–– Держа-а-ать! –– Послышался вдруг крик Колена Барнса. Он бился на левом края окружения, взобравшись на холм из обезображенных трупов. Своим примером, он думал воодушевить людей. –– Помнить о клятве!
Но никакие клятвы не способны тягаться с техническим превосходством, особенно когда оно возрастает с каждой секундой и с каждым убийством. Даже Йориг Болтун снова явился на поле, ведомый, однако против своей воли, волей схватившего его за загривок Лактамора Пакета. Пытаясь пятится назад, он наступал вперёд, картинно размахивая дубиной. В самом центре окружённых раздались взрывы. Одному из смертных высосали глаза, и они ещё видели, когда скользили по шее в кишечник. Подтверждением этому были интенсивно моргающие ресницы вокруг опустевших глазниц.
Люди пытались сопротивляться; Рамиды переломили их сопротивление. Люди пытались умирать молча; кровавые казни развязали им языки. Люди пытались вырваться; серые рубили их с ожесточением. Вскоре последний крик: «–– Держа-а-ать!», был произнесён уже дрожащим голосом, обращённым скорее к доспехам, нежели к кому-то из уцелевших. Подобно людям, доспехи Колена дрогнули и его вопль упокоился где-то среди предательских скрипов. Вместе с ним в кровавой бойне погибли Оливер Асгер Второй и капитан Суасрот.
Из всей преисподней сложившегося окружения, вырваться удалось только Фролу, да ещё горстке смертных – пятнадцать человек от восемнадцати тысяч. Все они устремились к коннице, которая, лишившись предводителя после смерти Красной Перчатки не могла уже быть достойной опорой в бою. Рамиды настигли их. Из восемнадцати беглецов, удалось спастись только Фролу. Сбросив с седла всадника, за миг до этого опустившего на плечи прожжённую снарядом голову, он помчался, полный чувства поражения и бесцельности в сторону куда-то ведущей дороги. Даже не верилось, что в столицу ведёт эта тропа. Тропа отступающих мертвецов. Капитан Шаотон, бесчисленно раненный, собрал вокруг себя уцелевших рыцарей. Их было не больше ста человек. Видя, что всё кончено, он приказал трубить отступление, но рог оказался испорчен и вместо привычного звука над полем раздался хриплый, пугающий звук, заставивший вздрогнуть Фрола Паскудо. «Тропа мертвецов!» –– В ужасе подумал он. –– «Как есть, тропа отступающих мертвецов!».
–– Ну а теперь... –– Произнёс Лактамор и в его голосе, звучавшему из-под стали, впервые за два года войны послышались удовлетворённые нотки. ––... настигните их!..
–– На что тебе это? –– Послышался вдруг голос настолько странный и при этом знакомый, что владыка чумного воинства дёрнулся.
–– Опять ты?!..
«Самое главное – держаться уверенно» –– Думал про себя Курт Пибади Бегсен. Он был красив и смотрел в зеркало, подтверждавшее то, что он был красив и смотрел в зеркало. Несмотря на всю значительность внешнего вида, он всё же не был уверен в конечном результате задуманного, а потому на его лице видна была плохо скрываемая бледность. «Без страха, собраться! Сегодня... Сегодня я заставлю его всё подписать».
С подобной уверенностью генерал вышел из кабинета и сквозь лабиринт лестниц и коридоров направился к находившимся на первом этаже воротам темницы.
Он выдохнул только тогда, когда очутился непосредственно в каземате охраны. Несмотря на то, что полковник Огло был арестован согласно законодательства, встретить кого-либо по пути на допрос, Бегсену не хотелось бы. Внутри ждали трое сопровождающих.
–– Как он? –– Спросил Курт, поймав взгляд начальника отряда охраны Фур-Фуция Квентигрес-Койского, отставного майора, а ныне старшего стража с плечевым погонным узором.
–– Как и всегда... –– Он покачал головой. –– Безнадёжно.
Сказав это, он вздохнул и посмотрел в зеркало. Помимо пробора, шедшего у виска, неравномерно делившего седое волосяное поле, в зеркале отражались стражи Кудасов и Тудасов, стоявшие в зеркале от Фур-Фуция, по правой и по левой ноздре, соответственно.
Кудосав был мужчина с усами, у концов губ превращавшимися в спиралевидные букли. Лицо его было кирпично-красным, глаза зелёными, ноздри усатыми, что, впрочем, на фоне буклей, довольно слабо бросалось в глаза. В зеркале он помещался справа (в жизни, соответственно, слева) и был занят войной рубахи с поясом. Сражник Тудасов (зеркально левый, жизненно – правый) был полной противоположностью стража Кудасова. Он был лыс под носом на голове, беловат лицом, глаза имел тёмные, буклей не жаловал. Одет он был в кожаный доспех поверх рубахи и пояса, которые, очевидно, не враждовали.
«Что ж» –– Подумал Бегсен. –– «Сейчас или никогда!».
Он кивнул К-К, и они вошли в комнату для допросов. За столом, стоявшим посреди каменного пола, на столешнице лежал измождённым полковник Огло. Арестованный не сказать, чтобы законно, более полутора лет он находился в застенках Мафора, пытаемый не сказать, чтобы из благородного побуждения.
Едва завидев его, генерал Бегсен решил перейти в наступление.
–– Родина истекает кровью, а они ещё смеют лежать на столах! Как вам не стыдно гражданин лейкоцит! Имейте совесть!
Затылок полковника дёрнулся. Он поднял голову и на Курта Пибади устремился потухший полуторный взгляд – один из глаз полковника заплыл почти полностью. Всё лицо его было в кровоподтёках, которыми он, очевидно, истекал ничуть не меньше упомянутой родины.
–– Вот только не надо на меня так смотреть! Вам сообщено, и уж не первый день, что нам всё известно. –– Генерал подошёл к столу, упёр в него руки и шмыгнул носом. –– Мы знаем всё. Знаем, как вы, ведомые честолюбием и некомпетентностью, обрушили армию, ввязав её в бой два года назад. Как вы старательно содействовали продвижению серых. Мы убеждены, что после победы Лактамор Пакет обещал вам возвышение. Злонамеренность ваших действий давно доказана. Не вздумайте отрицать!..
Полковник Огло удивлённо посмотрел на Курта.
–– Только не вздумайте жаловаться на здоровье! Уберите это спазмическое выражение со своего лица. Полноте, Огло, полноте! Я...
Тут Бегсен сел напротив Огло и легонько дёрнул шнурок лампы, до того не видимой из-за темноты. Схватившись за бровь над более уцелевшим глазом, Огло поморщился.
–– ... Огло, скажите мне. Кто виноват в гибели экспедиции?
–– Какой экспедиции? –– Мрачно произнёс Огло, облизнув губы таким же сухим, как они, языком.
–– Последней, не паясничайте.
Огло ухмыляясь посмотрел на Бегсена.
–– Вам это известно ничуть не хуже меня.
Курт подскочил и хлопнул себя руками по коленям.
–– Ну, вот и хорошо! Раз уж вы признаётесь...
–– Всё верно, да... Я признаюсь. Вы, Курт Пибади Бегсен, загубили тот...
–– Что-о-о?!.. Так, прекратите. Вы уже второй год морочите голову следствию...
–– А следствие столько же морочит её мне.
Сказав это, Огло потёр бровь костяшкой. Курт Пибади взглядом, подобным светившей лампе, посмотрел на него и сказал через голову:
–– Гражданин Кудасов.
–– Да?
Лицо Курта приобрело серьёзное выражение.
–– Принесите писчую бумагу.
–– Будет исполнено.
Отворилась дверь и Кудасов вышел. К тому моменту, как он пришёл, трое оставшихся в камере человека уже сидели, осадив Огло с трёх сторон стола.
–– ... И вы ещё смеете?!..
–– Я не смею...
–– И вы ещё и не смеете?!
Увидев Кудасова, Курт замолчал и кивнул ему на локоть. Кудасов подошёл с бумагой к столу. Курт поднял локоть и на освободившееся место страж положил папку бумаг. Всё также сверля полковника взглядом, Курт положил локоть на стопку. Раздался тихий, пронзительный писк, отвечавший тому свойству бумаги, что следовало из названия.
–– Не доводите меня, Огло. Не заставляйте бумагу пищать! Не заставляйте меня поднимать локоть, чтобы взять её, и чтобы она запищала под гусиными перьями. Вы думаете, я этого не сделаю?
Откинувшись на спинку стула, Огло пожал плечами.
–– А-а-а!
Выкрикнув, Курт вскочил, и стопка бумаги пискнула уже на полу. От злобы он начал топтать её ногами.
–– Посмотрите, до чего вы доводите следствие! Гражданин Квентингрес! Посмотрите, до чего он меня доводит!
Наклонив голову к Огло, К-К осуждающе замотал головой.
–– Во имя трёх жён! Это кощунственно...
Кудасов по спирали закрутил буклю.
–– Послушайте, Огло. –– Снова начал Курт. –– Всем в этой комнате давно известно, кто проиграл последнюю битву с Рамидами...
На этих словах кто-то постучал в дверь. Тудасов подошёл к двери, приоткрыл её и, накренившись до половины, скрылся за ней. Прерванный Курт перевёл взгляд обратно на полковника.
–– Так вот... Все... Что ещё?
И без того бледное лицо Тудасова делалось белоснежным.
–– Чего, Тудасов?
–– Армия поражена... Все восемнадцать тысяч...
–– Что?!
Но на последнем слове силы оставили Тудасова; не чувствуя ног, он опустился в углу у двери. Полковник Огло посмотрел на Курта.
–– Гражданин генерал. Мне отнюдь не известно, кто проиграл последнюю битву с Рамидами, пока я был здесь.
Бегсен шагнул, чтобы броситься на него, но тут же отпрянул, смертельно испуганный стоном писчей бумаги, раздавшимся из-под сапог.
–– Господь милосердный! Какой недалёкий приказал принести сюда эти проклятые листы?!..
Лактамор Пакет прекрасно знал срок собственного долголетия; кому как ни ему было это знать? Даже с Пунатвоем Чёрное Перо, лучшим и самым преданным из его командиров, шедшим с ним нога в ногу ещё до времён Толчковых войн, они повстречались спустя пять лет после того, как Пакет отдался благословениям Великого Смафла. Чумное Перо помнил Огнестопа ещё мёртвым жеребёнком, присмотревшись к которому, Лактамор Пакет воздел над ним руки, прося за него у их покровителя. Лактамор, в свою очередь, помнил сома Пунатвоя ещё тухлой икринкой. Только Пёрхэпс, верный и молчаливый, прибившийся к войскам Пакета примерно тогда же, во время первого десантирования на спираль – того самого, легендарного, первого десантирования на спираль эпохи Первой Толчковой, о которой так или иначе, но слышали даже младенцы – мог соревноваться с Чёрным Пером за звание старейшего знакомого Пакета. Так вот если бы даже все эти трое порылись в памяти, то и тогда бы они не смогли вспомнить, когда Лактамора охватывало большее удивление. Что уж говорить о недавно обращённых Рамидах, наблюдавших за тем, как их владыка в удивлении стоял перед человеком в чёрном уродливом балахоне. Конь чумного командующего, стоявший с ним рядом, нервно помахивал головой. Балахон же наоборот, не выказывал ни капли страха и скованности. Глаза некоторых серых лезли на лоб от удивления. У небольшой части из них пар глаз было несколько и потому в их случае глаза лезли на глаза.
Наконец главный Рамид пришёл в себя. Его вопрос прогремел, словно залп дальнострела:
–– Ты-ы-ы?!
–– Я. –– Спокойным голосом отвечал балахон и Лактамор Пакет посмотрел на него ещё внимательнее. «Нет» –– Подумал он. –– «Что-то прибавилось к его спокойствию». –– Я, значит, вот, чего подумал. Изначально я на тебя грешил...
–– А?
–– Ну ты себя видел? Урод уродом. Тело раздутое, за голову я промолчу, доспехи эти... Это ж доспехи?
Тут он согнул ладонь в кулачок и к окончательному замешательству Пакета костяшкой постукал его по нагруднику.
Позади Лактамора что-то упало; это Уебака вывалилась из рук. Вот уже сорок лет живший без сердца Пёрхэпс схватился за грудь по старой памяти. Лактамор Пакет же, спустя секунду прострации на всякий случай скосил взгляд к правой ноге, возле которой, если ему не изменяла память, он держал пламенеющий меч. «Может он там под капюшоном его не видит?!» –– Подумал он.
–– Честно сказать, мы не так начали. Признаюсь, я изначально был предвзят к тебе по уже озвученным причинам. Ты ведь как-никак порождение демоническое: магия, рог, меч, косы в коленных чашечках, вместе с черепушками, всё вот это вот... Ну да ты и сам прекрасно знаешь. Но я тут недавно общался с твоим визави... Признаться, я ожидал от него совсем другого, а он... Он ведь точно такой же, как ты, понимаешь?
В следующую секунду пламенеющий меч пропорол балахон от макушки до свернутых трубочкой листиков, колыхавшихся между ног пришельца. Выдох недоумения облетел стоявших линией серых – удар не причинил пришельцу вреда. В ту же секунду Лактамор схватил Огнестопа за гриву и мысленной плавкой стёр большинству воспоминания, подавив в зародыше страх перед неведомым. Наиболее преданные же его войны, остались невозмутимы, хотя, конечно, были удивлены не меньше Пакета. Балахон же только всплеснул руками.
–– Да это успеется! Ты вот лучше скажи: ну почему ты ведешь себя точно также как он? Или лучше сказать, почему он ведёт себя точно также, как ты? Почему он точно так рассуждает?
–– А-а?
–– А-а, ладно! Забудь! Давай на счёт этого. –– Тут балахон поднял ладонь и её ребром рассек пространство перед собой, пародируя недавний удар Рамида. –– Я ведь как раз на этот счёт и хотел тебя допытать. Глядишь, может я в тебе ошибался... Вот скажи мне, серый...
–– В чём сила?
–– ... А? Да нет. Как раз-таки наоборот. Ты никогда не думал на счёт того, чтобы отказаться от её применения?
–– Применения кого? Силы?
–– Ну да. Как насчёт не сопротивления злу? Вообще, для чего всем нам это насилие?
Лактамор, сколько себя помнящий после того, как стал орудием Хвори, увевший дышать ядовитыми испарениями любой концентрации, от подобного заворота почувствовал, что ему мало воздуха. В растерянности глянув по сторонам, он вдруг приметил полоску леса, которую во время сражения люди так и не заняли, и которая потому относительно уцелела.
–– Я... Это... Пошли присядем.
–– О-о! Это я завсегда! Пошли!
Последнее слово балахон сказал вприпрыжку.
Подойдя к лесу, они прошли мимо поваленного дерева и сели – балахон на него, Лактамор – на пенёк рядом с ним. Кора на деревьях начала медленно отшелушиваться. Лактамор, в голове которого назойливо крутились сотни вопросов, сводившиеся к одному: «Да кто это такой?!», положил руку на лоб, а точней – на забрало и посмотрел из-под неё на любителя появляться из ниоткуда и задавать вопросов ни к звезде, ни к галактике.
–– Так значит... Не сопротивление злу? Зачем нам насилие? Ты щас серьёзно спрашиваешь это у порожденья насилия?
Спросив это, Лактамор отнял руку от лба и обвёл ей поле боя, ещё дрожавшее сотнями мелких агоний.
–– Ну зачем ты на себя наговариваешь? Во-первых, ты – порождение женских чресл, а затем – договора с одним Тёмным Богом. Мрачный тип... Неосознанный каламбур, извини... А что же насчёт насилия... Тут я, конечно. Я, собственно, что... Представь, какая бы была красота во всём мире – все себе живы, никакого страдания...
–– Не только насилие порождает страдание.
–– Но оно его множит.
–– Кто тебе сказал эту дурь? Вот возьми меня. –– Лактамор откинулся на бревне и поставил клинок между ног. –– Вот я сошёл на ту или другую планету, поубивал всех, кого захотел, разрушил деревни, получил возвышения, остальным с этим помог, всем – одна польза.
–– А как же те, кого ты предал огню?
–– Если тебе от этого легче, я их не только огню придаю. Лихорадки, клыки, в конце концов пытки... Но если ты о том, почему они должны страдать, чтобы мне было лучше, то в твоём вопросе уже есть ответ – чтобы мне было лучше.
–– Но им же худо?
–– Но мне какое дело до них?
–– Это неправильно.
–– Жизнь, которой я жил до своего возвышения – вот она была неправильной. Я не имел никакой возможности повлиять на сгущавшиеся вокруг меня обстоятельства, не мог ничего противопоставить злу.
Но никакие клятвы не способны тягаться с техническим превосходством, особенно когда оно возрастает с каждой секундой и с каждым убийством. Даже Йориг Болтун снова явился на поле, ведомый, однако против своей воли, волей схватившего его за загривок Лактамора Пакета. Пытаясь пятится назад, он наступал вперёд, картинно размахивая дубиной. В самом центре окружённых раздались взрывы. Одному из смертных высосали глаза, и они ещё видели, когда скользили по шее в кишечник. Подтверждением этому были интенсивно моргающие ресницы вокруг опустевших глазниц.
Люди пытались сопротивляться; Рамиды переломили их сопротивление. Люди пытались умирать молча; кровавые казни развязали им языки. Люди пытались вырваться; серые рубили их с ожесточением. Вскоре последний крик: «–– Держа-а-ать!», был произнесён уже дрожащим голосом, обращённым скорее к доспехам, нежели к кому-то из уцелевших. Подобно людям, доспехи Колена дрогнули и его вопль упокоился где-то среди предательских скрипов. Вместе с ним в кровавой бойне погибли Оливер Асгер Второй и капитан Суасрот.
Из всей преисподней сложившегося окружения, вырваться удалось только Фролу, да ещё горстке смертных – пятнадцать человек от восемнадцати тысяч. Все они устремились к коннице, которая, лишившись предводителя после смерти Красной Перчатки не могла уже быть достойной опорой в бою. Рамиды настигли их. Из восемнадцати беглецов, удалось спастись только Фролу. Сбросив с седла всадника, за миг до этого опустившего на плечи прожжённую снарядом голову, он помчался, полный чувства поражения и бесцельности в сторону куда-то ведущей дороги. Даже не верилось, что в столицу ведёт эта тропа. Тропа отступающих мертвецов. Капитан Шаотон, бесчисленно раненный, собрал вокруг себя уцелевших рыцарей. Их было не больше ста человек. Видя, что всё кончено, он приказал трубить отступление, но рог оказался испорчен и вместо привычного звука над полем раздался хриплый, пугающий звук, заставивший вздрогнуть Фрола Паскудо. «Тропа мертвецов!» –– В ужасе подумал он. –– «Как есть, тропа отступающих мертвецов!».
–– Ну а теперь... –– Произнёс Лактамор и в его голосе, звучавшему из-под стали, впервые за два года войны послышались удовлетворённые нотки. ––... настигните их!..
–– На что тебе это? –– Послышался вдруг голос настолько странный и при этом знакомый, что владыка чумного воинства дёрнулся.
–– Опять ты?!..
***
«Самое главное – держаться уверенно» –– Думал про себя Курт Пибади Бегсен. Он был красив и смотрел в зеркало, подтверждавшее то, что он был красив и смотрел в зеркало. Несмотря на всю значительность внешнего вида, он всё же не был уверен в конечном результате задуманного, а потому на его лице видна была плохо скрываемая бледность. «Без страха, собраться! Сегодня... Сегодня я заставлю его всё подписать».
С подобной уверенностью генерал вышел из кабинета и сквозь лабиринт лестниц и коридоров направился к находившимся на первом этаже воротам темницы.
Он выдохнул только тогда, когда очутился непосредственно в каземате охраны. Несмотря на то, что полковник Огло был арестован согласно законодательства, встретить кого-либо по пути на допрос, Бегсену не хотелось бы. Внутри ждали трое сопровождающих.
–– Как он? –– Спросил Курт, поймав взгляд начальника отряда охраны Фур-Фуция Квентигрес-Койского, отставного майора, а ныне старшего стража с плечевым погонным узором.
–– Как и всегда... –– Он покачал головой. –– Безнадёжно.
Сказав это, он вздохнул и посмотрел в зеркало. Помимо пробора, шедшего у виска, неравномерно делившего седое волосяное поле, в зеркале отражались стражи Кудасов и Тудасов, стоявшие в зеркале от Фур-Фуция, по правой и по левой ноздре, соответственно.
Кудосав был мужчина с усами, у концов губ превращавшимися в спиралевидные букли. Лицо его было кирпично-красным, глаза зелёными, ноздри усатыми, что, впрочем, на фоне буклей, довольно слабо бросалось в глаза. В зеркале он помещался справа (в жизни, соответственно, слева) и был занят войной рубахи с поясом. Сражник Тудасов (зеркально левый, жизненно – правый) был полной противоположностью стража Кудасова. Он был лыс под носом на голове, беловат лицом, глаза имел тёмные, буклей не жаловал. Одет он был в кожаный доспех поверх рубахи и пояса, которые, очевидно, не враждовали.
«Что ж» –– Подумал Бегсен. –– «Сейчас или никогда!».
Он кивнул К-К, и они вошли в комнату для допросов. За столом, стоявшим посреди каменного пола, на столешнице лежал измождённым полковник Огло. Арестованный не сказать, чтобы законно, более полутора лет он находился в застенках Мафора, пытаемый не сказать, чтобы из благородного побуждения.
Едва завидев его, генерал Бегсен решил перейти в наступление.
–– Родина истекает кровью, а они ещё смеют лежать на столах! Как вам не стыдно гражданин лейкоцит! Имейте совесть!
Затылок полковника дёрнулся. Он поднял голову и на Курта Пибади устремился потухший полуторный взгляд – один из глаз полковника заплыл почти полностью. Всё лицо его было в кровоподтёках, которыми он, очевидно, истекал ничуть не меньше упомянутой родины.
–– Вот только не надо на меня так смотреть! Вам сообщено, и уж не первый день, что нам всё известно. –– Генерал подошёл к столу, упёр в него руки и шмыгнул носом. –– Мы знаем всё. Знаем, как вы, ведомые честолюбием и некомпетентностью, обрушили армию, ввязав её в бой два года назад. Как вы старательно содействовали продвижению серых. Мы убеждены, что после победы Лактамор Пакет обещал вам возвышение. Злонамеренность ваших действий давно доказана. Не вздумайте отрицать!..
Полковник Огло удивлённо посмотрел на Курта.
–– Только не вздумайте жаловаться на здоровье! Уберите это спазмическое выражение со своего лица. Полноте, Огло, полноте! Я...
Тут Бегсен сел напротив Огло и легонько дёрнул шнурок лампы, до того не видимой из-за темноты. Схватившись за бровь над более уцелевшим глазом, Огло поморщился.
–– ... Огло, скажите мне. Кто виноват в гибели экспедиции?
–– Какой экспедиции? –– Мрачно произнёс Огло, облизнув губы таким же сухим, как они, языком.
–– Последней, не паясничайте.
Огло ухмыляясь посмотрел на Бегсена.
–– Вам это известно ничуть не хуже меня.
Курт подскочил и хлопнул себя руками по коленям.
–– Ну, вот и хорошо! Раз уж вы признаётесь...
–– Всё верно, да... Я признаюсь. Вы, Курт Пибади Бегсен, загубили тот...
–– Что-о-о?!.. Так, прекратите. Вы уже второй год морочите голову следствию...
–– А следствие столько же морочит её мне.
Сказав это, Огло потёр бровь костяшкой. Курт Пибади взглядом, подобным светившей лампе, посмотрел на него и сказал через голову:
–– Гражданин Кудасов.
–– Да?
Лицо Курта приобрело серьёзное выражение.
–– Принесите писчую бумагу.
–– Будет исполнено.
Отворилась дверь и Кудасов вышел. К тому моменту, как он пришёл, трое оставшихся в камере человека уже сидели, осадив Огло с трёх сторон стола.
–– ... И вы ещё смеете?!..
–– Я не смею...
–– И вы ещё и не смеете?!
Увидев Кудасова, Курт замолчал и кивнул ему на локоть. Кудасов подошёл с бумагой к столу. Курт поднял локоть и на освободившееся место страж положил папку бумаг. Всё также сверля полковника взглядом, Курт положил локоть на стопку. Раздался тихий, пронзительный писк, отвечавший тому свойству бумаги, что следовало из названия.
–– Не доводите меня, Огло. Не заставляйте бумагу пищать! Не заставляйте меня поднимать локоть, чтобы взять её, и чтобы она запищала под гусиными перьями. Вы думаете, я этого не сделаю?
Откинувшись на спинку стула, Огло пожал плечами.
–– А-а-а!
Выкрикнув, Курт вскочил, и стопка бумаги пискнула уже на полу. От злобы он начал топтать её ногами.
–– Посмотрите, до чего вы доводите следствие! Гражданин Квентингрес! Посмотрите, до чего он меня доводит!
Наклонив голову к Огло, К-К осуждающе замотал головой.
–– Во имя трёх жён! Это кощунственно...
Кудасов по спирали закрутил буклю.
–– Послушайте, Огло. –– Снова начал Курт. –– Всем в этой комнате давно известно, кто проиграл последнюю битву с Рамидами...
На этих словах кто-то постучал в дверь. Тудасов подошёл к двери, приоткрыл её и, накренившись до половины, скрылся за ней. Прерванный Курт перевёл взгляд обратно на полковника.
–– Так вот... Все... Что ещё?
И без того бледное лицо Тудасова делалось белоснежным.
–– Чего, Тудасов?
–– Армия поражена... Все восемнадцать тысяч...
–– Что?!
Но на последнем слове силы оставили Тудасова; не чувствуя ног, он опустился в углу у двери. Полковник Огло посмотрел на Курта.
–– Гражданин генерал. Мне отнюдь не известно, кто проиграл последнюю битву с Рамидами, пока я был здесь.
Бегсен шагнул, чтобы броситься на него, но тут же отпрянул, смертельно испуганный стоном писчей бумаги, раздавшимся из-под сапог.
–– Господь милосердный! Какой недалёкий приказал принести сюда эти проклятые листы?!..
***
Лактамор Пакет прекрасно знал срок собственного долголетия; кому как ни ему было это знать? Даже с Пунатвоем Чёрное Перо, лучшим и самым преданным из его командиров, шедшим с ним нога в ногу ещё до времён Толчковых войн, они повстречались спустя пять лет после того, как Пакет отдался благословениям Великого Смафла. Чумное Перо помнил Огнестопа ещё мёртвым жеребёнком, присмотревшись к которому, Лактамор Пакет воздел над ним руки, прося за него у их покровителя. Лактамор, в свою очередь, помнил сома Пунатвоя ещё тухлой икринкой. Только Пёрхэпс, верный и молчаливый, прибившийся к войскам Пакета примерно тогда же, во время первого десантирования на спираль – того самого, легендарного, первого десантирования на спираль эпохи Первой Толчковой, о которой так или иначе, но слышали даже младенцы – мог соревноваться с Чёрным Пером за звание старейшего знакомого Пакета. Так вот если бы даже все эти трое порылись в памяти, то и тогда бы они не смогли вспомнить, когда Лактамора охватывало большее удивление. Что уж говорить о недавно обращённых Рамидах, наблюдавших за тем, как их владыка в удивлении стоял перед человеком в чёрном уродливом балахоне. Конь чумного командующего, стоявший с ним рядом, нервно помахивал головой. Балахон же наоборот, не выказывал ни капли страха и скованности. Глаза некоторых серых лезли на лоб от удивления. У небольшой части из них пар глаз было несколько и потому в их случае глаза лезли на глаза.
Наконец главный Рамид пришёл в себя. Его вопрос прогремел, словно залп дальнострела:
–– Ты-ы-ы?!
–– Я. –– Спокойным голосом отвечал балахон и Лактамор Пакет посмотрел на него ещё внимательнее. «Нет» –– Подумал он. –– «Что-то прибавилось к его спокойствию». –– Я, значит, вот, чего подумал. Изначально я на тебя грешил...
–– А?
–– Ну ты себя видел? Урод уродом. Тело раздутое, за голову я промолчу, доспехи эти... Это ж доспехи?
Тут он согнул ладонь в кулачок и к окончательному замешательству Пакета костяшкой постукал его по нагруднику.
Позади Лактамора что-то упало; это Уебака вывалилась из рук. Вот уже сорок лет живший без сердца Пёрхэпс схватился за грудь по старой памяти. Лактамор Пакет же, спустя секунду прострации на всякий случай скосил взгляд к правой ноге, возле которой, если ему не изменяла память, он держал пламенеющий меч. «Может он там под капюшоном его не видит?!» –– Подумал он.
–– Честно сказать, мы не так начали. Признаюсь, я изначально был предвзят к тебе по уже озвученным причинам. Ты ведь как-никак порождение демоническое: магия, рог, меч, косы в коленных чашечках, вместе с черепушками, всё вот это вот... Ну да ты и сам прекрасно знаешь. Но я тут недавно общался с твоим визави... Признаться, я ожидал от него совсем другого, а он... Он ведь точно такой же, как ты, понимаешь?
В следующую секунду пламенеющий меч пропорол балахон от макушки до свернутых трубочкой листиков, колыхавшихся между ног пришельца. Выдох недоумения облетел стоявших линией серых – удар не причинил пришельцу вреда. В ту же секунду Лактамор схватил Огнестопа за гриву и мысленной плавкой стёр большинству воспоминания, подавив в зародыше страх перед неведомым. Наиболее преданные же его войны, остались невозмутимы, хотя, конечно, были удивлены не меньше Пакета. Балахон же только всплеснул руками.
–– Да это успеется! Ты вот лучше скажи: ну почему ты ведешь себя точно также как он? Или лучше сказать, почему он ведёт себя точно также, как ты? Почему он точно так рассуждает?
–– А-а?
–– А-а, ладно! Забудь! Давай на счёт этого. –– Тут балахон поднял ладонь и её ребром рассек пространство перед собой, пародируя недавний удар Рамида. –– Я ведь как раз на этот счёт и хотел тебя допытать. Глядишь, может я в тебе ошибался... Вот скажи мне, серый...
–– В чём сила?
–– ... А? Да нет. Как раз-таки наоборот. Ты никогда не думал на счёт того, чтобы отказаться от её применения?
–– Применения кого? Силы?
–– Ну да. Как насчёт не сопротивления злу? Вообще, для чего всем нам это насилие?
Лактамор, сколько себя помнящий после того, как стал орудием Хвори, увевший дышать ядовитыми испарениями любой концентрации, от подобного заворота почувствовал, что ему мало воздуха. В растерянности глянув по сторонам, он вдруг приметил полоску леса, которую во время сражения люди так и не заняли, и которая потому относительно уцелела.
–– Я... Это... Пошли присядем.
–– О-о! Это я завсегда! Пошли!
Последнее слово балахон сказал вприпрыжку.
Подойдя к лесу, они прошли мимо поваленного дерева и сели – балахон на него, Лактамор – на пенёк рядом с ним. Кора на деревьях начала медленно отшелушиваться. Лактамор, в голове которого назойливо крутились сотни вопросов, сводившиеся к одному: «Да кто это такой?!», положил руку на лоб, а точней – на забрало и посмотрел из-под неё на любителя появляться из ниоткуда и задавать вопросов ни к звезде, ни к галактике.
–– Так значит... Не сопротивление злу? Зачем нам насилие? Ты щас серьёзно спрашиваешь это у порожденья насилия?
Спросив это, Лактамор отнял руку от лба и обвёл ей поле боя, ещё дрожавшее сотнями мелких агоний.
–– Ну зачем ты на себя наговариваешь? Во-первых, ты – порождение женских чресл, а затем – договора с одним Тёмным Богом. Мрачный тип... Неосознанный каламбур, извини... А что же насчёт насилия... Тут я, конечно. Я, собственно, что... Представь, какая бы была красота во всём мире – все себе живы, никакого страдания...
–– Не только насилие порождает страдание.
–– Но оно его множит.
–– Кто тебе сказал эту дурь? Вот возьми меня. –– Лактамор откинулся на бревне и поставил клинок между ног. –– Вот я сошёл на ту или другую планету, поубивал всех, кого захотел, разрушил деревни, получил возвышения, остальным с этим помог, всем – одна польза.
–– А как же те, кого ты предал огню?
–– Если тебе от этого легче, я их не только огню придаю. Лихорадки, клыки, в конце концов пытки... Но если ты о том, почему они должны страдать, чтобы мне было лучше, то в твоём вопросе уже есть ответ – чтобы мне было лучше.
–– Но им же худо?
–– Но мне какое дело до них?
–– Это неправильно.
–– Жизнь, которой я жил до своего возвышения – вот она была неправильной. Я не имел никакой возможности повлиять на сгущавшиеся вокруг меня обстоятельства, не мог ничего противопоставить злу.
