Они дербанили кочергой бочку. «Как же так?» –– Подумал он, поворачивая к казармам, под которыми в отдалении и располагался тоннель. Подойдя к крыльцу, УНСО-вец заметил возле него БТР, коморку, похожую на ту, что на выходе, а также россыпь сиявших «Электр». На данный момент этот блокпост пустовал: видимо, чтоб оказаться там следовало очень хорошо постараться.
Выдумав себе новое прозвище еще с утра, на Кладбище брошенной техники, УНСО-вец подошел к двери. Крыльцо, помнившее еще советские сапоги, скрипнуло ворчливо, по-пенсионерски, однако шум, доносившийся из-за двери, заглушил это звук. «Интересно, их сколько там?» –– Подумал Шар, начав тянуть дверь. Шагнув внутрь, он застыл на месте, поняв теперь, где скрывается остальной народ. Судя по количеству бойцов и их скученности, эта казарма была Японией.
Вдоль стен тянулись деревянные столы, местами перемежаемые криво поставленными кроватями с просевшими спинами. Вокруг них кружились табуретки и стулья, шатавшиеся под свободовцами и вольными сталкерами. Некоторые из табуреток лежали плашмя, однако сидеть на них это никому не мешало. Местами столы сталкивались под сложно вообразимыми углами, по внешнему виду близкими к перпендикулярным, выстраивая разветвления, напоминающие фигуры из партии в домино, длящейся третьи сутки. На столах дымилась еда и сидели люди. Местами люди в плане дыма превосходили еду. Около входа, на первом окне, заколоченном, как и все остальные, стоял магнитофон, крутивший кассеты с Веркой Сердючкой. Из-за особенностей помещения, ее акустика имела трудный характер и потому в большей части зала песни были слышны в два эта: музыкальная дорожка со словами и эхо, противоречившее, казалось, первоначальным словам. Возле окна с магнитофоном, за столом с ногами иксом, двенадцать человек принимали трапезу. Столешница была голая, с островком оплавившейся клеенке, на котором помещался чайник, окруженный вскрытыми банками с килькой. Толчки локтей заставляли расчлененную рыбу двигаться и дрожать. Из почему-то распоротой сбоку упаковки потоком мучного лежал расплывавшийся по столу нарезной хлеб для тостов. Тостера на столе не было и в промине не было, однако томатный соус от кильки никто ведь не отменял. Небоскребами высились спиртные напитки. Компанию им составляли кружки, охотничьи ножи с брелками и без, вертевшиеся по кругу на ребрах пепельницы, бычки которых топорщились в разные стороны, напоминая ромашки, выращенные в земле, политой бензином. Часть стола справа занимал человек, перекинувшийся через него и о чем-то оживленной споривший. Ответа он, впрочем, не получал, т.к. беседовал с берцами. Их обладатель мирно почивал где-то под ним. Напротив них, слева, находился угол свистунов. Здесь заседали самые крепкие обитатели помещения (оттуда еще слышались удары в грудь). Усы некоторых бивших были испачканы пеплом, которые кулаки, устававшие после драки с грудными карманами, расширяли все с новой и новой силой. В куче этих беснующихся, словно бы за забором из двух крест на крест поваленных друг на дружку бутылок, сидел человек-оцепенение. Принявший на грудь возможно не только табак и алкоголь, он с недоверием рассматривал плечевую нашивку, изображавшую голову зеленого волка. Судя по выражению его лица, волк тоже внимательно его рассматривал. Чуть дальше находился перекресток столов. Островки стульев были разбросаны как позади, так и перед ним. На перекрестке упорно пили и ели. Волосатые руки безжалостно рвали цыпленка-гриль, бутылки передавались горизонтальным скольжением, чьи-то губы незаметно стирали с доски тунцовый жирок, кто-то, приблизив под брови банку, читал вместо бобов «бы-бы», а на стыке столов, предвосхищая славу Нусрета Гёкче, задумчивый слушатель взирал на соседа, держа у уха лаваш и тот, незаметно перетекал в рукав крошками. Левее стола лежали матрасики. На них, в свою очередь, лежали матрасики с колесами мутного цвета. Некоторые матрасики лежали на пришедших в кондицию людях, лежавших на матрасиках. По старой традиции подушкой сопевшим служили руки и рюкзаки. Посреди сонного царства располагалась пара устройств из двух потрошенных пятилитровых бутылок, которые, пожалуй, видел любой, кому доводилось проживать в общежитиях. Устройства эти носили имена бульбуляторов и назначались понято зачем. Рядом с одним из них распластался боец со стеклянными радужками, полузакрытыми прической-штрих-кодом. Четко нельзя было сказать, относился ли он на большой земле к племени тех, кого жаворонки в шутку зовут рабами громких звуков (не с первого раза встающих с будильником), но здесь, очевидно, его крепкий сон никому не мешал. Чуть дальше, справа, на облезших у центра военных шинах (стульев, понятно, не хватало на всех), за столом из бочки (следом за стульями шла нехватка столов) сидело несколько человек, стерегущих переносимую печку, на огне которой разогревалась тушенка. Неравномерное и темное наслоение застывшего жира возле печи говорило о том, что подобные нагревания производятся здесь постоянно. От бочки мясной дым распространялся повсюду. Смешиваясь с сигаретным и запахом мятных жвачек, он постепенно обволакивал все помещения, придавая такой невыразимый и специфически-вкусный аромат рукавам, что занюхивать ими было одно удовольствие. Также, рядом с печью стояла напоминавшая ведро кастрюля с супом из требухи. Это был плод чисто мужского кулинарного творчества, в нем было все: перловка, овощи, консервированные и нет, кабаньи внутренности, жир и приправы. По консистенции варево напоминало застывшую кашу, какую "свиняткам" Глисту и Сене зимой запаривал знакомый читателю Степан Иванович. Еще дальше и еще правее, за распахнутой дверью находился угол поклонников литературного творчества Виктора Пелевина. Там, за стеной (от двери Шар не мог этого видеть), на большом стуле стоял пузатый телевизор с ящичком DVD, помнивший еще Кравчука. Каждый вечер обитатели данного угла подкармливали DVD-ящик диском «Матрицы» и открывали книгу на первой странице, т.к. где вчера завершили по вине виски не помнил никто. Конкретно в тот вечер за стеной обсуждался тогда еще новый (для зоны – особенно) его роман «S.N.U.F.F.». Начиналось обсуждение всякий раз бодро. Звучало многозначительное: «–– Го-ло-ва!», кверху поднимался указательный палец. Миша Индиго любил при этом подчеркивать, что «все это похоже на нашу жизнь», хотя чем конкретно и что там, то на восьмой, то на третьей странице (дальше четырнадцатой у них еще не получилось зайти) было такого похожего на их жизнь он умалчивал. Не столько в силу своей не учености, сколько в силу, конечно, авторских прав. Периодически чтение прерывалось на поворачивание голов к «Матрице» и созерцанию ее под хрумканье «Кириешек». И вот, казалось бы, при таких вводных – читай не хочу, однако затем все портил он – Дима Желудь. Дима Желудь был настоящей паскудой в этом углу. Каждый раз, когда после особенно остро звучащего хрумканья, звуки пищи, наконец, ослабевали, он говорил: «–– А Пелевин-то уже не торт». При этом на лице его отражалось столь выразительное удовольствие, что Виктор Олегович, окажись он напротив, постеснялся б назваться не то, что тортом, но даже мукой. Ох, что тут начиналось! Доводилось вам видеть драку по методу бесконтактного боя? Если же да, то скрестите ее мысленно с нетрезвым консилиумом и перед вами предстанет вид этого уголка. От такой симуляции по швам трещали вполне реальные лица. Вот чем оборачиваются литературные сингулярности для хороших людей!
По ту сторону телевизора располагался точно такой же закуток, отданный, правда, под другие – холодильные нужды. Именно сюда, к одному лысому и вечно подшофе церберу по кличке Повар, ходили за спиртовым и пищевым пополнением. Холодненькое, запотевшее, с намокшей этикеткой «Черниговское»; двухлитровые баночки огурцов, плавающих за стеклом с выпуклым изображением крупной малины и как бы постукивавших из-за стекла; консервы, приятно морозившие пальчики; свежий, не пропахший куртками хлеб; мясо, ждущее специй, кетчупа и майонеза и, что совсем экзотика, слегка кособокий наполеон, при одном взгляде на который горло вязала сгущеная сладость – все жило здесь, все здесь хранилось. Естественно, самой известной и распространенной шуткой, которую не то, что слышали эти стены, но которую они уже впитали в себя, которая, можно сказать, являлись не много, не мало – паролем и отзывом этой комнаты, и которую, разумеется, следовало произносить громко, раскинув руками, была, без сомнения, легендарная: «–– Повар спрашивает повара! Повар!..». Потягаться с ней в степени позитивного воздействия на настроение людей под силу бы было только Куплиновской ульте, однако ее в то время еще не придумали. Время от времени смех или песня охватывали все столы (а иногда – и пространство под ними) и тогда стены начинали музыкально дрожать. В остальных казармах все обстояло точно также. Жизнь цвела буйно, шумно и весело, несмотря на зону, дожди и холода.
От увиденного Шар протяжно выдохнул. Его оцепенение длилось меньше мгновенья. В секунду из-за ближайшего стола раздались и крик веселья и раздражения:
–– О-о-о, дружище!.. Давай к нам!
–– Дверь-то закрой! Че холод пускаешь?..
Шар закрыл дверь и пошел в самую гущу столов.
Сколько дней пролетело в этой казарме без взгляда на дисплей ПДА, Шар никак не смог бы определить. Табачный дым, окутывавший все столы бесконечно тающей паутиной, смешивавшийся с дымами не очень табачными, вкупе со спиртом и едой, за которую он вроде что-то платил, вроде его угощали, вроде он сам угощал, вроде что-то остался должен, произвели волшебное действие на его организм – две недели из жизни попросту выпал. По временам, припустив балаклаву и повесив на одно ухо свои очки, Шар с интересом смотрел на тлевшую в троеперстии сигарету, ощущая с ней непостижимое родство, природа которого от него ускользала. Временами ему казалось, что он сам из пепла и слегка сыпется. За границы казармы, начинавшиеся за скрываемой частоколом столов дверью, он выходил только выгулять чижика. Каждый раз, возвращаясь, Шар с удивлением нюхал себя, не понимая, почему вдруг после каждого выхода его одежда такая свежая и пахнет ветром? «Это неправильно» –– С трудом думал он. Обычным ее запахом был вот этот вкусный запах табака, еды и древесной мебели. О бывших друзьях УНСО-вец не вспоминал. Чих, Литра и те, остальные, без сомнения все, как один погибли – его новые друзья, Ташкент и Каспер сами рассказал ему, как видели сообщение о найденных возле тоннеля могилах. Мысли о Кайфе, Крыме и Форсаже также его не тревожили. Они, наверняка, мертвые. Разве могло случиться иначе? А если даже и нет, то в случае встречи, которой он, конечно же, постарается избежать, он сумеет наплести им чего-нибудь с три короба, благо это место отличный кладезь самых разных историй, которые он – сталкер Кость, а именно так его всегда и звали, это было известно всем и это могли все подтвердить – слушал с большим удовольствием.
Лишь один раз окружающий мир дал знать о себе. Сделал он это грубо.
В тот вечер Кость стоял на правом фланге центрального перекрестья столов. Двое свободовцев, только что сменившихся с поста внизу, отогревались у печки, расстегнув молнии. Пузырь был при них. Шестеро соседей Кости? заплетавшимся языком обсуждали "этих ебливых пидарасах в красном". Судя по сбивчивости, заплелись они до степени крысиного короля. Магнитофон сдох (с ним такое бывало) и его место занял приемник радио. Казарму наполняли прерываемые помехами возгласы: «–– Ама солджа, ама солджа, солджа, сол-джа-джа-джа!», а после магнитофон воскрес под вдохновляющий крик Кипелова: «–– Я свободе-е-ен!..». Несколько ртов с чувством ответили:
–– Словно пти-и-ица в небесах!
Кто-то рукодельный стырил с одной кровати матрас и приволок его, разместив под столом, и теперь битый час дергал Кость за ногу. Зараженный импульсом любознательности, УНСО-совец решил наклониться.
Стоило ему опустить голову, как в тот же миг оглушительный гром раскатился над потолком и все помещение зашлось крупной дрожью. Шар как стоял, так и упал, повалив стол и набив при этом преогромную шишку. Не просыхавший два дня, он и без того перестал отличаться гибкостью и осмысленностью движений. Теперь же он был похож на одурманенную пчелу, попавшую под раздачу при сборе меда. Повернув голову, Кость увидел, как несколько длинных красных лучей легло на пол комнаты, просочившись сквозь оконные щели. Одновременно с ним послышался шум падающих столов и еще несколько человек оказались на полу. Спотыкаясь об стулья и друг об друга, за столами загалдели. «Выброс!» –– Подумал Шар вдруг с внезапной отчетливость. Видимо, испуг слишком уж сильно отразился на его лице, т.к., поднявшись, он вдруг услышал с того матраса, к которому наклонялся:
–– Та не боись! Ни че не будет.
И, видя, что на Шара его слова не сильно подействовали, свободовец произнес:
–– Когда я тебя обманывал в последний раз?
«Та хрен его знает» –– Подумал Шар, и эта мысль его успокоила. Он хрустнул шеей, почесал лоб и присел боком к Ташкенту. Ташкент хотел говорить, Шар, как минимум, думать. Оба уселись, положив на плечи головы и тут же уснули, проспав до утра сначала в тряске, а после – в спокойствии.
Примерно так проходили дни. Шар, уже полностью сросшийся с новым именем, стал даже всерьез подумывать над предложением перейти в «Свободу», которые на него постоянно сыпались и которые (этого он не помнил), уже раз пять принимал, когда в одну роковую субботу ему на ПДА не пришло сообщение, моментально вырвавшее его из мира грез. СМС было от Града. Град требовал встречи. Через пять дней. В Рыжем лесу (он сообщил, что его доставят туда вертолетом). Неожиданно все произошедшее, начиная от убийства под звездами и вплоть до воя в спину и этой затянувшейся попытки забыться всплыло в его голове. Он вспомнил вдруг, что не был до конца над собой властен. Он вспомнил, что не единожды получал задания, что всегда с ними справлялся и что их выполнения, вообще-то, от него ждут. Он вспомнил также о цели, над достиженьем которой работал не в одиночку. В сравнении глотком забвения, который он хлебнул здесь и который он принял за свободу, эти цепи обязанностей показались ему еще ощутимее. Он почувствовал тяжесть на своих плечах и сквозь шумевших вокруг людей увидел перед собой другой, незримый отсюда социум, которому принадлежал и которому после убийства Чиха стал еще крепче привязан. Если раньше Шара успешно и с полным спокойствием совмещал две ипостаси: сталкера и шпиона среди них, хотя, конечно, он и его товарищи называли таких разведчиками, то теперь это спокойствие было потеряно и, что самое страшное – со стороны ничего не изменилось. Внешне это был все тот же Шар, да и до СМС Шар сам так себя чувствовал, но, открыв ПДА, он снова почувствовал в своей ладони биение преданного недавно сердца. «Ми служимо країні набагато вірніше за всіх інших» –– Попытался убедить себя в этом УНСО-вец, вспомнив фразу, не раз слышимую от Града, но с виду он стал только мрачнее. –– «А разве нас кто-то об этом просил? Кроме нас самих». До убийства Чиха Шару казалось, что у него был ответ. Теперь же ответа у него не было.
При мысли о Чихе Шар против воли вновь увидел его – у вечерних костров и во время обходов, в деревне, в том бетонном спичечном коробке, где они сидели вшестером и потом мертвым, опускаемом им же у своих ног.
Выдумав себе новое прозвище еще с утра, на Кладбище брошенной техники, УНСО-вец подошел к двери. Крыльцо, помнившее еще советские сапоги, скрипнуло ворчливо, по-пенсионерски, однако шум, доносившийся из-за двери, заглушил это звук. «Интересно, их сколько там?» –– Подумал Шар, начав тянуть дверь. Шагнув внутрь, он застыл на месте, поняв теперь, где скрывается остальной народ. Судя по количеству бойцов и их скученности, эта казарма была Японией.
Вдоль стен тянулись деревянные столы, местами перемежаемые криво поставленными кроватями с просевшими спинами. Вокруг них кружились табуретки и стулья, шатавшиеся под свободовцами и вольными сталкерами. Некоторые из табуреток лежали плашмя, однако сидеть на них это никому не мешало. Местами столы сталкивались под сложно вообразимыми углами, по внешнему виду близкими к перпендикулярным, выстраивая разветвления, напоминающие фигуры из партии в домино, длящейся третьи сутки. На столах дымилась еда и сидели люди. Местами люди в плане дыма превосходили еду. Около входа, на первом окне, заколоченном, как и все остальные, стоял магнитофон, крутивший кассеты с Веркой Сердючкой. Из-за особенностей помещения, ее акустика имела трудный характер и потому в большей части зала песни были слышны в два эта: музыкальная дорожка со словами и эхо, противоречившее, казалось, первоначальным словам. Возле окна с магнитофоном, за столом с ногами иксом, двенадцать человек принимали трапезу. Столешница была голая, с островком оплавившейся клеенке, на котором помещался чайник, окруженный вскрытыми банками с килькой. Толчки локтей заставляли расчлененную рыбу двигаться и дрожать. Из почему-то распоротой сбоку упаковки потоком мучного лежал расплывавшийся по столу нарезной хлеб для тостов. Тостера на столе не было и в промине не было, однако томатный соус от кильки никто ведь не отменял. Небоскребами высились спиртные напитки. Компанию им составляли кружки, охотничьи ножи с брелками и без, вертевшиеся по кругу на ребрах пепельницы, бычки которых топорщились в разные стороны, напоминая ромашки, выращенные в земле, политой бензином. Часть стола справа занимал человек, перекинувшийся через него и о чем-то оживленной споривший. Ответа он, впрочем, не получал, т.к. беседовал с берцами. Их обладатель мирно почивал где-то под ним. Напротив них, слева, находился угол свистунов. Здесь заседали самые крепкие обитатели помещения (оттуда еще слышались удары в грудь). Усы некоторых бивших были испачканы пеплом, которые кулаки, устававшие после драки с грудными карманами, расширяли все с новой и новой силой. В куче этих беснующихся, словно бы за забором из двух крест на крест поваленных друг на дружку бутылок, сидел человек-оцепенение. Принявший на грудь возможно не только табак и алкоголь, он с недоверием рассматривал плечевую нашивку, изображавшую голову зеленого волка. Судя по выражению его лица, волк тоже внимательно его рассматривал. Чуть дальше находился перекресток столов. Островки стульев были разбросаны как позади, так и перед ним. На перекрестке упорно пили и ели. Волосатые руки безжалостно рвали цыпленка-гриль, бутылки передавались горизонтальным скольжением, чьи-то губы незаметно стирали с доски тунцовый жирок, кто-то, приблизив под брови банку, читал вместо бобов «бы-бы», а на стыке столов, предвосхищая славу Нусрета Гёкче, задумчивый слушатель взирал на соседа, держа у уха лаваш и тот, незаметно перетекал в рукав крошками. Левее стола лежали матрасики. На них, в свою очередь, лежали матрасики с колесами мутного цвета. Некоторые матрасики лежали на пришедших в кондицию людях, лежавших на матрасиках. По старой традиции подушкой сопевшим служили руки и рюкзаки. Посреди сонного царства располагалась пара устройств из двух потрошенных пятилитровых бутылок, которые, пожалуй, видел любой, кому доводилось проживать в общежитиях. Устройства эти носили имена бульбуляторов и назначались понято зачем. Рядом с одним из них распластался боец со стеклянными радужками, полузакрытыми прической-штрих-кодом. Четко нельзя было сказать, относился ли он на большой земле к племени тех, кого жаворонки в шутку зовут рабами громких звуков (не с первого раза встающих с будильником), но здесь, очевидно, его крепкий сон никому не мешал. Чуть дальше, справа, на облезших у центра военных шинах (стульев, понятно, не хватало на всех), за столом из бочки (следом за стульями шла нехватка столов) сидело несколько человек, стерегущих переносимую печку, на огне которой разогревалась тушенка. Неравномерное и темное наслоение застывшего жира возле печи говорило о том, что подобные нагревания производятся здесь постоянно. От бочки мясной дым распространялся повсюду. Смешиваясь с сигаретным и запахом мятных жвачек, он постепенно обволакивал все помещения, придавая такой невыразимый и специфически-вкусный аромат рукавам, что занюхивать ими было одно удовольствие. Также, рядом с печью стояла напоминавшая ведро кастрюля с супом из требухи. Это был плод чисто мужского кулинарного творчества, в нем было все: перловка, овощи, консервированные и нет, кабаньи внутренности, жир и приправы. По консистенции варево напоминало застывшую кашу, какую "свиняткам" Глисту и Сене зимой запаривал знакомый читателю Степан Иванович. Еще дальше и еще правее, за распахнутой дверью находился угол поклонников литературного творчества Виктора Пелевина. Там, за стеной (от двери Шар не мог этого видеть), на большом стуле стоял пузатый телевизор с ящичком DVD, помнивший еще Кравчука. Каждый вечер обитатели данного угла подкармливали DVD-ящик диском «Матрицы» и открывали книгу на первой странице, т.к. где вчера завершили по вине виски не помнил никто. Конкретно в тот вечер за стеной обсуждался тогда еще новый (для зоны – особенно) его роман «S.N.U.F.F.». Начиналось обсуждение всякий раз бодро. Звучало многозначительное: «–– Го-ло-ва!», кверху поднимался указательный палец. Миша Индиго любил при этом подчеркивать, что «все это похоже на нашу жизнь», хотя чем конкретно и что там, то на восьмой, то на третьей странице (дальше четырнадцатой у них еще не получилось зайти) было такого похожего на их жизнь он умалчивал. Не столько в силу своей не учености, сколько в силу, конечно, авторских прав. Периодически чтение прерывалось на поворачивание голов к «Матрице» и созерцанию ее под хрумканье «Кириешек». И вот, казалось бы, при таких вводных – читай не хочу, однако затем все портил он – Дима Желудь. Дима Желудь был настоящей паскудой в этом углу. Каждый раз, когда после особенно остро звучащего хрумканья, звуки пищи, наконец, ослабевали, он говорил: «–– А Пелевин-то уже не торт». При этом на лице его отражалось столь выразительное удовольствие, что Виктор Олегович, окажись он напротив, постеснялся б назваться не то, что тортом, но даже мукой. Ох, что тут начиналось! Доводилось вам видеть драку по методу бесконтактного боя? Если же да, то скрестите ее мысленно с нетрезвым консилиумом и перед вами предстанет вид этого уголка. От такой симуляции по швам трещали вполне реальные лица. Вот чем оборачиваются литературные сингулярности для хороших людей!
По ту сторону телевизора располагался точно такой же закуток, отданный, правда, под другие – холодильные нужды. Именно сюда, к одному лысому и вечно подшофе церберу по кличке Повар, ходили за спиртовым и пищевым пополнением. Холодненькое, запотевшее, с намокшей этикеткой «Черниговское»; двухлитровые баночки огурцов, плавающих за стеклом с выпуклым изображением крупной малины и как бы постукивавших из-за стекла; консервы, приятно морозившие пальчики; свежий, не пропахший куртками хлеб; мясо, ждущее специй, кетчупа и майонеза и, что совсем экзотика, слегка кособокий наполеон, при одном взгляде на который горло вязала сгущеная сладость – все жило здесь, все здесь хранилось. Естественно, самой известной и распространенной шуткой, которую не то, что слышали эти стены, но которую они уже впитали в себя, которая, можно сказать, являлись не много, не мало – паролем и отзывом этой комнаты, и которую, разумеется, следовало произносить громко, раскинув руками, была, без сомнения, легендарная: «–– Повар спрашивает повара! Повар!..». Потягаться с ней в степени позитивного воздействия на настроение людей под силу бы было только Куплиновской ульте, однако ее в то время еще не придумали. Время от времени смех или песня охватывали все столы (а иногда – и пространство под ними) и тогда стены начинали музыкально дрожать. В остальных казармах все обстояло точно также. Жизнь цвела буйно, шумно и весело, несмотря на зону, дожди и холода.
От увиденного Шар протяжно выдохнул. Его оцепенение длилось меньше мгновенья. В секунду из-за ближайшего стола раздались и крик веселья и раздражения:
–– О-о-о, дружище!.. Давай к нам!
–– Дверь-то закрой! Че холод пускаешь?..
Шар закрыл дверь и пошел в самую гущу столов.
Сколько дней пролетело в этой казарме без взгляда на дисплей ПДА, Шар никак не смог бы определить. Табачный дым, окутывавший все столы бесконечно тающей паутиной, смешивавшийся с дымами не очень табачными, вкупе со спиртом и едой, за которую он вроде что-то платил, вроде его угощали, вроде он сам угощал, вроде что-то остался должен, произвели волшебное действие на его организм – две недели из жизни попросту выпал. По временам, припустив балаклаву и повесив на одно ухо свои очки, Шар с интересом смотрел на тлевшую в троеперстии сигарету, ощущая с ней непостижимое родство, природа которого от него ускользала. Временами ему казалось, что он сам из пепла и слегка сыпется. За границы казармы, начинавшиеся за скрываемой частоколом столов дверью, он выходил только выгулять чижика. Каждый раз, возвращаясь, Шар с удивлением нюхал себя, не понимая, почему вдруг после каждого выхода его одежда такая свежая и пахнет ветром? «Это неправильно» –– С трудом думал он. Обычным ее запахом был вот этот вкусный запах табака, еды и древесной мебели. О бывших друзьях УНСО-вец не вспоминал. Чих, Литра и те, остальные, без сомнения все, как один погибли – его новые друзья, Ташкент и Каспер сами рассказал ему, как видели сообщение о найденных возле тоннеля могилах. Мысли о Кайфе, Крыме и Форсаже также его не тревожили. Они, наверняка, мертвые. Разве могло случиться иначе? А если даже и нет, то в случае встречи, которой он, конечно же, постарается избежать, он сумеет наплести им чего-нибудь с три короба, благо это место отличный кладезь самых разных историй, которые он – сталкер Кость, а именно так его всегда и звали, это было известно всем и это могли все подтвердить – слушал с большим удовольствием.
Лишь один раз окружающий мир дал знать о себе. Сделал он это грубо.
В тот вечер Кость стоял на правом фланге центрального перекрестья столов. Двое свободовцев, только что сменившихся с поста внизу, отогревались у печки, расстегнув молнии. Пузырь был при них. Шестеро соседей Кости? заплетавшимся языком обсуждали "этих ебливых пидарасах в красном". Судя по сбивчивости, заплелись они до степени крысиного короля. Магнитофон сдох (с ним такое бывало) и его место занял приемник радио. Казарму наполняли прерываемые помехами возгласы: «–– Ама солджа, ама солджа, солджа, сол-джа-джа-джа!», а после магнитофон воскрес под вдохновляющий крик Кипелова: «–– Я свободе-е-ен!..». Несколько ртов с чувством ответили:
–– Словно пти-и-ица в небесах!
Кто-то рукодельный стырил с одной кровати матрас и приволок его, разместив под столом, и теперь битый час дергал Кость за ногу. Зараженный импульсом любознательности, УНСО-совец решил наклониться.
Стоило ему опустить голову, как в тот же миг оглушительный гром раскатился над потолком и все помещение зашлось крупной дрожью. Шар как стоял, так и упал, повалив стол и набив при этом преогромную шишку. Не просыхавший два дня, он и без того перестал отличаться гибкостью и осмысленностью движений. Теперь же он был похож на одурманенную пчелу, попавшую под раздачу при сборе меда. Повернув голову, Кость увидел, как несколько длинных красных лучей легло на пол комнаты, просочившись сквозь оконные щели. Одновременно с ним послышался шум падающих столов и еще несколько человек оказались на полу. Спотыкаясь об стулья и друг об друга, за столами загалдели. «Выброс!» –– Подумал Шар вдруг с внезапной отчетливость. Видимо, испуг слишком уж сильно отразился на его лице, т.к., поднявшись, он вдруг услышал с того матраса, к которому наклонялся:
–– Та не боись! Ни че не будет.
И, видя, что на Шара его слова не сильно подействовали, свободовец произнес:
–– Когда я тебя обманывал в последний раз?
«Та хрен его знает» –– Подумал Шар, и эта мысль его успокоила. Он хрустнул шеей, почесал лоб и присел боком к Ташкенту. Ташкент хотел говорить, Шар, как минимум, думать. Оба уселись, положив на плечи головы и тут же уснули, проспав до утра сначала в тряске, а после – в спокойствии.
Примерно так проходили дни. Шар, уже полностью сросшийся с новым именем, стал даже всерьез подумывать над предложением перейти в «Свободу», которые на него постоянно сыпались и которые (этого он не помнил), уже раз пять принимал, когда в одну роковую субботу ему на ПДА не пришло сообщение, моментально вырвавшее его из мира грез. СМС было от Града. Град требовал встречи. Через пять дней. В Рыжем лесу (он сообщил, что его доставят туда вертолетом). Неожиданно все произошедшее, начиная от убийства под звездами и вплоть до воя в спину и этой затянувшейся попытки забыться всплыло в его голове. Он вспомнил вдруг, что не был до конца над собой властен. Он вспомнил, что не единожды получал задания, что всегда с ними справлялся и что их выполнения, вообще-то, от него ждут. Он вспомнил также о цели, над достиженьем которой работал не в одиночку. В сравнении глотком забвения, который он хлебнул здесь и который он принял за свободу, эти цепи обязанностей показались ему еще ощутимее. Он почувствовал тяжесть на своих плечах и сквозь шумевших вокруг людей увидел перед собой другой, незримый отсюда социум, которому принадлежал и которому после убийства Чиха стал еще крепче привязан. Если раньше Шара успешно и с полным спокойствием совмещал две ипостаси: сталкера и шпиона среди них, хотя, конечно, он и его товарищи называли таких разведчиками, то теперь это спокойствие было потеряно и, что самое страшное – со стороны ничего не изменилось. Внешне это был все тот же Шар, да и до СМС Шар сам так себя чувствовал, но, открыв ПДА, он снова почувствовал в своей ладони биение преданного недавно сердца. «Ми служимо країні набагато вірніше за всіх інших» –– Попытался убедить себя в этом УНСО-вец, вспомнив фразу, не раз слышимую от Града, но с виду он стал только мрачнее. –– «А разве нас кто-то об этом просил? Кроме нас самих». До убийства Чиха Шару казалось, что у него был ответ. Теперь же ответа у него не было.
При мысли о Чихе Шар против воли вновь увидел его – у вечерних костров и во время обходов, в деревне, в том бетонном спичечном коробке, где они сидели вшестером и потом мертвым, опускаемом им же у своих ног.
