Фрол Паскудо, а точнее сказать – капитан Фрол Паскудо, вернувшись после разгрома Курта Пибади Бегсена в битве у оврага обратно Мафор и пропустив тем самым победоносную высадку, нашел в столице своего покровителя и решил остаться с ним. Следуя этой цели, он отослал стражников из группы Гелморуса обратно в Валфар. То обстоятельство, что он возвращает их в разрушенный город, к руководству которым был возвращён Купатий Купатиевич, активно содействовавший в деле последующего ареста полковника Огло, его не смущало, как не смутили его светившиеся непониманьем глаза обращённых к нему людей, с которыми он только что бок о бок сражался. Вкус перспектив надёжно заслонил его сердце и от них, и от воспоминаний гибели лейтенанта Дримо.
Кустар же изо дня в день всё сильней ударялся в гадания об общих военных способностях Барнса. Да, он знал, что они у него никудышные, но, может быть теперь, после почти поражения и после встряски от высшего руководства, Красная Мантия взялся за ум, образумился? Не меньше вопросов вызывала у него и судьба останков генерала Укаризо. Говорили, что их второй год удерживали в столичном военном склепе, отказываясь хоронить с военными почестями. Впрочем, точных сведения на этот счёт ни у кого не было.
Забросив ногу на ногу и закрыв лицо ладонью, Кустар предавался глубокой и искренней печали по поводу просачивавшихся на виллу новостей и в этот день, отчего приподнялись складки его одежды. Костюм на нём был, как всегда, отменный и состоятельный, скромный и элегантный, однако кому какое дело, как был он одет, когда рядом с ним сидел сам Прикол Андреич, выказывая тем глубочайшую степень дружеских привязанности и поддержки. О-о-о, Прикол Андреич! Герой своевременного указания руководству на то, что: «–– В принципе, в принципе, у нас тут всё нормально, но, если что, если что, провинции и столицу разрывают на части чумные на шествия. Если что – просьба анон, гражданин майор службы имперской сохранности». С надкарманной лентой Ордена заступничества, который теперь украшал его грудь и о происхождении которого Прикол Андреич предпочитал не распространяться, он был неотразим, однако разве подобный эффект достигается только наличием ордена?
Он был одет в (хроники фиксируют это без стеснения) перехватывавший дыханье наряд: прекрасный кремовый волнистый пиджак с оборками и остростерые брюки, о стрелки которых женщина могла порезаться взглядом и даже сердцем. Прекрасный пятнистый пуф-малышок, встроенный в костюм с левого бока на уровне поясницы, хоть и имел декоративный вид, при иных обстоятельствах вполне мог служить вместительной сумкой. На ногах Прикола Андреича были светопроизводящие туфли, блинчики бликов на которых в зависимости от силы и интенсивности падавшего на них света меняли оттенки и даже места. В волосах справа покоился трехполосный гребец, но не женский, изнеженный гребец, какой, по общему мнению, лишает всякого мужественности, а настоящий мужской гребец стального отлива, оканчивающийся сверху и снизу сомкнутыми кулачками и наклоненный в левую сторону. Из-за расположенного с противоположной стороны уха Прикола Андреича над его головой мерно разматывалась и крутилась летучая лента, расщепленная по последней моде на шесть частей.
Осматривая нагрудные карманные пуговицы, обладатель всего этого великолепия вот уже десять минут терпеливо ждал ответа Вакунастари, ушедшего вновь в себя после приёма, как он это делал уже неисчислимое количество раз. Каждая морщинка лица Прикола Андреича, застывшая в устало-снисходительном выражении, говорила громче слов: «–– Понимаю твоё настроение. Что ж, помолчи, мы ведь никуда не спешим». Кустар же видел его настроение, но так как был принципиально расстроен невосприимчивостью Прикола Андреича к трагедиям военного рода, громы которых с каждой новой строкой донесения эхом отдавались в его мозгу, не спешил обращать на друга внимание. «Ох!» –– Подумал Кустар, одновременно и сердясь, и с благодарностью глядя на друга. –– «Что б и тебе хоть немного помучиться...». Он ещё не ведал, чего желал.
Только опущенные глаза Кустара снова скользнули по Приколу Андреичу, как внезапно распахнулась входная дверь и в комнату не вошла, а скорее вштормилась женщина, что называется «в самом соку», когда речь заходит об истекающих соком яблочных дольках в одноимённом варенье. Она шла походкой, какой пристало шнырять в курятнике курице, испытывающей неутолимый половой зуд. Зрачки её, походившие издали на лущеный горох, горели похотью и вожделением, скрыть которые она, по-видимому и не пыталась. Взгляд её был сам огонь, позиция её губ – сама истома. Смотревшим со стороны эти глаза сообщали: «–– Я беспощадна. Поверья, я готова вцепиться в тебя. Приди же, о, рыцарь, и сломай об меня копьё наслаждения!». Её платье – букет розовых тканей и бежевых рюш – плыло за ней как метла, стирающая следы и пути к отступлению. Узлы, складки и выпуклости омоложенной плоти, прятавшиеся под ним против собственной воли и увенчанные прической игривой женщины, могли составить счастье средних размеров военному подразделению, терзаемому голодом известного рода. Каждый, кто был знаком с вошедшей, отличал в ней повадки не знающей жалости хищницы, готовой наброситься на симпатичного и неопытного самца с тем, чтобы утащить его в беспросветные дебри истомы. Уши ее горели серьгами, декольте пламенело ажуром камней, повторявших западное созвездие, руки были открыты и белы. Самой себе она казалась магнитом, к которому, изнемогая от удовольствия и фантазии, устремлялись взгляды от всех мужчин. Как известно, некоторые женщины умеют вполне искренне кормить себя подобными сказками и, кто знает, может быть формы свои она приобрела, в том числе и на этой диете?
–– Ах, тётя Квазаридонна-Экспедиция! –– Воскликнул, выдыхая, Кустар Вакунастари, вставая навстречу и целуясь с ней по салонному. –– Вы тоже здесь!
–– Да! –– Воскликнула она своим щебечущим голосом, на который переходила всегда после выбора жертвы, не сводя при том взгляда с Прикола Андреича. Прикол Андреич сам удивляясь себе обнаружил вдруг у себя способности к военному делу: оторопев непонятно из-за чего, он вдруг смутно почувствовал готовившийся где-то приступ. –– А что... –– Продолжала она, наступая зигзагами на Прикола Андреича и тот ощутил шеей холодок от шелеста её платья, в котором ему послышались стоны любовников. –– ... Что же ты не знакомишь меня со своим симпатичным другом?
–– Прошу прощения, тётушка. Настаиваю любить (на этом слове всё её лицо изменилось так, что лик Прикола Андреича в свою очередь также не смог остаться в статике) – мой друг, любезнейший из любезнейших – Прикол Андреич! Большой знаток света, кавалер ордена...
–– Да что ты!
–– Да. Не чает жизни без общества, хоть и идёт на жертвы во имя дружбы. –– И, наклонившись к Квазаридонне-Экспедиции он произнес ей на ухо, но таким голосом, чтобы Прикол Андреич отчетливо слышал. –– Особо скучает без дам!
–– Бог ты мой и его жёны! –– Воскликнула восхищённая тётушка, шагнувшая к обсуждаемому предмету так живо, словно движимая изрядным желанием... познакомиться. –– А кем он служит?
–– Дипломат. –– Ответил Кустар Вакунастари.
–– О-о-о!.. –– Томно пропела она. Наиграно приложив руку ко лбу, вторую она подала Приколу Андреичу. Припав к ней губами максимально возможно отдалённо, Прикол Андреич промямлил что-то типа «польщён», вызвав настоящую бурю восторга: –– Галантен! О-о-о!..
Прикол Андреич выглянул из-за тётушки. Предатель каких поискать, Кустар Вакунастари отходил спиной к двери впервые за долго время посмеиваясь в кулак. Прикол хотел было последовать за ним, но Квазаридонна-Экспедиция снова шагнула и он, не желая с ней... врезаться, был вынужден отступить. Она повторила манёвр. Два шага после Прикол Андреич понял, что оказался в плену сходящихся стен, мышцами ног почувствовав пуховый матрас кровати. Поднявшись на цыпочки, он смог вдохнуть ещё не отравленный её духами воздух и бросил на Кустара умоляющий взгляд. Перехватив его, тётушка тоже повернулась. Кустар сказал, прислонившись к двери: «–– Дорогая тётушка, прошу вас, удовлетворите его потребность в дамских беседах. Через два часа жду вас к обеду внизу», после чего закрыл собой дверь. Секундой позже две чугунные ладони опустились на плечи Прикола Андреича, заставив того спуститься якорем на кровать, с головой провалившись в пламенеющий омут парфюма.
–– Я-а-а...
Не договорив, он уже видел, как, подобно приливу, его захлёстывают складки её платья.
–– Парла, Парла... Ментер... Переговоры!..
Тут она полностью свалилась на него, как сваливается иногда самая большая подушка, шутки ради вознесенная на вершину сложенной из собратьев горы, утянув за собой и остальные подушки. Пружины заскрипели, свет и голос померк. В репертуаре Прикола Андреича остались только хрипы раненного охотой зверя. Два часа, без пощады, она плескалась на нём и под конец ему показалось, что он под нею рассыпался, как разваренный рис. Затем Квазаридонна-Экспедиция поднялась, оправила его костюм, скрывавший счёсанное одеждами тело и, капканом взяв Прикола Андреича под руку, стащила с собой вниз, на обед.
Никогда ещё Прикол Андреич не терпел таких поражений. Встретившись взглядом с Кустаром, игриво покусывавшем ножку индюка, он подумал о том, как он несчастен. «Если он, получая и читая эти проклятые письмена, каждый раз чувствует тоже самое...» –– Подумал он и ужаснулся. В это время её нога трогала его под столом, а щека была всего в паре пальцев от вершины его кармана. Кустар Вакунастари смотрел из рук вон рассеяно на стену за ними, не замечая вообще ничего. Прикол же Андреич, в очередной раз против воли вдохнув её запах (должен же был он как-то дышать!) внезапно поймал себя на мысли поистине страшной: ему показалось, что он привыкает к этой лежащей на руке тяжести. «О-о-о, бог и жёны его, за что?!».
Движение серых возобновилось. Гвикс, Лакита и Сиб-Арикота, а также ещё несколько сел, названия которых в войну не сохранились, а ныне известны под новыми, были разграблены Рамидами Йорига. По прошествии двух лет скитаний, он и его Маусаперта заметно поизносились – их плоть обтёрлась, покрывшись ещё большим количеством рубцов; руки, ноги и лапы, одной из которых Трёхногая, как он теперь её называл, лишилась и принуждена была скакать в том числе на хвосте, использую его для опоры – так вот, все их конечности покрылись белесым нахлёстом наростов, толщиною подобным шляпам древесных грибов. Из-за непрестанно следовавших возвышений булава Йорига приняла чёрный цвет, а возле стальных зубцов непрестанно клубилась красная с синим энергия, от сгущенья которой можно было прикуривать, что он и делал, но, так как людские сигареты не выдерживали у его рта больше пары секунд, он давно уже пристрастился к маусопертовым усам, которые взращивал, растирая ей морду мясосодержащим удобрением (человечьим фаршем), отчего усы её увеличивались и делались шире. Многочисленные подчинённые частенько видели его, лихо скачущего нагнувшись к морде Трёхногой, рвавшей в этот момент скот или фермера, чтобы вырвать её ус и затянуться, заколотив его, точно колышек, под губу.
В отличии от Йорига, Пунатвой Чёрное Перо нисколько не изменился. Он был всё также высок, с пылавшей дырой в чёрных доспехах и верными вилами. Сом его разжирел, но не потерял ни ног, ни скорости. Задняя часть его тела, начиная от копчика и заканчивая хвостом покрылась пупырышками из икринок, созревавших до размера небольших дынь, после чего они лопались, выпуская воздух и мутную жижу. Единственным отличием в снаряжении Пунатвоя от былого вида были запёкшиеся орлы на броне. Закономерно умерев по прошествии времени, все они без исключения мерзко скукожились, оставшись прилипшими к доспехам комками, вплавившимися в неё. Новых же ловить не приходилось – за время странствий, продолжавшихся в последние два года, всех орлов в окрестностях постигла та же участь. В живых оставались лишь двое, находившаяся на последнем издыхании у самого кадыка.
Что касалось того, кому эти оба верно служили, то время отступлений не сказалось на Пакете: он был всё тот же, уверенный в своей силе и хитрости и, сохраняя приверженность старому стилю не менял висевшие на ногах женские головы. И только Огнестоп, если присмотреться, выдавал всё то, что они пережили: как-то подойдя к нему, чтобы людским позвоночником расчесать его гриву, Лактомор заметил, грустно смотря на струи огня: «–– Э-э, друг! Да тут седой волос!». Что нужно пережить плотоядному чудищу, чтоб заработать седину в волосах из огня – сложно даже представить.
Но всё это была лирика. Да, они несколько подзадержались. Да, весь первоначальный Рамидский состав, с которым он ступил на материк, исключая командиров, двух оставшихся в живых телепатов и ветеранов Толчковых войн, обнулился поголовно. Да, они были вынуждены вновь отходить, всякий раз сражаясь в ужасающих битвах, грозивших закончиться окружением и владыке чумной орды каждый раз лично приходилось вмешиваться на сражение, так как иначе у них не было шансов, да. Однако были и плюсы во всём, что случилось. Микроскопические, но... Лактамор Пакет ухватился за них с неистребимой уверенностью, на какую способны только создания зла, произошедшие от человека.
В угаре преследования и иллюзорных побед, люди забыли о группах серых по ту сторону Шайтана, подобных той, что вёл Парпарат. За те два года, на которые растянулись: «–– Вы всерьез считаете, что способны одолеть их одним полком?// –– Да, клянусь вам// –– Что ж, хорошо. Преследуйте», которые неоднократно произносились в кабинете Колена Барнса самохвальными смертниками, Парпарат и ещё несколько слабых бойцов, уцелевших в стычках и сумевших возвыситься кропотливым кровавым трудом, сколотили вокруг себя сначала банды по сорок Рамидов, затем группы от ста и более, и росли далее, далее, далее.
Первоначально, получив приказ Лактамора Пакета разрастаться, они брали в свои ряды поголовно всех: были тут и лишённые ног калеки, которых вернули в строй, вспоров перед этим хрюшку и обращая их, орущих, обвязав предварительно ещё дрожавшими кольцами потрохов; и вчерашние конокрады, которых фермеры прибивали к крестам и оставляли на поле орущим пугалом, что были готовы примкнуть к кому угодно, даже к стае ворон; и однорукие (т.е. попавшиеся) контрабандисты, которых снова поймали, но уже серые; и предко-убийцы; и сумасшедшие; и смертельно-хворые; и слепые; и романтики; и прочий сброд.
В первый год отряды эти не представляли особой угрозы ввиду малочисленности. Ко второму же году их оценивали точно также, но уже по причине совсем иной. Виной тому была осмотрительность Лактамора Пакета. Оценив их потенциал в момент критического поражения, он приказал потусторонним серым (потусторонним по отношению к Шайтану) оставаться незамеченными до времени, отсиживаясь в горах, вербуя и похищая новых смертных. Таким вот образом к началу нового наступления, их численность достигла полутора тысяч. Полторы тысячи разношерстных, во многом – слабых, но всё же Рамидов. И вот теперь время действовать наступило.
Отдав приказ к выступлению, Лактамор Пакет связался и с ними, наказав, не тратя времени наступать на заставу.
Всё дело в том, что, уведя с собой силы Мирона Крагса, лейтенант Дримо, сам того не желая, оставил приморскую заставу практически обескровленной.
Кустар же изо дня в день всё сильней ударялся в гадания об общих военных способностях Барнса. Да, он знал, что они у него никудышные, но, может быть теперь, после почти поражения и после встряски от высшего руководства, Красная Мантия взялся за ум, образумился? Не меньше вопросов вызывала у него и судьба останков генерала Укаризо. Говорили, что их второй год удерживали в столичном военном склепе, отказываясь хоронить с военными почестями. Впрочем, точных сведения на этот счёт ни у кого не было.
Забросив ногу на ногу и закрыв лицо ладонью, Кустар предавался глубокой и искренней печали по поводу просачивавшихся на виллу новостей и в этот день, отчего приподнялись складки его одежды. Костюм на нём был, как всегда, отменный и состоятельный, скромный и элегантный, однако кому какое дело, как был он одет, когда рядом с ним сидел сам Прикол Андреич, выказывая тем глубочайшую степень дружеских привязанности и поддержки. О-о-о, Прикол Андреич! Герой своевременного указания руководству на то, что: «–– В принципе, в принципе, у нас тут всё нормально, но, если что, если что, провинции и столицу разрывают на части чумные на шествия. Если что – просьба анон, гражданин майор службы имперской сохранности». С надкарманной лентой Ордена заступничества, который теперь украшал его грудь и о происхождении которого Прикол Андреич предпочитал не распространяться, он был неотразим, однако разве подобный эффект достигается только наличием ордена?
Он был одет в (хроники фиксируют это без стеснения) перехватывавший дыханье наряд: прекрасный кремовый волнистый пиджак с оборками и остростерые брюки, о стрелки которых женщина могла порезаться взглядом и даже сердцем. Прекрасный пятнистый пуф-малышок, встроенный в костюм с левого бока на уровне поясницы, хоть и имел декоративный вид, при иных обстоятельствах вполне мог служить вместительной сумкой. На ногах Прикола Андреича были светопроизводящие туфли, блинчики бликов на которых в зависимости от силы и интенсивности падавшего на них света меняли оттенки и даже места. В волосах справа покоился трехполосный гребец, но не женский, изнеженный гребец, какой, по общему мнению, лишает всякого мужественности, а настоящий мужской гребец стального отлива, оканчивающийся сверху и снизу сомкнутыми кулачками и наклоненный в левую сторону. Из-за расположенного с противоположной стороны уха Прикола Андреича над его головой мерно разматывалась и крутилась летучая лента, расщепленная по последней моде на шесть частей.
Осматривая нагрудные карманные пуговицы, обладатель всего этого великолепия вот уже десять минут терпеливо ждал ответа Вакунастари, ушедшего вновь в себя после приёма, как он это делал уже неисчислимое количество раз. Каждая морщинка лица Прикола Андреича, застывшая в устало-снисходительном выражении, говорила громче слов: «–– Понимаю твоё настроение. Что ж, помолчи, мы ведь никуда не спешим». Кустар же видел его настроение, но так как был принципиально расстроен невосприимчивостью Прикола Андреича к трагедиям военного рода, громы которых с каждой новой строкой донесения эхом отдавались в его мозгу, не спешил обращать на друга внимание. «Ох!» –– Подумал Кустар, одновременно и сердясь, и с благодарностью глядя на друга. –– «Что б и тебе хоть немного помучиться...». Он ещё не ведал, чего желал.
Только опущенные глаза Кустара снова скользнули по Приколу Андреичу, как внезапно распахнулась входная дверь и в комнату не вошла, а скорее вштормилась женщина, что называется «в самом соку», когда речь заходит об истекающих соком яблочных дольках в одноимённом варенье. Она шла походкой, какой пристало шнырять в курятнике курице, испытывающей неутолимый половой зуд. Зрачки её, походившие издали на лущеный горох, горели похотью и вожделением, скрыть которые она, по-видимому и не пыталась. Взгляд её был сам огонь, позиция её губ – сама истома. Смотревшим со стороны эти глаза сообщали: «–– Я беспощадна. Поверья, я готова вцепиться в тебя. Приди же, о, рыцарь, и сломай об меня копьё наслаждения!». Её платье – букет розовых тканей и бежевых рюш – плыло за ней как метла, стирающая следы и пути к отступлению. Узлы, складки и выпуклости омоложенной плоти, прятавшиеся под ним против собственной воли и увенчанные прической игривой женщины, могли составить счастье средних размеров военному подразделению, терзаемому голодом известного рода. Каждый, кто был знаком с вошедшей, отличал в ней повадки не знающей жалости хищницы, готовой наброситься на симпатичного и неопытного самца с тем, чтобы утащить его в беспросветные дебри истомы. Уши ее горели серьгами, декольте пламенело ажуром камней, повторявших западное созвездие, руки были открыты и белы. Самой себе она казалась магнитом, к которому, изнемогая от удовольствия и фантазии, устремлялись взгляды от всех мужчин. Как известно, некоторые женщины умеют вполне искренне кормить себя подобными сказками и, кто знает, может быть формы свои она приобрела, в том числе и на этой диете?
–– Ах, тётя Квазаридонна-Экспедиция! –– Воскликнул, выдыхая, Кустар Вакунастари, вставая навстречу и целуясь с ней по салонному. –– Вы тоже здесь!
–– Да! –– Воскликнула она своим щебечущим голосом, на который переходила всегда после выбора жертвы, не сводя при том взгляда с Прикола Андреича. Прикол Андреич сам удивляясь себе обнаружил вдруг у себя способности к военному делу: оторопев непонятно из-за чего, он вдруг смутно почувствовал готовившийся где-то приступ. –– А что... –– Продолжала она, наступая зигзагами на Прикола Андреича и тот ощутил шеей холодок от шелеста её платья, в котором ему послышались стоны любовников. –– ... Что же ты не знакомишь меня со своим симпатичным другом?
–– Прошу прощения, тётушка. Настаиваю любить (на этом слове всё её лицо изменилось так, что лик Прикола Андреича в свою очередь также не смог остаться в статике) – мой друг, любезнейший из любезнейших – Прикол Андреич! Большой знаток света, кавалер ордена...
–– Да что ты!
–– Да. Не чает жизни без общества, хоть и идёт на жертвы во имя дружбы. –– И, наклонившись к Квазаридонне-Экспедиции он произнес ей на ухо, но таким голосом, чтобы Прикол Андреич отчетливо слышал. –– Особо скучает без дам!
–– Бог ты мой и его жёны! –– Воскликнула восхищённая тётушка, шагнувшая к обсуждаемому предмету так живо, словно движимая изрядным желанием... познакомиться. –– А кем он служит?
–– Дипломат. –– Ответил Кустар Вакунастари.
–– О-о-о!.. –– Томно пропела она. Наиграно приложив руку ко лбу, вторую она подала Приколу Андреичу. Припав к ней губами максимально возможно отдалённо, Прикол Андреич промямлил что-то типа «польщён», вызвав настоящую бурю восторга: –– Галантен! О-о-о!..
Прикол Андреич выглянул из-за тётушки. Предатель каких поискать, Кустар Вакунастари отходил спиной к двери впервые за долго время посмеиваясь в кулак. Прикол хотел было последовать за ним, но Квазаридонна-Экспедиция снова шагнула и он, не желая с ней... врезаться, был вынужден отступить. Она повторила манёвр. Два шага после Прикол Андреич понял, что оказался в плену сходящихся стен, мышцами ног почувствовав пуховый матрас кровати. Поднявшись на цыпочки, он смог вдохнуть ещё не отравленный её духами воздух и бросил на Кустара умоляющий взгляд. Перехватив его, тётушка тоже повернулась. Кустар сказал, прислонившись к двери: «–– Дорогая тётушка, прошу вас, удовлетворите его потребность в дамских беседах. Через два часа жду вас к обеду внизу», после чего закрыл собой дверь. Секундой позже две чугунные ладони опустились на плечи Прикола Андреича, заставив того спуститься якорем на кровать, с головой провалившись в пламенеющий омут парфюма.
–– Я-а-а...
Не договорив, он уже видел, как, подобно приливу, его захлёстывают складки её платья.
–– Парла, Парла... Ментер... Переговоры!..
Тут она полностью свалилась на него, как сваливается иногда самая большая подушка, шутки ради вознесенная на вершину сложенной из собратьев горы, утянув за собой и остальные подушки. Пружины заскрипели, свет и голос померк. В репертуаре Прикола Андреича остались только хрипы раненного охотой зверя. Два часа, без пощады, она плескалась на нём и под конец ему показалось, что он под нею рассыпался, как разваренный рис. Затем Квазаридонна-Экспедиция поднялась, оправила его костюм, скрывавший счёсанное одеждами тело и, капканом взяв Прикола Андреича под руку, стащила с собой вниз, на обед.
Никогда ещё Прикол Андреич не терпел таких поражений. Встретившись взглядом с Кустаром, игриво покусывавшем ножку индюка, он подумал о том, как он несчастен. «Если он, получая и читая эти проклятые письмена, каждый раз чувствует тоже самое...» –– Подумал он и ужаснулся. В это время её нога трогала его под столом, а щека была всего в паре пальцев от вершины его кармана. Кустар Вакунастари смотрел из рук вон рассеяно на стену за ними, не замечая вообще ничего. Прикол же Андреич, в очередной раз против воли вдохнув её запах (должен же был он как-то дышать!) внезапно поймал себя на мысли поистине страшной: ему показалось, что он привыкает к этой лежащей на руке тяжести. «О-о-о, бог и жёны его, за что?!».
***
Движение серых возобновилось. Гвикс, Лакита и Сиб-Арикота, а также ещё несколько сел, названия которых в войну не сохранились, а ныне известны под новыми, были разграблены Рамидами Йорига. По прошествии двух лет скитаний, он и его Маусаперта заметно поизносились – их плоть обтёрлась, покрывшись ещё большим количеством рубцов; руки, ноги и лапы, одной из которых Трёхногая, как он теперь её называл, лишилась и принуждена была скакать в том числе на хвосте, использую его для опоры – так вот, все их конечности покрылись белесым нахлёстом наростов, толщиною подобным шляпам древесных грибов. Из-за непрестанно следовавших возвышений булава Йорига приняла чёрный цвет, а возле стальных зубцов непрестанно клубилась красная с синим энергия, от сгущенья которой можно было прикуривать, что он и делал, но, так как людские сигареты не выдерживали у его рта больше пары секунд, он давно уже пристрастился к маусопертовым усам, которые взращивал, растирая ей морду мясосодержащим удобрением (человечьим фаршем), отчего усы её увеличивались и делались шире. Многочисленные подчинённые частенько видели его, лихо скачущего нагнувшись к морде Трёхногой, рвавшей в этот момент скот или фермера, чтобы вырвать её ус и затянуться, заколотив его, точно колышек, под губу.
В отличии от Йорига, Пунатвой Чёрное Перо нисколько не изменился. Он был всё также высок, с пылавшей дырой в чёрных доспехах и верными вилами. Сом его разжирел, но не потерял ни ног, ни скорости. Задняя часть его тела, начиная от копчика и заканчивая хвостом покрылась пупырышками из икринок, созревавших до размера небольших дынь, после чего они лопались, выпуская воздух и мутную жижу. Единственным отличием в снаряжении Пунатвоя от былого вида были запёкшиеся орлы на броне. Закономерно умерев по прошествии времени, все они без исключения мерзко скукожились, оставшись прилипшими к доспехам комками, вплавившимися в неё. Новых же ловить не приходилось – за время странствий, продолжавшихся в последние два года, всех орлов в окрестностях постигла та же участь. В живых оставались лишь двое, находившаяся на последнем издыхании у самого кадыка.
Что касалось того, кому эти оба верно служили, то время отступлений не сказалось на Пакете: он был всё тот же, уверенный в своей силе и хитрости и, сохраняя приверженность старому стилю не менял висевшие на ногах женские головы. И только Огнестоп, если присмотреться, выдавал всё то, что они пережили: как-то подойдя к нему, чтобы людским позвоночником расчесать его гриву, Лактомор заметил, грустно смотря на струи огня: «–– Э-э, друг! Да тут седой волос!». Что нужно пережить плотоядному чудищу, чтоб заработать седину в волосах из огня – сложно даже представить.
Но всё это была лирика. Да, они несколько подзадержались. Да, весь первоначальный Рамидский состав, с которым он ступил на материк, исключая командиров, двух оставшихся в живых телепатов и ветеранов Толчковых войн, обнулился поголовно. Да, они были вынуждены вновь отходить, всякий раз сражаясь в ужасающих битвах, грозивших закончиться окружением и владыке чумной орды каждый раз лично приходилось вмешиваться на сражение, так как иначе у них не было шансов, да. Однако были и плюсы во всём, что случилось. Микроскопические, но... Лактамор Пакет ухватился за них с неистребимой уверенностью, на какую способны только создания зла, произошедшие от человека.
В угаре преследования и иллюзорных побед, люди забыли о группах серых по ту сторону Шайтана, подобных той, что вёл Парпарат. За те два года, на которые растянулись: «–– Вы всерьез считаете, что способны одолеть их одним полком?// –– Да, клянусь вам// –– Что ж, хорошо. Преследуйте», которые неоднократно произносились в кабинете Колена Барнса самохвальными смертниками, Парпарат и ещё несколько слабых бойцов, уцелевших в стычках и сумевших возвыситься кропотливым кровавым трудом, сколотили вокруг себя сначала банды по сорок Рамидов, затем группы от ста и более, и росли далее, далее, далее.
Первоначально, получив приказ Лактамора Пакета разрастаться, они брали в свои ряды поголовно всех: были тут и лишённые ног калеки, которых вернули в строй, вспоров перед этим хрюшку и обращая их, орущих, обвязав предварительно ещё дрожавшими кольцами потрохов; и вчерашние конокрады, которых фермеры прибивали к крестам и оставляли на поле орущим пугалом, что были готовы примкнуть к кому угодно, даже к стае ворон; и однорукие (т.е. попавшиеся) контрабандисты, которых снова поймали, но уже серые; и предко-убийцы; и сумасшедшие; и смертельно-хворые; и слепые; и романтики; и прочий сброд.
В первый год отряды эти не представляли особой угрозы ввиду малочисленности. Ко второму же году их оценивали точно также, но уже по причине совсем иной. Виной тому была осмотрительность Лактамора Пакета. Оценив их потенциал в момент критического поражения, он приказал потусторонним серым (потусторонним по отношению к Шайтану) оставаться незамеченными до времени, отсиживаясь в горах, вербуя и похищая новых смертных. Таким вот образом к началу нового наступления, их численность достигла полутора тысяч. Полторы тысячи разношерстных, во многом – слабых, но всё же Рамидов. И вот теперь время действовать наступило.
Отдав приказ к выступлению, Лактамор Пакет связался и с ними, наказав, не тратя времени наступать на заставу.
Всё дело в том, что, уведя с собой силы Мирона Крагса, лейтенант Дримо, сам того не желая, оставил приморскую заставу практически обескровленной.
