Когда ему было особенно тяжело, он снимал с шеи медальон с изображением той, к которой приближался в клубах токсичного яда и только её отчеканенный лик, различимый в дрожащем пламени факела, служил ему самой верной карманной путеводной звездой.
Калпарис взошёл, а конца болоту всё ещё не было. Разбуженные его лучами, люди и лошади прохрустели шеями и тяжело выдохнули. В ногах всех и каждого поселилась гудящая, оседающая усталость, ощущение которой немного смазалось сном, однако не исчезло. Обессиленного капитана благодарные воины подняли на щиты, поскольку на телегах не было места от раненных, увечья которых из-за болота только ухудшились.
Весь день и всю последующую ночь войны шли тем же порядком, перекусывая на ходу и делясь с лошадьми хлебными крошками, а на ночь они вновь сплелись в начавшую, правда, хромать многоножку, направление движенья которой снова встал задавать Кустар Вакунастари. Напряжённый и короткий сон нисколько не освежил его, скорее наоборот. К тому же из-за влажности и нервного напряжения, правый глаз Кустара к вечеру начал слезится. Он пробовал бороться с этим, поднося факел к самому лицу и удерживая его вблизи глаза, стремясь иссушить наворачивавшиеся слёзы, но это практические не помогало.
Примерно в два часа ночи правый глаз Кустара ослеп. Громоходящий аккуратно попробовал его наощупь. Радужка была ещё цела, но уже не видела. Когда же он, в прострации неверия раскрыл медальон, чтобы хоть немного утешиться видом того, что было ему дороже всего на свете, выяснилось, что из-за влажности образ поизносился и теперь на месте оловянной Габривии виднелся потемневший развод, начавший отслаиваться. На этом моменте Кустар почувствовал укол в сердце. Неприятная мысль о том, что в этом походе ему суждено не вернуться, накрыла его.
Совершить весь этот поход только для того, чтобы умереть. Его естество отказывалось в это верить, но вот его мозг отчётливо понимал, что даже если нынешние похождения закончатся для Кустара блестящей удачей, после такой дозы испарений, ему в лучшем случае останется несколько дней, если, конечно, не подоспеет лучшая восстановительная капсула, а такой вот уже сорок лет не было ни в Мафоре, ни на орбите, т.к. вот уже сорок лет Большой Вулво жил относительно мирно.
Занялся рассвет, а в голове Кустара забилась мысль: «И для чего?». Он подумал о Мафоре и в голове практически сразу всплыл образ Инокена Вестерна. Кустар задумался, а так ли ему жалко столицы? А потом вспомнил ней и вспомнил также, что кроме высшего общества, он, в общем-то, нисколько не знает столицы, а ведь правительственным кварталом она не заканчивается. «Во всех этих улочках и кирпичных перипетиях...» –– подумал капитан. –– «... уж наверняка найдется и ещё кто-нибудь, помимо её, умереть за кого будет как минимум не зазорно». Подумав так, он решил ещё раз посмотреть на медальон и, вынув его, понял, что метал и финифть начали рассыпаться. По его скулам прошла нервическая судорога. Остановившись, он долго смотрел на смешавшийся, серый, шевелящийся на ветру комок, после чего с силой сжал его, и медальон полностью рассыпался, оставшись в руке несколькими штрихами пыли. В этот момент острая боль пронзила его глаз и, отшатнувшись, Кустар выбросил факел и с остервенением выхватил кинжал.
Живая, густая, долгожданная, ласково шепчущая трава – вот, что увидели проснувшиеся добровольцы. Спустя два дня пути, в полном составе заработав химическое воспаление легких, отряд Кустара почти без потерь, если не считать нескольких скончавшихся раненных, выбрался из предгорной трясины.
–– Клянусь тремя жёнами! –– Вскричал Фикстроний, вместе с остальными сбегая с холма к пересохшему ручью, от которого остались серые, сообщающиеся друг с другом лужи и освобождая от подвод радостно пищащих лошадей. –– Ему удалось! Мой капитан, тебе!..
Тут он осёкся. Кустар, стоявший чуть выше к нему спиной, опустил руки от лица и обернулся к нему. Фикстроний увидел мелькнувший за ногу окровавленный нож и зияющую правую глазницу, полностью лишившуюся глаза. Вид этого молодого офицера, ещё вчера, казалось, дышавшего жизнью, а теперь худого и одноглазого, корчащего лицо от набегавшего на дыру воздуха породил у Фикстрония такую боль, которая оказалась сильнее всех ран, полученным им за время службы.
–– Командир. –– Произнёс он. Шагнув, он снял одну из полос, скрывавших его собственную рану.
–– Оставь себе. –– Кивнул Кустар. Затем он обратился уже ко всем. –– Ешьте и спите как можно скорее. У нас, должно быть, остался, максимум день.
Через пол часа звезда начала знойно слепить. Ещё через пол часа весь лагерь глубоко спал среди свежей травы, забыв выставить посты. Все две тысячи человек дремали, сморенные дикой усталостью, которая была сильна настолько, что некоторые легионеры заснули прям возле луж и их измождённых лица лизали спускавшиеся к воде кобылы.
Проспали они ровно день. К тому моменту, когда, проснувшись, отряд пообедал и, по приказу Кустара, искупал лошадей в последних остатках вина, на горизонте появились силы Йорига. Поначалу их приближение воспринималось, как просто некий объект, чернеющий на горизонте и тот же Фикстроний, выдвинувшийся вперёд вместе с Кустаром, задал отвлечённый, обращённый как будто бы и ни к кому, вопрос: «–– А может быть это спросонок так кажется?», на что ухмыльнувшийся Кустар посмотрел на него не скрываемым весельем.
–– Ну уж нет. Эти – по нашу душу. –– И, повысив голос, обратился уже ко всем остальным: –– Мечи!
–– Мечи!
–– Мечи! –– Разнеслось над колонной и войны, выхватив клинки и навострив удила, начали перестраиваться в подобие боевого порядка. Войско Болтуна тем временем приближалось и чем ближе оно подходило, тем сильнее крепло убеждение смертных, что ему больше бы подошло определение "масса": покрытые гнилью и серой коркой, к ним приближались существа, нисколько не похожие на горцев, с которыми добровольцы столкнулись недавно.
Получив во время подготовки к сражению с армией смертных телепатическое сообщение о появлении людей со стороны гор, считавшегося для них неодолимыми, Лактамор, после боя ненадолго забыл о нём, но стоило только балахону рассыпаться в пепел, он тотчас же послал им навстречу остатки отряда Йорига. Этим манёвром он старался достичь хотя бы одной из двух целей: если бы Болтуну удалось сокрушить людей, а это представлялось вполне возможным с учётом последствий развернувшегося в горах боя, запись которого сгинувший телепат направил Лактамору по ментальной связи, Пакет смог бы окончательно обезопасить тыл перед решительным выступлением. Если же люди каким-то чудом смогли одолеть серых, это в любом случае дало бы Лактамору необходимое время.
Не зная обо всех этих хитросплетениях, Громоходящий направил коня перед войсками, подставляя лицо налетавшему ветру, который, приходя со стороны приближавшейся массы смерти, вновь приобрёл запах подгнивающего болота. От серых ему навстречу выбилось нечто сквозь вооружённую толщу – то был Йориг Болтун, к этому времени выглядевший неописуемо отвратительно. Он ослеп, был изранен и горел гневом. Огромные впадины, оставленные на месте глаз словно бы рукой виночерпия, постоянно гноеточили, но в отличии от времени начала похода, когда проходящий сквозь гноение свет приносил изображение его зрительным сенсорам, теперь он не видел ничего, кроме клубящейся тьмы. Постоянную боль левой руке Йоригу приносили увечья, нанесённые Орестом Красной Перчаткой. В иное время он бы их не заметил, однако теперь Рамид чувствовал себя пятнистым псом, вместо окраса покрытым язвами; сквозь окружающий его мрак серый ощущал, как надломилось нечто в его отношениях с Богом, ибо Великий Смафл больше не унимал жгущую его боль. Обычно слуги Тёмных Богов лишены всякой чувствительности, кроме тех случаев, когда, получив особое благословение, они становятся способны станови?ться тактильно восприимчивыми по собственному усмотрению. Происходит это оттого, что, беря их под своё покровительство, Тёмный Бог делегирует часть своей силы их иммунитету и нервной системе, которые, упрощённо, встречаясь в повседневной жизни с болью, автоматически говорят ей: «–– Неть, не хотю» и боль отступает. Однако теперь господь Йорига почему-то не проявлял в нём участие. В иное время Рамид задавил бы боль силой воли, но сейчас все её ресурсы были направлены на борьбу с разрывавшими его изнутри центробежными силами термически изменявшегося желудка. Говоря медицинскими терминами, у него было, по аналогии с несварением, переварение, придававшее хрюкающий акцент вырывавшимся из-под подмышек газов. К тому же, лишившись Маусаперты, Йориг был вынужден передвигаться на обычном осквернённом скакуне, а значит, плюс ко всему, испытывал также и табачную ломку. Всё это только подпитывало его яростью, но далеко не сам Йориг волновал Кустара Вакунастари, в этот момент следивший за приближавшимся воинством Хвори.
Тонконогие твари, обитые искривлёнными нагрудниками; уроды, косо ступавшие под тяжестью покаявшихся на плечах мечей; мутанты, закованные в худое железо и вооружённые стрелковыми копьями; лупоглазое ворьё, уцелевшее в только что отгремевшей битве и выбравшее второй шанс в рядах захватчиков, а также прочие подобные этим выродки, общим числом около полутора тысяч, возглавляемые слепцом Болтуном – всё это меркло на фоне небольшого леса стальных наплечных шпилей, колосящихся среди всей этой массы, возвышаясь над ней на добрые два локтя. Озлившись на нескончаемое подкрепленье людей, Лактамор Пакет снабдил отряд Йорига пятьюдесятью ветеранами Толчковых войн, наступавших теперь в полном безмолвии. Только их мечи и топоры, сердцевины которых трещали от переполнявших их магических сил, дававших металлу магический контур, слабо потрескивая, нарушали молчание.
–– Впереди люди, почтенный Йориг! –– Воскликнул сутулый серый – бывший крысолов, происходивший из одной из разорённых деревень, лязгнув при этом капканом, вбитым в правую сторону его головы. Ответом ему был свирепый охрипший вдох – слепой с наслаждением втянул воздух во все свои дыры. Деланно поморщившись от пришедшего снизу амбре, он поднял руку, приказывая Рамидам остановиться и скалясь – внутренне он жаждал нового возвышения, которым надеялся поправить своё зрительное положение. Люди же к этому времени уже успели выстроиться линией, параллельной войскам чумы. Глядя на то, что представало перед ними, в сердца многих авантюристов начал закрадываться лёгкий испуг, ибо до этого они считали, что вершиной чудовищ, с которыми им предстоит сразиться были слетевшие в пропасть горцы, однако довольно быстро страх покинул. Серые же как раз закончили построение и начали выдвижение навстречу смертным. Слепец Йориг, называемый так втихомолку собственным войском, помнил о том, что он прежде всего руководитель, а потому окружил себя несколькими советниками, которые должны были следить за ходом сраженья в заранее отведённым им секторах и сообщать ему о происходящих изменениях на поле боя.
–– Ну что! –– Воскликнул Кустар, выехав перед войсками с мечом в руке и поставив лошадь на задние ноги. –– Победим?
–– Попытаемся! –– Донеслось откуда-то со второго ряда.
–– Попытаемся победить? Тоже не плохо! –– Усмехнулся он, поворачиваясь к серым. Кубло советников, сплетавшееся и пререкавшееся вокруг Болтуна сразу же привлекло его внимание. Далее он заметил, что и ветераны, инстинктивно вызывавшие у него опасения, старались держаться поближе к омерзительной куче жира, восседавшей на лошади с дрожащими ножками. Проехав вдоль авантюристов, капитан взял снаряжённое к стрельбе копьё и мечом указал направленье атаки немногочисленной конницы. В мгновение лошади, сытые и отдохнувшие, подняли облако пыли и понеслись прямо на ветеранов.
–– В бой! –– Этот приказ назначался уже сорвавшейся с мест пехоте. После это, Кустар перехватил меч другой рукой и, взведя копьё, понёсся на Йорига, который к этому времени уже порядочно заметался. Ниже его обнажился частокол из ветеранских топоров и мечей.
Легковооружённые всадники не смогли бы сделать ветеранам практически ничего. Кустар это знал, ветераны это знали, Йориг, если бы мог видеть, то тоже знал бы (так, по донесениям, он догадывался). Однако Вакунастари урон и не нужен был. Ему нужно было время.
К немалому удивления ветеранов, конница самоубийственно врезалась в них. Мечи взвыли тотчас же. Над головами заметались отсечённые крупы лошадей, стремена, ноги. Редко доходящие до цели уколы, тем не менее, иногда пробивали броню у подмышек, заставляя ветеранов несколько пятиться. Поскользнувшись, один из них упал, запнувшись о чью-то голову. Удачно взмахнув топором, другой рассек всадника прямо с лошадью и волны крови прыснули в обе стороны, выгнувшись в полёте, как лебединые шеи. С давних пор оберегаемые Пакетом от гущи сражения на крайний случай и потому начав незаметно для себя опьяняться резнёй, ветераны не заметили, как дали оттеснить себя от главРамида. В отличии от них, от советников Йорига не укрылся этот манёвр, и они заплясали вокруг него, наперебой рассказывая о происходящем на поле боя. В какой-то момент один из них увидел одинокого всадника с копьём наперевес, скакавшего между врубившейся конницы и только подходивших к Рамидам смертным в образовавшуюся прореху. Видя пылающий наконечник, советник бросился, выставив перед собой огнеупорные локти, мгновенно впитавшие выстрел. Рывком он развеял поднявшееся чёрное облако и в этот момент его голову пробил наконечник – оказалось, Кустар решил для верности метнуть копьё вслед за выстрелом. Поперхнувшись обдавшей его кровью, Йориг почувствовал, что на поле боя происходит нечто не очень хорошее. Панические крики: «–– Он здесь!», перетёкшие в кровоточащее хлюпанье справа и слева от него, только укрепили его в этой догадке. Поняв, что он остаётся без глаз, Йориг решил перешёл в режим "рвём и режим". Подняв булаву, распираемую бешенной магической силой, одна рукоять которой в полтора раза превосходила рост Кустара, он стал лупасить ею решительно всё.
К этому времени подоспела пехота. Первым дело, добровольцы набросились на слабых Рамидов, нагло атаковавших кавалеристов во фланг, постепенно оттесняя их в стороны, чтобы в дальнейшем пробиться к огрызавшимся ветеранам. Истинное явление пекла творилось на месте схватки с последними. Разорванные лошади падали у их ног, броня всадников гнулась от двух неудачно нанесённых ударов и крик удивления вылетал вместе с воздухом из всех доспешных щелей. Только несколько человек, самых опытных из присоединившихся к Кустару воинов – рыцари, вооружённые чугунными копьями, спрыгнув с коней могли сражаться с ними пешим строем. Вовремя сменяя наконечник околышем, они заставляли ветеранов шататься, отступая на шаг, тогда как ветераны одним точным попаданием могли расплющить шлем любому из них. В выраставших вокруг них холмах кровавых обрубков с силой должны были соревноваться скорость и изворотливость.
Сумев свалить ветерана ловко подсунутым под ноги древком, смертный призвал к себе ещё нескольких и все вместе они, вооружённые чугунными копьями, смогли пробить устрашающую броню, со всей силы ударив её копьями и придавив к земле взревевшее чудовище. Чёрная кровь брызгами вырвалась из исковерканного забрала и ветеран Толчковой испустил дух.
Калпарис взошёл, а конца болоту всё ещё не было. Разбуженные его лучами, люди и лошади прохрустели шеями и тяжело выдохнули. В ногах всех и каждого поселилась гудящая, оседающая усталость, ощущение которой немного смазалось сном, однако не исчезло. Обессиленного капитана благодарные воины подняли на щиты, поскольку на телегах не было места от раненных, увечья которых из-за болота только ухудшились.
Весь день и всю последующую ночь войны шли тем же порядком, перекусывая на ходу и делясь с лошадьми хлебными крошками, а на ночь они вновь сплелись в начавшую, правда, хромать многоножку, направление движенья которой снова встал задавать Кустар Вакунастари. Напряжённый и короткий сон нисколько не освежил его, скорее наоборот. К тому же из-за влажности и нервного напряжения, правый глаз Кустара к вечеру начал слезится. Он пробовал бороться с этим, поднося факел к самому лицу и удерживая его вблизи глаза, стремясь иссушить наворачивавшиеся слёзы, но это практические не помогало.
Примерно в два часа ночи правый глаз Кустара ослеп. Громоходящий аккуратно попробовал его наощупь. Радужка была ещё цела, но уже не видела. Когда же он, в прострации неверия раскрыл медальон, чтобы хоть немного утешиться видом того, что было ему дороже всего на свете, выяснилось, что из-за влажности образ поизносился и теперь на месте оловянной Габривии виднелся потемневший развод, начавший отслаиваться. На этом моменте Кустар почувствовал укол в сердце. Неприятная мысль о том, что в этом походе ему суждено не вернуться, накрыла его.
Совершить весь этот поход только для того, чтобы умереть. Его естество отказывалось в это верить, но вот его мозг отчётливо понимал, что даже если нынешние похождения закончатся для Кустара блестящей удачей, после такой дозы испарений, ему в лучшем случае останется несколько дней, если, конечно, не подоспеет лучшая восстановительная капсула, а такой вот уже сорок лет не было ни в Мафоре, ни на орбите, т.к. вот уже сорок лет Большой Вулво жил относительно мирно.
Занялся рассвет, а в голове Кустара забилась мысль: «И для чего?». Он подумал о Мафоре и в голове практически сразу всплыл образ Инокена Вестерна. Кустар задумался, а так ли ему жалко столицы? А потом вспомнил ней и вспомнил также, что кроме высшего общества, он, в общем-то, нисколько не знает столицы, а ведь правительственным кварталом она не заканчивается. «Во всех этих улочках и кирпичных перипетиях...» –– подумал капитан. –– «... уж наверняка найдется и ещё кто-нибудь, помимо её, умереть за кого будет как минимум не зазорно». Подумав так, он решил ещё раз посмотреть на медальон и, вынув его, понял, что метал и финифть начали рассыпаться. По его скулам прошла нервическая судорога. Остановившись, он долго смотрел на смешавшийся, серый, шевелящийся на ветру комок, после чего с силой сжал его, и медальон полностью рассыпался, оставшись в руке несколькими штрихами пыли. В этот момент острая боль пронзила его глаз и, отшатнувшись, Кустар выбросил факел и с остервенением выхватил кинжал.
Живая, густая, долгожданная, ласково шепчущая трава – вот, что увидели проснувшиеся добровольцы. Спустя два дня пути, в полном составе заработав химическое воспаление легких, отряд Кустара почти без потерь, если не считать нескольких скончавшихся раненных, выбрался из предгорной трясины.
–– Клянусь тремя жёнами! –– Вскричал Фикстроний, вместе с остальными сбегая с холма к пересохшему ручью, от которого остались серые, сообщающиеся друг с другом лужи и освобождая от подвод радостно пищащих лошадей. –– Ему удалось! Мой капитан, тебе!..
Тут он осёкся. Кустар, стоявший чуть выше к нему спиной, опустил руки от лица и обернулся к нему. Фикстроний увидел мелькнувший за ногу окровавленный нож и зияющую правую глазницу, полностью лишившуюся глаза. Вид этого молодого офицера, ещё вчера, казалось, дышавшего жизнью, а теперь худого и одноглазого, корчащего лицо от набегавшего на дыру воздуха породил у Фикстрония такую боль, которая оказалась сильнее всех ран, полученным им за время службы.
–– Командир. –– Произнёс он. Шагнув, он снял одну из полос, скрывавших его собственную рану.
–– Оставь себе. –– Кивнул Кустар. Затем он обратился уже ко всем. –– Ешьте и спите как можно скорее. У нас, должно быть, остался, максимум день.
Через пол часа звезда начала знойно слепить. Ещё через пол часа весь лагерь глубоко спал среди свежей травы, забыв выставить посты. Все две тысячи человек дремали, сморенные дикой усталостью, которая была сильна настолько, что некоторые легионеры заснули прям возле луж и их измождённых лица лизали спускавшиеся к воде кобылы.
***
Проспали они ровно день. К тому моменту, когда, проснувшись, отряд пообедал и, по приказу Кустара, искупал лошадей в последних остатках вина, на горизонте появились силы Йорига. Поначалу их приближение воспринималось, как просто некий объект, чернеющий на горизонте и тот же Фикстроний, выдвинувшийся вперёд вместе с Кустаром, задал отвлечённый, обращённый как будто бы и ни к кому, вопрос: «–– А может быть это спросонок так кажется?», на что ухмыльнувшийся Кустар посмотрел на него не скрываемым весельем.
–– Ну уж нет. Эти – по нашу душу. –– И, повысив голос, обратился уже ко всем остальным: –– Мечи!
–– Мечи!
–– Мечи! –– Разнеслось над колонной и войны, выхватив клинки и навострив удила, начали перестраиваться в подобие боевого порядка. Войско Болтуна тем временем приближалось и чем ближе оно подходило, тем сильнее крепло убеждение смертных, что ему больше бы подошло определение "масса": покрытые гнилью и серой коркой, к ним приближались существа, нисколько не похожие на горцев, с которыми добровольцы столкнулись недавно.
Получив во время подготовки к сражению с армией смертных телепатическое сообщение о появлении людей со стороны гор, считавшегося для них неодолимыми, Лактамор, после боя ненадолго забыл о нём, но стоило только балахону рассыпаться в пепел, он тотчас же послал им навстречу остатки отряда Йорига. Этим манёвром он старался достичь хотя бы одной из двух целей: если бы Болтуну удалось сокрушить людей, а это представлялось вполне возможным с учётом последствий развернувшегося в горах боя, запись которого сгинувший телепат направил Лактамору по ментальной связи, Пакет смог бы окончательно обезопасить тыл перед решительным выступлением. Если же люди каким-то чудом смогли одолеть серых, это в любом случае дало бы Лактамору необходимое время.
Не зная обо всех этих хитросплетениях, Громоходящий направил коня перед войсками, подставляя лицо налетавшему ветру, который, приходя со стороны приближавшейся массы смерти, вновь приобрёл запах подгнивающего болота. От серых ему навстречу выбилось нечто сквозь вооружённую толщу – то был Йориг Болтун, к этому времени выглядевший неописуемо отвратительно. Он ослеп, был изранен и горел гневом. Огромные впадины, оставленные на месте глаз словно бы рукой виночерпия, постоянно гноеточили, но в отличии от времени начала похода, когда проходящий сквозь гноение свет приносил изображение его зрительным сенсорам, теперь он не видел ничего, кроме клубящейся тьмы. Постоянную боль левой руке Йоригу приносили увечья, нанесённые Орестом Красной Перчаткой. В иное время он бы их не заметил, однако теперь Рамид чувствовал себя пятнистым псом, вместо окраса покрытым язвами; сквозь окружающий его мрак серый ощущал, как надломилось нечто в его отношениях с Богом, ибо Великий Смафл больше не унимал жгущую его боль. Обычно слуги Тёмных Богов лишены всякой чувствительности, кроме тех случаев, когда, получив особое благословение, они становятся способны станови?ться тактильно восприимчивыми по собственному усмотрению. Происходит это оттого, что, беря их под своё покровительство, Тёмный Бог делегирует часть своей силы их иммунитету и нервной системе, которые, упрощённо, встречаясь в повседневной жизни с болью, автоматически говорят ей: «–– Неть, не хотю» и боль отступает. Однако теперь господь Йорига почему-то не проявлял в нём участие. В иное время Рамид задавил бы боль силой воли, но сейчас все её ресурсы были направлены на борьбу с разрывавшими его изнутри центробежными силами термически изменявшегося желудка. Говоря медицинскими терминами, у него было, по аналогии с несварением, переварение, придававшее хрюкающий акцент вырывавшимся из-под подмышек газов. К тому же, лишившись Маусаперты, Йориг был вынужден передвигаться на обычном осквернённом скакуне, а значит, плюс ко всему, испытывал также и табачную ломку. Всё это только подпитывало его яростью, но далеко не сам Йориг волновал Кустара Вакунастари, в этот момент следивший за приближавшимся воинством Хвори.
Тонконогие твари, обитые искривлёнными нагрудниками; уроды, косо ступавшие под тяжестью покаявшихся на плечах мечей; мутанты, закованные в худое железо и вооружённые стрелковыми копьями; лупоглазое ворьё, уцелевшее в только что отгремевшей битве и выбравшее второй шанс в рядах захватчиков, а также прочие подобные этим выродки, общим числом около полутора тысяч, возглавляемые слепцом Болтуном – всё это меркло на фоне небольшого леса стальных наплечных шпилей, колосящихся среди всей этой массы, возвышаясь над ней на добрые два локтя. Озлившись на нескончаемое подкрепленье людей, Лактамор Пакет снабдил отряд Йорига пятьюдесятью ветеранами Толчковых войн, наступавших теперь в полном безмолвии. Только их мечи и топоры, сердцевины которых трещали от переполнявших их магических сил, дававших металлу магический контур, слабо потрескивая, нарушали молчание.
–– Впереди люди, почтенный Йориг! –– Воскликнул сутулый серый – бывший крысолов, происходивший из одной из разорённых деревень, лязгнув при этом капканом, вбитым в правую сторону его головы. Ответом ему был свирепый охрипший вдох – слепой с наслаждением втянул воздух во все свои дыры. Деланно поморщившись от пришедшего снизу амбре, он поднял руку, приказывая Рамидам остановиться и скалясь – внутренне он жаждал нового возвышения, которым надеялся поправить своё зрительное положение. Люди же к этому времени уже успели выстроиться линией, параллельной войскам чумы. Глядя на то, что представало перед ними, в сердца многих авантюристов начал закрадываться лёгкий испуг, ибо до этого они считали, что вершиной чудовищ, с которыми им предстоит сразиться были слетевшие в пропасть горцы, однако довольно быстро страх покинул. Серые же как раз закончили построение и начали выдвижение навстречу смертным. Слепец Йориг, называемый так втихомолку собственным войском, помнил о том, что он прежде всего руководитель, а потому окружил себя несколькими советниками, которые должны были следить за ходом сраженья в заранее отведённым им секторах и сообщать ему о происходящих изменениях на поле боя.
–– Ну что! –– Воскликнул Кустар, выехав перед войсками с мечом в руке и поставив лошадь на задние ноги. –– Победим?
–– Попытаемся! –– Донеслось откуда-то со второго ряда.
–– Попытаемся победить? Тоже не плохо! –– Усмехнулся он, поворачиваясь к серым. Кубло советников, сплетавшееся и пререкавшееся вокруг Болтуна сразу же привлекло его внимание. Далее он заметил, что и ветераны, инстинктивно вызывавшие у него опасения, старались держаться поближе к омерзительной куче жира, восседавшей на лошади с дрожащими ножками. Проехав вдоль авантюристов, капитан взял снаряжённое к стрельбе копьё и мечом указал направленье атаки немногочисленной конницы. В мгновение лошади, сытые и отдохнувшие, подняли облако пыли и понеслись прямо на ветеранов.
–– В бой! –– Этот приказ назначался уже сорвавшейся с мест пехоте. После это, Кустар перехватил меч другой рукой и, взведя копьё, понёсся на Йорига, который к этому времени уже порядочно заметался. Ниже его обнажился частокол из ветеранских топоров и мечей.
Легковооружённые всадники не смогли бы сделать ветеранам практически ничего. Кустар это знал, ветераны это знали, Йориг, если бы мог видеть, то тоже знал бы (так, по донесениям, он догадывался). Однако Вакунастари урон и не нужен был. Ему нужно было время.
К немалому удивления ветеранов, конница самоубийственно врезалась в них. Мечи взвыли тотчас же. Над головами заметались отсечённые крупы лошадей, стремена, ноги. Редко доходящие до цели уколы, тем не менее, иногда пробивали броню у подмышек, заставляя ветеранов несколько пятиться. Поскользнувшись, один из них упал, запнувшись о чью-то голову. Удачно взмахнув топором, другой рассек всадника прямо с лошадью и волны крови прыснули в обе стороны, выгнувшись в полёте, как лебединые шеи. С давних пор оберегаемые Пакетом от гущи сражения на крайний случай и потому начав незаметно для себя опьяняться резнёй, ветераны не заметили, как дали оттеснить себя от главРамида. В отличии от них, от советников Йорига не укрылся этот манёвр, и они заплясали вокруг него, наперебой рассказывая о происходящем на поле боя. В какой-то момент один из них увидел одинокого всадника с копьём наперевес, скакавшего между врубившейся конницы и только подходивших к Рамидам смертным в образовавшуюся прореху. Видя пылающий наконечник, советник бросился, выставив перед собой огнеупорные локти, мгновенно впитавшие выстрел. Рывком он развеял поднявшееся чёрное облако и в этот момент его голову пробил наконечник – оказалось, Кустар решил для верности метнуть копьё вслед за выстрелом. Поперхнувшись обдавшей его кровью, Йориг почувствовал, что на поле боя происходит нечто не очень хорошее. Панические крики: «–– Он здесь!», перетёкшие в кровоточащее хлюпанье справа и слева от него, только укрепили его в этой догадке. Поняв, что он остаётся без глаз, Йориг решил перешёл в режим "рвём и режим". Подняв булаву, распираемую бешенной магической силой, одна рукоять которой в полтора раза превосходила рост Кустара, он стал лупасить ею решительно всё.
К этому времени подоспела пехота. Первым дело, добровольцы набросились на слабых Рамидов, нагло атаковавших кавалеристов во фланг, постепенно оттесняя их в стороны, чтобы в дальнейшем пробиться к огрызавшимся ветеранам. Истинное явление пекла творилось на месте схватки с последними. Разорванные лошади падали у их ног, броня всадников гнулась от двух неудачно нанесённых ударов и крик удивления вылетал вместе с воздухом из всех доспешных щелей. Только несколько человек, самых опытных из присоединившихся к Кустару воинов – рыцари, вооружённые чугунными копьями, спрыгнув с коней могли сражаться с ними пешим строем. Вовремя сменяя наконечник околышем, они заставляли ветеранов шататься, отступая на шаг, тогда как ветераны одним точным попаданием могли расплющить шлем любому из них. В выраставших вокруг них холмах кровавых обрубков с силой должны были соревноваться скорость и изворотливость.
Сумев свалить ветерана ловко подсунутым под ноги древком, смертный призвал к себе ещё нескольких и все вместе они, вооружённые чугунными копьями, смогли пробить устрашающую броню, со всей силы ударив её копьями и придавив к земле взревевшее чудовище. Чёрная кровь брызгами вырвалась из исковерканного забрала и ветеран Толчковой испустил дух.
