я загнал себя в один жанр, да я подсадил читателя на определенное меня восприятие, но ведь людям это и нравится, они хотят бесконечных продолжений, они готовы за это платить. Так неужели я выдыхаюсь? Неужели то время, давшее толчок моей популярности широтою охватов (140 000 – первый тираж, немыслимо!), время, сделавшее меня мной, теперь отщипывает от меня свои дары, разделяя их на все появляющихся и появляющихся писателей. А ведь я пишу лучше многих из них...». Подобные мысли всегда губительны, ситуации же такие – прискорбны. Что я о таком думаю? Будем честны, если ты, став писателем, написал семь романов и не в состоянии ими себя прокормить, то тебе, пожалуй, стоит над многим задуматься. Возможно ты в них чего-то да не вложил? Юмор, ирония, тренд, контр-тренд, детективы, чаще всего до конца не прочитанные и рвущиеся потом под шашлыки, академии, полные рыжеволосых потаскух, фэнтези с проработанным на пол штыка миром, а также книги в жанре «отфутболил», продающиеся в пестрых обложках цвета сопливой любви (вам понятно, о чем я – морская волна и нежно-розовый), все это, разумеется, при удаче принесет деньги, однако не даст читателю чувства гордости. За то, что осилил, за то, что не стыдно порекомендовать книгу друзьям, за то, что и сам он что-то дописывал между строк и строки эти не появились в последствии на Авито, описанные словом «б/у». Но у этого писателя уже не было времени думать над этим, ибо заработок недолго держался: пока он писал, он и питался. Перекусив горклым хлебом и запив его чаем, он открывал ноутбук, совал вилку в переходник, отчего пяточки вспыхивали белым, подключал кипятильник, отчего пяточки вспыхивали желтеньким и садился за клавиатуру, чтобы по итогу снова отправиться вместе с читателем на те же тропы.
В доме, располагавшимся напротив Круглого, проживали две дамы, описание которых нельзя было бы уместить в по-своему прекрасное: дама приятная и дама, приятная во всех отношениях. Расскажем же о них.
Первой даме, имя которой, в связи с моими проблемами с памятью я могу назвать лишь примерно: это было что-то между Инессой и Алевтиной, было тридцать с косметикой, она была высока на каблуках и без каблуков, носила свитера и юбки, работала в бухгалтерии и, произнося это слово, ударение делала как в слове "дизентери?я", слушала только Муслима Магомаева, Стаса Михайлова и Дениса Майданова, в жару в общественном транспорте извлекала из сумочки веер, изображавший «Рождение Венеры» и волосы свои доверяла только лучшей подруге. В свою очередь эта подруга ее и есть наша дама, приятная во всех отношениях. Имя ее с греческого означало «мудрость», и видно поэтому на первом этаже дома, где она держала свою парикмахерскую, в одном из двух угловых телевизоров всегда шел марафон «Битвы экстрасенсов». Носившая всегда черное, она вечно худела, добиваясь при этом успехов внушительных (во всяком случае безвылазно стригшийся у нее армянин всегда отмечал, что она сбросила 10 и каждый раз получал подтверждение, сдобренное благодарной улыбкой); утверждала, что училась телекинезу и овладела при этом гипнозом; как и подруга ее, смеялась над шутками индюшиным смехом, а также у нее был камушек в форме корня женьшеня, который в свою очередь имел форму человеческого зародыша. Камушек этот она привезла с Аркаима.
Чуть дальше по улице, во втором этаже жила совсем молодая девушка, последняя из этого затянувшегося перечня людей, заслуживающих внимания, ибо она является своеобразным слепком эпохи. Это была, без шуток красива и, как и многие девушки с этим недугом, отвергла мужчин с хорошим телосложением и вышла замуж за салощекий пельмень на ножках, рубаха на котором всегда смотрелась в облипочку. Образ отца ли это или еще что, не знаю. От их свадебных фотографий, помещенных первыми в ее профиле, исходило странное ощущение чего-то нездорового, как от конфеты в топленом жире. Я мог бы рассказать вам также и об ее одиночных снимках, но вы наверняка видели подобные фото, ибо сейчас гораздо труднее найти такую девушку, у которой их нет. Описать их можно примерно следующим образом: девушка сочными формами, лукавством и недоступностью в глазах сидит за столиком и смотрит на размещенную над ней неоновую надпись. В наше время тоже было нечто такое. Вспомните, старые, те дни, когда были популярны черные челки, когда создавались группы «мизантроп» на четыре человека, где публиковались фотографии рук и типа порезанных вен. Вы ведь уже догадались, о чем я. Фотографии с фильтрами цвета "холодный персик", напоминающий свет ночника, на которых наши ровесницы стояли с целомудренным видом. Да, искусство создания этих портретов ныне утеряно безвозвратно утеряно, также, как уходит в прошлое их породившее время. То было время вирусов, которыми так или иначе переболели мы все: сперва это была пентакорь, затем компьютерные клубы, которые вскоре закрывались, а теперь снова поднимаются фениксом. Сейчас, у вас там, говорят, идет другое поветрие – любовь к капибарам, манхвам и Раину Гослингу. Из них я с недоверием отношусь только к увлечению, пришедшему из Кореи. Но не бросайтесь в меня, как и в случае моего недоверия к аниме, у меня есть на то основания. Когда-то, когда я был еще молод и проживал на Большой Земле, я ходил в институт и имел соседей. С одним из них у нас зашел разговор о том, как выглядели бы миры, если бы они создавались по характеру того или иного человека. «–– В твоем случае» –– Сказал он мне. –– «Там все бы ходили сроем. У меня бы был просто мир, как мир. А у Олега – у него мир был бы большой подушкой, на которой он бы лежал и дрочил, а в небе крутили бы аниме». Исходя из описания мира можете представить себе Олега. Он был тогда среди нас единственный анимешник и из взаимоотношений с ним тень волей-неволей пала на все мои о них представления. Хотя, конечно, я допускаю, что среди них также встречаются нормальные люди.
Вирусы же встречаются и в читательской среде. Вирусы, трансформирующие сознание. Их всего два, действуют они лишь в определенном возрасте и только на представителей определенного пола: это вирус Мартина Идена и антагонистичный ему вирус Дориана Серого. Если человек заболевает первым, то он узнает о жизни все. В частности то, что за всю историю человечества, людей по-настоящему живших было всего трое: это непосредственно он сам, затем Мартин Иден, ну и Джек Лондон, написавший этого Мартина Идена.
В самой ночи Круглый вошел на окраину Киева. Он очутился на одноэтажной улице с деревенскими нотками и погасшими фонарями, из десятка которых работал один. Сталкер узнал это место. Последний раз он проходил здесь пешком в конце прошлого лета. Тогда работающих фонарей было чуть больше, они освещали стоявшие сейчас голыми тутовники, раздавленных плодов которых на асфальте было так много, что создавалось ощущение, будто прошел дождь из чернил. Но сейчас из этого не было ничего. Был лишь тусклый свет, дворы и деревья.
Спустя какое-то время показался так называемый «плотный» дом. Конечно, дом 48 официально не носил такого названия. Когда-то он был красивым и свежим четырехэтажным советским зданием, наполненным советской мебелью, советскими людьми, не испортившимися после просмотра «Собачьего сердца» и советским бытом. После 91-ого года от всего советского осталась только скромная памятная табличка, черная и железная, выпуклыми буквами сообщавшая прохожим: «Здесь живет ветеран войны». Табличка эта пережила ветерана и, оставшись одна от всего советского, вступила со временем в последний бой. Ведь не с бухты-барахты прилепилось к дому упомянутое выше название. Он был построен из самых обычных материалов – досок и кирпичей, и не шириной и твердостью не мог претендовать на это имя. Жизнь наша бежит, все в ней подвержено трансформации – с этим согласится не только знакомый или безымянный прохожий, это подтвердит вам любой литературовед. Закон жанра. Закон развития сюжета и драматургии. И дом с табличкой попал под него, как все и всё. В следствии закона развития действия, цифра «48» подверглась изменениям: при помощи краски и энтузиазма, любители спорта и зваться "варягами" превратили ее небезызвестное приветствие, добавив к номеру цифру «1» с левого и цифру «8» – с правого бока. Жившие в доме жители сначала не поняли смысла этого превращения. Когда же им объяснили, они немедленно закрасили лишние цифры. Однако разве может история закончиться так? Прошло пару дней и неизвестный человек, вышедший на пробежку с ведром краски (а что такого, вполне обычное поведение), просто пробежал мимо, а цифры «1» и «8» снова появились на старых местах. Некоторое время длилось противостояние красок: жители закрашивали, спортсмены приписывали. Со временем поднялась небольшая шумиха, все, кому было интересно, узнали о доме и многие из них полюбили во время пробежек выстраивать свой маршрут вблизи него. Довольно часто вечером около дома видно было, как бегущие (когда это был один человек, когда – пара) в капюшонах, подбегая к дому, ощущали острую потребность закрыться от солнца. Дом находился на востоке, вечером солнце на западе – ничего не обычного. Так, постепенно, дом и стал «плотным», хотя на деле он был скорее уж половинчатым: с одной стороны – любители спорта и нумерологии, с другой – еще державшаяся на стенке табличка. Все те же литературоведы скажут вам: конфликт на лицо. Примитивный, конечно, сразу видно, что автор не потрудился над ним как следует, но все же конфликт. Они же скажут вам, что конфликт нельзя надолго оставлять в подвешенном состоянии, основы ремесла, как-никак. И я, в целом, с ними согласен. Противостояние цифр должно было разрешиться. Вот только, как выяснится уже очень скоро, многие местные отдали бы все, чтобы в их случае литература забыла свои законы.
На одной из улиц Круглый взял такси, высадившее его на Замковецкой улице, в трехстах метрах от Энергетического лицея. В дороге таксист развлекал его теми видами песен, какие встречаются только в такси и, услышав которые, мозг превращается в граммофон, снова и снова пускающий припевы по новому кругу. Сверившись со значком улицы, стилизованным под висящую на светофоре стрелу, сталкер зашел в хостел, где, расплатившись, приобрел номер на втором этаже, куда снаружи вела тонкая железная лестница. Взойдя по ней, Круглый завел будильник, поужинал гречкой с мясом и заснул, но уже без того удовольствия, с каким спал до этого в придорожной гостинице. Будильник поднял его в пять. Умывшись и почистив зубы, он сдал ключ и, побродив, вышел на аллею, где сел на лавочку просто подышать воздухом. Улица была пуста, всего две тени блуждали по ней, в разных ее концах. Впереди, накрытая зонтом с переломанной лапкой, гуляла женщина в черном. Лица ее было не видно, да и была она не примечательна. Позади же, неясно куда спеша так рано, шагала девушка во второй волне молодости. Личико у нее было того раздраженно-стервозного типа, смотря на которое в мужчинах иногда просыпается желание подойти и озадачить ее двумя вопросами. Первым из них будет: «–– Простите, девушка. Как вас зовут?». И она вам ответит, что зовут ее Катя или Даша, или Надя, или Лиза, или еще как-нибудь, как зовут женщин с подобными лицами. И тогда вы спросите у нее: «–– А скажите, Катя или Даша, или Надя, или Лиза, или еще как-нибудь, как вас зовут, почему ты не носишь сиськи? В этом сезоне не модно?».
А напротив Круглого тускнело окно – менее минуты назад печальной судьбы писатель окончил ночную работу. Это был человек уже настолько много за сорок, что ему оставалось еще не много и было бы пятьдесят. Волос он давно лишился и в силу обстоятельств мог снаряжать голову только узенькими очками, забыв которые, он в один день вышел делать покупки и попал в историю. Проходя мимо парфюмерии, писатель увидел одеколон, разыскиваемый им давно и безуспешно – «О'жен», новая заря 1864. О, славный запах, круживший девичьи умы во времена его молодости! Писатель хотел протереть стекла и, за неимением их, протер глаза. Да, это был «О'жен», никаких сомнений. Никогда еще деньги, уплывавшие от него, не пахли так сладко. Он отдал их и вернулся домой, где очки снова оказались на своем месте... В результате выяснилось, что он стал обладателем огуречных духов.
Он был не беден и не богат. Он был заложником. Заложником, который сам сделал себя таковым, загнав в свое время творчество в рамки. У него был старенький ноутбук, шагреневые тиражи, а на встречи с читателями он приходил в пыльных костюмах не по размеру. Страдающий хронической усталостью, приобретенной по той же схеме, по какой иные из нас становятся обладателями недосыпа, он на таких встречах поднимал голову над лежащими возле него стопками книг, наваленных для рекламы, и глядя на довольно приличное число людей (залы бывали заполнены, его и вправду читали), рассуждал с плохо скрываемой грустью, за которую мы не можем судить его: «Как много людей... Как же так выходит, что этот человек принесет мне копеечку, и это приносит или принес, или принесет... И тот, и этот, и их полный зал, а я – я все равно хожу в этом костюме, который у меня нет варианта сменить, пью и ем тоже, что пил и ел еще когда писал на машинке, пишу те же мысли?.. Почему, почему у меня и не малые тиражи, а зарабатываю я не много и зарабатываю только когда пишу, а как возьму хоть грамма отдыха, так все это прекращается, съеживаются мои счета? Ведь вот сколько кошельков можно представить в этих лицах! Так почему же я не могу запустить в них руки, ведь и рука моя – не негодяйская, а если и запускаю я, то кошельки эти оказываются прохудившимися? Почему люди одного со мною таланта, стартовавшие в том же возрасте, в тех же годах, имеют переиздания без претензий, а мои книги, а их не мало, издаются только один раз, а далее на меня не находится места, бумаги, места на бумаге или бумага оказывается не на месте? Как, как так вышло и как так выходит из раза в раз? И почему люди перестали читать? Да, я загнал себя в один жанр, да я подсадил читателя на определенное меня восприятие, но ведь людям это и нравится, они хотят бесконечных продолжений, они готовы за это платить. Так неужели я выдыхаюсь? Неужели то время, давшее толчок моей популярности широтою охватов (140 000 – первый тираж, немыслимо!), время, сделавшее меня мной, теперь отщипывает от меня свои дары, разделяя их на все появляющихся и появляющихся писателей. А ведь я пишу лучше многих из них...». Подобные мысли всегда губительны, ситуации же такие – прискорбны. Что я о таком думаю? Будем честны, если ты, став писателем, написал семь романов и не в состоянии ими себя прокормить, то тебе, пожалуй, стоит над многим задуматься. Возможно ты в них чего-то да не вложил? Юмор, ирония, тренд, контр-тренд, детективы, чаще всего до конца не прочитанные и рвущиеся потом под шашлыки, академии, полные рыжеволосых потаскух, фэнтези с проработанным на пол штыка миром, а также книги в жанре «отфутболил», продающиеся в пестрых обложках цвета сопливой любви (вам понятно, о чем я – морская волна и нежно-розовый), все это, разумеется, при удаче принесет деньги, однако не даст читателю чувства гордости. За то, что осилил, за то, что не стыдно порекомендовать книгу друзьям, за то, что и сам он что-то дописывал между строк и строки эти не появились в последствии на Авито, описанные словом «б/у». Но у этого писателя уже не было времени думать над этим, ибо заработок недолго держался: пока он писал, он и питался. Перекусив горклым хлебом и запив его чаем, он открывал ноутбук, совал вилку в переходник, отчего пяточки вспыхивали белым, подключал кипятильник, отчего пяточки вспыхивали желтеньким и садился за клавиатуру, чтобы по итогу снова отправиться вместе с читателем на те же тропы.
В доме, располагавшимся напротив Круглого, проживали две дамы, описание которых нельзя было бы уместить в по-своему прекрасное: дама приятная и дама, приятная во всех отношениях. Расскажем же о них.
Первой даме, имя которой, в связи с моими проблемами с памятью я могу назвать лишь примерно: это было что-то между Инессой и Алевтиной, было тридцать с косметикой, она была высока на каблуках и без каблуков, носила свитера и юбки, работала в бухгалтерии и, произнося это слово, ударение делала как в слове "дизентери?я", слушала только Муслима Магомаева, Стаса Михайлова и Дениса Майданова, в жару в общественном транспорте извлекала из сумочки веер, изображавший «Рождение Венеры» и волосы свои доверяла только лучшей подруге. В свою очередь эта подруга ее и есть наша дама, приятная во всех отношениях. Имя ее с греческого означало «мудрость», и видно поэтому на первом этаже дома, где она держала свою парикмахерскую, в одном из двух угловых телевизоров всегда шел марафон «Битвы экстрасенсов». Носившая всегда черное, она вечно худела, добиваясь при этом успехов внушительных (во всяком случае безвылазно стригшийся у нее армянин всегда отмечал, что она сбросила 10 и каждый раз получал подтверждение, сдобренное благодарной улыбкой); утверждала, что училась телекинезу и овладела при этом гипнозом; как и подруга ее, смеялась над шутками индюшиным смехом, а также у нее был камушек в форме корня женьшеня, который в свою очередь имел форму человеческого зародыша. Камушек этот она привезла с Аркаима.
Чуть дальше по улице, во втором этаже жила совсем молодая девушка, последняя из этого затянувшегося перечня людей, заслуживающих внимания, ибо она является своеобразным слепком эпохи. Это была, без шуток красива и, как и многие девушки с этим недугом, отвергла мужчин с хорошим телосложением и вышла замуж за салощекий пельмень на ножках, рубаха на котором всегда смотрелась в облипочку. Образ отца ли это или еще что, не знаю. От их свадебных фотографий, помещенных первыми в ее профиле, исходило странное ощущение чего-то нездорового, как от конфеты в топленом жире. Я мог бы рассказать вам также и об ее одиночных снимках, но вы наверняка видели подобные фото, ибо сейчас гораздо труднее найти такую девушку, у которой их нет. Описать их можно примерно следующим образом: девушка сочными формами, лукавством и недоступностью в глазах сидит за столиком и смотрит на размещенную над ней неоновую надпись. В наше время тоже было нечто такое. Вспомните, старые, те дни, когда были популярны черные челки, когда создавались группы «мизантроп» на четыре человека, где публиковались фотографии рук и типа порезанных вен. Вы ведь уже догадались, о чем я. Фотографии с фильтрами цвета "холодный персик", напоминающий свет ночника, на которых наши ровесницы стояли с целомудренным видом. Да, искусство создания этих портретов ныне утеряно безвозвратно утеряно, также, как уходит в прошлое их породившее время. То было время вирусов, которыми так или иначе переболели мы все: сперва это была пентакорь, затем компьютерные клубы, которые вскоре закрывались, а теперь снова поднимаются фениксом. Сейчас, у вас там, говорят, идет другое поветрие – любовь к капибарам, манхвам и Раину Гослингу. Из них я с недоверием отношусь только к увлечению, пришедшему из Кореи. Но не бросайтесь в меня, как и в случае моего недоверия к аниме, у меня есть на то основания. Когда-то, когда я был еще молод и проживал на Большой Земле, я ходил в институт и имел соседей. С одним из них у нас зашел разговор о том, как выглядели бы миры, если бы они создавались по характеру того или иного человека. «–– В твоем случае» –– Сказал он мне. –– «Там все бы ходили сроем. У меня бы был просто мир, как мир. А у Олега – у него мир был бы большой подушкой, на которой он бы лежал и дрочил, а в небе крутили бы аниме». Исходя из описания мира можете представить себе Олега. Он был тогда среди нас единственный анимешник и из взаимоотношений с ним тень волей-неволей пала на все мои о них представления. Хотя, конечно, я допускаю, что среди них также встречаются нормальные люди.
Вирусы же встречаются и в читательской среде. Вирусы, трансформирующие сознание. Их всего два, действуют они лишь в определенном возрасте и только на представителей определенного пола: это вирус Мартина Идена и антагонистичный ему вирус Дориана Серого. Если человек заболевает первым, то он узнает о жизни все. В частности то, что за всю историю человечества, людей по-настоящему живших было всего трое: это непосредственно он сам, затем Мартин Иден, ну и Джек Лондон, написавший этого Мартина Идена.
