Добро без кулаков ни на что не способно. Добро с кулаками – уже чьё-то зло. Я стал Рамидом и я не чувствую боли. Хорошо это или нет? Как по мне – хорошо. Я стал Рамидом и смог отомстить тем, кто причинил мне страдания. Хорошо это или нет? Как по мне – вообще огонь.
–– Пусть даже так, но почему бы тебе не остановиться? Ты получил, что хотел, зачем множить скорбь?
–– Ну так таковы условия договора с Тёмными Богами. Ты разве не знал? Зачем Великому Смафлу поддерживать во мне силы, если я не делаю, что он велит? Если у тебя какие-то вопросы по этой части, то спрашивай у Богов. Если тот же вопрос по насилию, но уже между людьми, спрашивай их начальство. Император, кто там у них, в Вечной Империи? Сколько там он у них уже правит, тысячи три лет? У него есть все возможности, чтоб изменить условия и размеры насилия хотя бы уменьшить, почему ж он не делает этого? Века идут, на планетах ничего не меняется: бедность как была, так и есть, голод как был, так и есть, болезни, ты слышишь, бо-лез-ни, как были, так и есть, а ведь между тем они придумали способ омоложения организма! О-о, я знаю, что ты скажешь – Вечная Империя большая, её нельзя сделать лучше сразу. Ага. Как же. На это не хватило трёх тысяч лет, что он правит? Хорошо, принимается. На это не хватило тридцати тысяч лет, что существует Империя, ты это хочешь сказать? Ты где-то хоть видел поползновения к этому? На одной и той же планете под час попадаются места, где одни люди используют плуг, а другие – мотыгу. Знаешь, что тебе скажет наместник на континенте? У него континент большой, нельзя же так сразу. Глава провинции – тоже самое. Глава города в половине случаев ответит также. Старосты – тот же улов. Никто не делает ничего, зато цветут культы! Религиозные культы! При этом... –– Тут его прорвало, и он омерзительно рассмеялся. ––... При этом заметь – самые глупые. Ну то есть, к чему я веду? Вот существую Тёмные Боги, про них известно абсолютно всем и все они, что гарантировано – откликаются, даруют оружие и доспехи, в конце концов магию, возможность путешествия на другие планеты и так далее. Ну, здраво было бы просить что-то у них. Так ведь нет же! Эти идиоты падают лбом об плитку и просят какого-то бога и его жён! Бога, которого никто не видел, который ни с кем из них не контактировал, кроме как каких-то бородатых времён, где он якобы являлся каким-то народам, которых сегодня уже и нет давно и чьи имена ещё и не выговоришь! Во вселенной есть места, где есть другие религии, и что? Конфликт. Сразу, немедленно! Это бог не любит этого бога, при этом ни один бог ничего такого не говорил, потому что, в отличии от наших, этих тупо не существует, а сличи между собой ученья воюющих, так почти везде одни и те же сказки на ночь, призванные держать людей в повиновении. А знаешь, что ещё? А ещё у них постоянно собирается людской налог в армию. Они постоянно воюют, выигрывая крохи для тех, кто посылает их вспарывать грудь пропеллером, а потом постоянно жалуются, что у них всё плохо из-за проклятой войны. А вот у меня всё ровно наоборот – я более чем постоянно воюю и просто великолепно себя чувствую. Насилие открыло передо мной все двери. Перед людьми тоже самое, но в меньшей степени способны сделать армия и образование, однако, я думаю, тебе и самому известно, какое последнему отношенье у тех, кто господствует над торгашами и фермерами. Эти-то ещё ладно, но что смешнее всего, сами фермеры с недоверием смотрят соседа, который вдруг научился писать. О-о, он им не нравится. Вот если бы он ушёл в лес, зарылся в землянку и принялся молится змеям, жевать мох, дрыстать в ладошки, ну или чем там заняты эти отшельники – во-от это другое дело, вот этот человек будет у них уважаемым. Более того, они будут ходить к нему, чтобы он научил их, как правильно жить. Так что нет, мой отказ от насилия не принесёт пользы ни мне, ни людям. Когда я был смертным, им до меня дела не было. Как только я хоть что-то обрёл, в мою сторону нужно обратить пики. При этом, кстати, ты же помнишь, что этот Император – не первый. Не напомнишь, как он сел на трон? Сколько пролилось крови? Со своей стороны, я тысячекратно меньше пролил. А до него был ещё один и ещё один до него, и так вплоть до рожденья Империи, а до неё – были и другие государства, и их владыки. Да, собственно, что я тебе рассказываю, другие государства есть и сейчас, хотя Вечная и насчитывает несколько тысяч звёздных систем в своём составе. И там, уверяю, всё тоже самое – войны, бедность, голод и при этом роскошь, бессмертие и развлечения. Я просто счастливее, чем смертные. Я накуролесил, где вздумалось, потом захотел – и с помощью телепортации отправился дальше, а им, стоит только вякнуть что-то не так, приедет отряд закованных рыцарей и просто древками их отдубасит. Так что нет. Пока жива жизнь, будет и насилие. Здравия ему!
–– Насилие – это плохо.
–– Это да. Кто б спорил. А если я от него откажусь, кто поручится, что от него откажутся и все остальные? А если кто-либо захочет воспользоваться нашими благими намереньями? Как мы его переубедим?
–– Попробуем достучаться...
–– А если нет? Принудим? Но ведь это уже насилие. Насилие – это тоже, что дисциплина, а без дисциплины ничего не работает. Так что нет.
–– Ну а если всё же представить такой мир, хотя бы на мгновение?
–– Ну, для начала придётся представить, как он таким стал. Что сделали с теми, кто был против отказа от насилия? Применили насилие? Нет, я не против. Да здравствует война за окончание войн! Вот только по-другому никак не получится.
–– Ну зачем воевать, ведь это насилие!
–– А как тогда быть? Покажешь ему его детскую фотографию, он на неё посмотрит и снова станет хорошим?
–– А?
–– Да забей. Выскажи лучше свои предложения.
–– У меня нет предложений, я просто предлагаю подумать, как бы было не плохо...
–– Ясно-понятно. Я вот одного понять не могу.
–– Почему я против насилия?
–– Нет, почему я грохнуть тебя не могу?
–– Безнадёжен.
Сказав это, балахон рассыпался мелкими хлопьями гари.
Кустар Вакунастари уже пять минут смотрел на валун. Возвышаясь на четыре головы выше самого высокого авантюриста из его отряда верхом на лошади, каменюка полностью перекрывала проход.
–– Что будем делать? –– Спросил авантюрист, обнимавший себя от холода. Капитан перевёл взгляд на него, не нашёлся, что ответить и, всё ещё подыскивая ответ, окинул ущелье в поисках своего осуждаемого коня, высланного пастись вперёд – ближе к проходу к спуску. Не отыскав его ни бегло, ни вдумчиво, Вакунастари всерьёз забеспокоился и был вынужден позвать его:
–– Н-нигер! Ниге-е-ер!
Внезапно, в нескольких метрах правее раздалось довольное конское ржание и, скосив взгляд на звук, Кустар-таки заметил коняшку, до этого времени стоявшую на валуне, стоявшим на фоне горной шапки, а т.к. Ниггер был белоснежным, то отыскать его на её фоне не представлялось возможным, ибо от всего его конского телосложения видны были чёрные точки глаз да заплетённая косами бледная грива, напоминавшая канаты конопляно-уксусного оттенка. Заметив его, Кустар улыбнулся, как человек, который радуется тому, что сложившиеся обстоятельства, пусть даже и трудные, по крайней менее не вынуждают его тотчас прокричать, что он осуждает собственные слова, ибо хоть он и находился весьма далеко от зоны юрисдикции ордена угашенной Толерастии, приевшаяся опаска их осуждения не покинула его и среди гор. Он осознал вдруг, а точнее – вспомнил, что ведь, а были далёкие времена, когда на горизонте не наблюдалось даже предпосылок этого ордена, люди могли называть коней как угодно, мнение монахов ордена с помешанным блеском глаз никто не учитывал, а деревья были и краше, и выше...
–– Так чего будем с ним делать? –– Спросил второй авантюрист, стоявший чуть дальше и теперь подошедший. Поскольку отвечать что-нибудь было надо, Кустар сказал: «–– Я что-нибудь придумаю», после чего развернулся и пошёл обратно к палатке, ведя под уздцы коня... Однако в спокойствии ему не удалось пройти и трёх шагов – внезапная мысль, вызванная взглядом на Ниггера, наложившаяся на воспоминание о списке захваченных трофеев, заставила капитана остановиться.
–– Тинатар!
–– Я! –– Ответил Секунд-Скрепович.
–– Прикажи снести сюда всё вино, дрова и уксус!
Двое авантюристов, давившие Кустара вопросами, удивлённо переглянулись. Не имея ещё ни малейшего представления об им задуманном, они, тем не менее, по одному его взгляду догадались, что следующие несколько часов пройдут восхитительно. И не прогадали.
Следующие пять часов звон нескольких сотен топоров, рубящих редкую растительности, вьющуюся среди скал, был слышен на всех вершинах Шайтана. Вакунастари потребовал, чтобы всё, что горит, сносили к затору, складирую от него с боку, а также и непосредственно под ним. В результате дров, веточек и корней на ближайших склонах в горах не осталось. Более того, под конец в ход пошёл даже мох, который войны Кустара снимали с брёвен опустевших горских жилищ. Сами жилища также пошли на сруб. К концу дня, когда солнце начало прятаться за лесами и даже отсюда, с вершин, видна стала только его макушка, под валуном и по обе стороны рядом с ним взросли кучи сложенных дров, досок и веток. Всё это время Вакунастари находился вблизи вырастающих куч и в момент, когда уровень хвороста достиг ему до ключицы, приказал зажечь костёр и подкатывать бочки с уксусом. Несмотря на то, что это наставление дано было в лучших военных традициях – громко и повто?рено два раза?, часть легионеров всё равно предпочла надрываться, неся бочки вместо того, чтоб их катить. Вскоре затрещала щепа и по камню побежал едкий дым, с каждым мгновением набиравший всё большую и большую плотность. Очень скоро по лесенке из сложенных дров за ним, дрожа, поднялся огонь и разрастающееся пятно закопчения образовалось в том месте, где пламя непрерывно касалось валуна.
Первые пять минут количество людей вокруг Кустара неуклонно росло, так как всем не терпелось выяснить, каким же способом командир собрался избавиться от затора и при чём здесь костёр и бочки с уксусом. Интриги прибавляло и то, что сам Кустар вместо ответа приказал нести из лагеря все ковши, кирки и стулья. Получив стулья из ближайшей палатки, он осмотрел их, повертел в руках пару из них, с плетённой спинкой, затем отставил их и уселся спиной к валуну так, чтобы огонь очутился от него слева, выбрав для себя неказистую табуретку. Затем он встал, оттащил чуть подальше стулья со спинками, подошёл к одному из добровольцев, ничего не сказав закатал тому рукав и пощупал бицепс, очевидно, оставшись не очень довольным, т.к. его губы скривились, точно от скисшего молока.
–– Нет. –– Задумчиво произнёс он, стоя на фоне занимающейся алой стены огня, наполовину расчерченный отбрасываемыми ею тенью и светом. –– Нет, ты, наверное, не подойдёшь... А ну-ка, вот ты. Как твоё имя, кстати, легионер?
–– Фикстрений.
–– Фикстроний, прошу тебя, закатай рукав.
Фикстрений – рослый гарнизонный служащий, с очень красным лицом и очень белой бородой вокруг него, успевший за время службы несколько раз пройти процедуру омоложения до двадцатипятилетнего возраста, а после перевода на гарнизонную службу всего за пять лет с двадцати пяти начавший выглядеть на сорок, в далёком прошлом был легионером и от того, видимо, у него развился довольно распространённый вид военной гетерохронии, а именно: один его глаз был зеленоватым с золотистым отливом поверху радужки, словно бы из погружённой в полудрёму прибрежной и мелководной морской лагуны поднималась россыпь песчаных дюн, тогда как второй был немного темнее, поскольку был к демонам выбит вместе с бровью и частью носа в каком-то отдалённом ожесточённом походе, отгремевшим тогда, когда Кустара ещё и в помине не было, а теперь скрывался за лентой. Услышав просьбу Вакунастари, Фикстроний покорно закатал рукав. Бицепс был более чем порядочным. Пощупав его, Кустар нашёл его таким же твёрдым, как и обгоравшая за спиной глыба.
–– Отлично! –– Воскликнул он. –– Теперь мне нужно ещё десять человек с такой же силой.
Услышав этот призыв, добровольцы шагнули к нему отовсюду. Один легионер, особо ретивый выскочка из самых молодых авантюристов, закатал было руку и, выставив её на обозрение, с усмешкой воззрился на одноглазого служаку.
–– Да что там щупать! –– Громко объявил он и, чтоб подтвердить верность собственных слов, решил для приличия ущипнуть Фикстрония. –– Чего смеё... Ауч!
Воскликнув так, он с удивлением посмотрел на Фикстрония.
–– А ты чё думал? –– Донеслось откуда-то с задних рядов.
Через несколько минут Кустар набрал то количество силачей, которое, как он думал, требовалось ему для намеченного в уме плана. Отослав остальных нести службу или ночевать, смотря кому какая очередь, он взял кирку, протянув вторую Фикстронию.
–– Сейчас взберёмся на него. –– Он указав на валун и на горевшие у него горы дерева. –– Будем поливать его уксусом и вином. Попытаемся взрыхлить породу. А как устаём – меняемся.
Переглянувшись, военные кивнули.
–– Толково.
–– Да-а, может и сработает.
–– А может и не толков, и не сработает.
–– Ты всё ещё здесь дохляк?
–– Стоит попробовать!..
После этого, Кустар влез на валун, подал руку Фикстронию, закатал рукава, остальные также забрались, и они начали.
Топонодим сменил Фикстрония, когда с работавших сошёл восьмой пот. Несколько раз громкий каменный звук сменялся на рыхлый и проседающий, раздававшийся всё тише с каждым ударом. В такие моменты долбильщики выпрямлялись, переводя дух, а находившиеся под ними сменщики очищали глыбу от отставшей породы и обильно поливали оголившееся место. Сменялись рабочие тогда, когда считали нужным.
Умывшись рубахой, к этому времени висевшему на шее вместо шарфа, Кустар отправил наверх Топонодима, подготовил уксус и присел на табурет, откинув голову к звёздам. Через пару минут по его плечу пробежал ручеёк каменной крошки. Созвездие бегущей за нитью девы, под сенью света которого он приходил на свидания к Габривии, навеяло на него несколько воспоминаний, настолько же дорогих, сколь и холодных, в результате чего жар от разгоравшегося всё сильнее костра не казался ему особенно нестерпимым. Хотя, может быть, это было связано с тем, что они находились в горах.
–– Нам бы тут уксусу, ваше густокровие! –– Раздался вдруг сверху голос Топонодима. Выдохнув, Кустар Вакунастари глянул на дипломата и снова поднялся.
Утро наступило в положенный срок и вокруг уменьшившегося в размерах валуна лежало несколько грязно-угольных кучек. Из дали даже казалось, что размер насыпи сравнялся с ним, но это было не так. Уровень дров же давно сполз к полу и теперь всё чаще и чаще в ход шёл мох, для долговечности смоченный снегом.
Справа послышался треск и пламя пополнилось особенным гостем – не выдержавшей труда киркой. Запасы терпенья и уксуса также подходили к концу, что чувствовалось в напряжённом дрожащем воздухе, хоть он и дрожал из-за огненных испарений, оседавших выше, на застилавшем склоны снегу, к этому моменту заметно потемневшему и подтаявшему по краям.
–– Не! –– Потянул один из легионеров, замахиваясь и опуская инструмент с лицом, измождённым усталостью. Каждое слово давалось ему с резким движением кадыка. –– Галимое дел...
–– Пусть даже так, но почему бы тебе не остановиться? Ты получил, что хотел, зачем множить скорбь?
–– Ну так таковы условия договора с Тёмными Богами. Ты разве не знал? Зачем Великому Смафлу поддерживать во мне силы, если я не делаю, что он велит? Если у тебя какие-то вопросы по этой части, то спрашивай у Богов. Если тот же вопрос по насилию, но уже между людьми, спрашивай их начальство. Император, кто там у них, в Вечной Империи? Сколько там он у них уже правит, тысячи три лет? У него есть все возможности, чтоб изменить условия и размеры насилия хотя бы уменьшить, почему ж он не делает этого? Века идут, на планетах ничего не меняется: бедность как была, так и есть, голод как был, так и есть, болезни, ты слышишь, бо-лез-ни, как были, так и есть, а ведь между тем они придумали способ омоложения организма! О-о, я знаю, что ты скажешь – Вечная Империя большая, её нельзя сделать лучше сразу. Ага. Как же. На это не хватило трёх тысяч лет, что он правит? Хорошо, принимается. На это не хватило тридцати тысяч лет, что существует Империя, ты это хочешь сказать? Ты где-то хоть видел поползновения к этому? На одной и той же планете под час попадаются места, где одни люди используют плуг, а другие – мотыгу. Знаешь, что тебе скажет наместник на континенте? У него континент большой, нельзя же так сразу. Глава провинции – тоже самое. Глава города в половине случаев ответит также. Старосты – тот же улов. Никто не делает ничего, зато цветут культы! Религиозные культы! При этом... –– Тут его прорвало, и он омерзительно рассмеялся. ––... При этом заметь – самые глупые. Ну то есть, к чему я веду? Вот существую Тёмные Боги, про них известно абсолютно всем и все они, что гарантировано – откликаются, даруют оружие и доспехи, в конце концов магию, возможность путешествия на другие планеты и так далее. Ну, здраво было бы просить что-то у них. Так ведь нет же! Эти идиоты падают лбом об плитку и просят какого-то бога и его жён! Бога, которого никто не видел, который ни с кем из них не контактировал, кроме как каких-то бородатых времён, где он якобы являлся каким-то народам, которых сегодня уже и нет давно и чьи имена ещё и не выговоришь! Во вселенной есть места, где есть другие религии, и что? Конфликт. Сразу, немедленно! Это бог не любит этого бога, при этом ни один бог ничего такого не говорил, потому что, в отличии от наших, этих тупо не существует, а сличи между собой ученья воюющих, так почти везде одни и те же сказки на ночь, призванные держать людей в повиновении. А знаешь, что ещё? А ещё у них постоянно собирается людской налог в армию. Они постоянно воюют, выигрывая крохи для тех, кто посылает их вспарывать грудь пропеллером, а потом постоянно жалуются, что у них всё плохо из-за проклятой войны. А вот у меня всё ровно наоборот – я более чем постоянно воюю и просто великолепно себя чувствую. Насилие открыло передо мной все двери. Перед людьми тоже самое, но в меньшей степени способны сделать армия и образование, однако, я думаю, тебе и самому известно, какое последнему отношенье у тех, кто господствует над торгашами и фермерами. Эти-то ещё ладно, но что смешнее всего, сами фермеры с недоверием смотрят соседа, который вдруг научился писать. О-о, он им не нравится. Вот если бы он ушёл в лес, зарылся в землянку и принялся молится змеям, жевать мох, дрыстать в ладошки, ну или чем там заняты эти отшельники – во-от это другое дело, вот этот человек будет у них уважаемым. Более того, они будут ходить к нему, чтобы он научил их, как правильно жить. Так что нет, мой отказ от насилия не принесёт пользы ни мне, ни людям. Когда я был смертным, им до меня дела не было. Как только я хоть что-то обрёл, в мою сторону нужно обратить пики. При этом, кстати, ты же помнишь, что этот Император – не первый. Не напомнишь, как он сел на трон? Сколько пролилось крови? Со своей стороны, я тысячекратно меньше пролил. А до него был ещё один и ещё один до него, и так вплоть до рожденья Империи, а до неё – были и другие государства, и их владыки. Да, собственно, что я тебе рассказываю, другие государства есть и сейчас, хотя Вечная и насчитывает несколько тысяч звёздных систем в своём составе. И там, уверяю, всё тоже самое – войны, бедность, голод и при этом роскошь, бессмертие и развлечения. Я просто счастливее, чем смертные. Я накуролесил, где вздумалось, потом захотел – и с помощью телепортации отправился дальше, а им, стоит только вякнуть что-то не так, приедет отряд закованных рыцарей и просто древками их отдубасит. Так что нет. Пока жива жизнь, будет и насилие. Здравия ему!
–– Насилие – это плохо.
–– Это да. Кто б спорил. А если я от него откажусь, кто поручится, что от него откажутся и все остальные? А если кто-либо захочет воспользоваться нашими благими намереньями? Как мы его переубедим?
–– Попробуем достучаться...
–– А если нет? Принудим? Но ведь это уже насилие. Насилие – это тоже, что дисциплина, а без дисциплины ничего не работает. Так что нет.
–– Ну а если всё же представить такой мир, хотя бы на мгновение?
–– Ну, для начала придётся представить, как он таким стал. Что сделали с теми, кто был против отказа от насилия? Применили насилие? Нет, я не против. Да здравствует война за окончание войн! Вот только по-другому никак не получится.
–– Ну зачем воевать, ведь это насилие!
–– А как тогда быть? Покажешь ему его детскую фотографию, он на неё посмотрит и снова станет хорошим?
–– А?
–– Да забей. Выскажи лучше свои предложения.
–– У меня нет предложений, я просто предлагаю подумать, как бы было не плохо...
–– Ясно-понятно. Я вот одного понять не могу.
–– Почему я против насилия?
–– Нет, почему я грохнуть тебя не могу?
–– Безнадёжен.
Сказав это, балахон рассыпался мелкими хлопьями гари.
***
Кустар Вакунастари уже пять минут смотрел на валун. Возвышаясь на четыре головы выше самого высокого авантюриста из его отряда верхом на лошади, каменюка полностью перекрывала проход.
–– Что будем делать? –– Спросил авантюрист, обнимавший себя от холода. Капитан перевёл взгляд на него, не нашёлся, что ответить и, всё ещё подыскивая ответ, окинул ущелье в поисках своего осуждаемого коня, высланного пастись вперёд – ближе к проходу к спуску. Не отыскав его ни бегло, ни вдумчиво, Вакунастари всерьёз забеспокоился и был вынужден позвать его:
–– Н-нигер! Ниге-е-ер!
Внезапно, в нескольких метрах правее раздалось довольное конское ржание и, скосив взгляд на звук, Кустар-таки заметил коняшку, до этого времени стоявшую на валуне, стоявшим на фоне горной шапки, а т.к. Ниггер был белоснежным, то отыскать его на её фоне не представлялось возможным, ибо от всего его конского телосложения видны были чёрные точки глаз да заплетённая косами бледная грива, напоминавшая канаты конопляно-уксусного оттенка. Заметив его, Кустар улыбнулся, как человек, который радуется тому, что сложившиеся обстоятельства, пусть даже и трудные, по крайней менее не вынуждают его тотчас прокричать, что он осуждает собственные слова, ибо хоть он и находился весьма далеко от зоны юрисдикции ордена угашенной Толерастии, приевшаяся опаска их осуждения не покинула его и среди гор. Он осознал вдруг, а точнее – вспомнил, что ведь, а были далёкие времена, когда на горизонте не наблюдалось даже предпосылок этого ордена, люди могли называть коней как угодно, мнение монахов ордена с помешанным блеском глаз никто не учитывал, а деревья были и краше, и выше...
–– Так чего будем с ним делать? –– Спросил второй авантюрист, стоявший чуть дальше и теперь подошедший. Поскольку отвечать что-нибудь было надо, Кустар сказал: «–– Я что-нибудь придумаю», после чего развернулся и пошёл обратно к палатке, ведя под уздцы коня... Однако в спокойствии ему не удалось пройти и трёх шагов – внезапная мысль, вызванная взглядом на Ниггера, наложившаяся на воспоминание о списке захваченных трофеев, заставила капитана остановиться.
–– Тинатар!
–– Я! –– Ответил Секунд-Скрепович.
–– Прикажи снести сюда всё вино, дрова и уксус!
Двое авантюристов, давившие Кустара вопросами, удивлённо переглянулись. Не имея ещё ни малейшего представления об им задуманном, они, тем не менее, по одному его взгляду догадались, что следующие несколько часов пройдут восхитительно. И не прогадали.
Следующие пять часов звон нескольких сотен топоров, рубящих редкую растительности, вьющуюся среди скал, был слышен на всех вершинах Шайтана. Вакунастари потребовал, чтобы всё, что горит, сносили к затору, складирую от него с боку, а также и непосредственно под ним. В результате дров, веточек и корней на ближайших склонах в горах не осталось. Более того, под конец в ход пошёл даже мох, который войны Кустара снимали с брёвен опустевших горских жилищ. Сами жилища также пошли на сруб. К концу дня, когда солнце начало прятаться за лесами и даже отсюда, с вершин, видна стала только его макушка, под валуном и по обе стороны рядом с ним взросли кучи сложенных дров, досок и веток. Всё это время Вакунастари находился вблизи вырастающих куч и в момент, когда уровень хвороста достиг ему до ключицы, приказал зажечь костёр и подкатывать бочки с уксусом. Несмотря на то, что это наставление дано было в лучших военных традициях – громко и повто?рено два раза?, часть легионеров всё равно предпочла надрываться, неся бочки вместо того, чтоб их катить. Вскоре затрещала щепа и по камню побежал едкий дым, с каждым мгновением набиравший всё большую и большую плотность. Очень скоро по лесенке из сложенных дров за ним, дрожа, поднялся огонь и разрастающееся пятно закопчения образовалось в том месте, где пламя непрерывно касалось валуна.
Первые пять минут количество людей вокруг Кустара неуклонно росло, так как всем не терпелось выяснить, каким же способом командир собрался избавиться от затора и при чём здесь костёр и бочки с уксусом. Интриги прибавляло и то, что сам Кустар вместо ответа приказал нести из лагеря все ковши, кирки и стулья. Получив стулья из ближайшей палатки, он осмотрел их, повертел в руках пару из них, с плетённой спинкой, затем отставил их и уселся спиной к валуну так, чтобы огонь очутился от него слева, выбрав для себя неказистую табуретку. Затем он встал, оттащил чуть подальше стулья со спинками, подошёл к одному из добровольцев, ничего не сказав закатал тому рукав и пощупал бицепс, очевидно, оставшись не очень довольным, т.к. его губы скривились, точно от скисшего молока.
–– Нет. –– Задумчиво произнёс он, стоя на фоне занимающейся алой стены огня, наполовину расчерченный отбрасываемыми ею тенью и светом. –– Нет, ты, наверное, не подойдёшь... А ну-ка, вот ты. Как твоё имя, кстати, легионер?
–– Фикстрений.
–– Фикстроний, прошу тебя, закатай рукав.
Фикстрений – рослый гарнизонный служащий, с очень красным лицом и очень белой бородой вокруг него, успевший за время службы несколько раз пройти процедуру омоложения до двадцатипятилетнего возраста, а после перевода на гарнизонную службу всего за пять лет с двадцати пяти начавший выглядеть на сорок, в далёком прошлом был легионером и от того, видимо, у него развился довольно распространённый вид военной гетерохронии, а именно: один его глаз был зеленоватым с золотистым отливом поверху радужки, словно бы из погружённой в полудрёму прибрежной и мелководной морской лагуны поднималась россыпь песчаных дюн, тогда как второй был немного темнее, поскольку был к демонам выбит вместе с бровью и частью носа в каком-то отдалённом ожесточённом походе, отгремевшим тогда, когда Кустара ещё и в помине не было, а теперь скрывался за лентой. Услышав просьбу Вакунастари, Фикстроний покорно закатал рукав. Бицепс был более чем порядочным. Пощупав его, Кустар нашёл его таким же твёрдым, как и обгоравшая за спиной глыба.
–– Отлично! –– Воскликнул он. –– Теперь мне нужно ещё десять человек с такой же силой.
Услышав этот призыв, добровольцы шагнули к нему отовсюду. Один легионер, особо ретивый выскочка из самых молодых авантюристов, закатал было руку и, выставив её на обозрение, с усмешкой воззрился на одноглазого служаку.
–– Да что там щупать! –– Громко объявил он и, чтоб подтвердить верность собственных слов, решил для приличия ущипнуть Фикстрония. –– Чего смеё... Ауч!
Воскликнув так, он с удивлением посмотрел на Фикстрония.
–– А ты чё думал? –– Донеслось откуда-то с задних рядов.
Через несколько минут Кустар набрал то количество силачей, которое, как он думал, требовалось ему для намеченного в уме плана. Отослав остальных нести службу или ночевать, смотря кому какая очередь, он взял кирку, протянув вторую Фикстронию.
–– Сейчас взберёмся на него. –– Он указав на валун и на горевшие у него горы дерева. –– Будем поливать его уксусом и вином. Попытаемся взрыхлить породу. А как устаём – меняемся.
Переглянувшись, военные кивнули.
–– Толково.
–– Да-а, может и сработает.
–– А может и не толков, и не сработает.
–– Ты всё ещё здесь дохляк?
–– Стоит попробовать!..
После этого, Кустар влез на валун, подал руку Фикстронию, закатал рукава, остальные также забрались, и они начали.
Топонодим сменил Фикстрония, когда с работавших сошёл восьмой пот. Несколько раз громкий каменный звук сменялся на рыхлый и проседающий, раздававшийся всё тише с каждым ударом. В такие моменты долбильщики выпрямлялись, переводя дух, а находившиеся под ними сменщики очищали глыбу от отставшей породы и обильно поливали оголившееся место. Сменялись рабочие тогда, когда считали нужным.
Умывшись рубахой, к этому времени висевшему на шее вместо шарфа, Кустар отправил наверх Топонодима, подготовил уксус и присел на табурет, откинув голову к звёздам. Через пару минут по его плечу пробежал ручеёк каменной крошки. Созвездие бегущей за нитью девы, под сенью света которого он приходил на свидания к Габривии, навеяло на него несколько воспоминаний, настолько же дорогих, сколь и холодных, в результате чего жар от разгоравшегося всё сильнее костра не казался ему особенно нестерпимым. Хотя, может быть, это было связано с тем, что они находились в горах.
–– Нам бы тут уксусу, ваше густокровие! –– Раздался вдруг сверху голос Топонодима. Выдохнув, Кустар Вакунастари глянул на дипломата и снова поднялся.
Утро наступило в положенный срок и вокруг уменьшившегося в размерах валуна лежало несколько грязно-угольных кучек. Из дали даже казалось, что размер насыпи сравнялся с ним, но это было не так. Уровень дров же давно сполз к полу и теперь всё чаще и чаще в ход шёл мох, для долговечности смоченный снегом.
Справа послышался треск и пламя пополнилось особенным гостем – не выдержавшей труда киркой. Запасы терпенья и уксуса также подходили к концу, что чувствовалось в напряжённом дрожащем воздухе, хоть он и дрожал из-за огненных испарений, оседавших выше, на застилавшем склоны снегу, к этому моменту заметно потемневшему и подтаявшему по краям.
–– Не! –– Потянул один из легионеров, замахиваясь и опуская инструмент с лицом, измождённым усталостью. Каждое слово давалось ему с резким движением кадыка. –– Галимое дел...
