Он напрягся:
— Какой ещё выбор?
Она повернулась к нему. Лёгкая улыбка — не теплая, а словно издалека.
— Ты ведь понимаешь, что страна не может себе позволить ждать пока эскани... Оправится. Да, в нашей истории были искалеченные правители... И это были великие эскани, но... Не вот так вот. На венчании... Не явив ещё себя.
Эко резко поднял взгляд:
— Что? — Не делай вид, что это тебя удивляет. — В её голосе прозвучала мягкая насмешка. — Сколько он будет восстанавливаться он? Год? Больше? Он упрям, да… но упрямство — это качество для пастуха, а не для Эскани. У него нет ни сил, ни здоровья. А ты знаешь, что у нас уже были случаи, когда Эскани уходил с поста раньше времени. И ты знаешь, что он мог бы предложить человека вместо себя. Такое тоже бывало. А кого он может предложить? Почему бы ему не предложить тебя? И это было бы правильно. Он бесплетельный по сути. А ты был бы эскани, бесплетельный по форме. Как многие до тебя.
Эко хотел что-то сказать, но она чуть качнула головой.
— Ты — его побратим, — напомнила она. — Тебе поверят, если ты скажешь, что он… не справляется. Что он устал. Что он сам этого хочет, но боится признаться.
— Это ложь… — тихо сказал Эко. — Это спасение, — поправила она. — Для него, для страны… и для тебя. Ведь если он останется — всё, что случилось, будет тянуться за тобой, как цепь. Ты будешь тем, кто стоял рядом в тот день. Тем, кто не уберёг. А если он уйдёт… — она сделала паузу, словно давая ему самому додумать. — Вина растворится. Вместе с ним исчезнет и твоя тень.
Он сжал подлокотники кресла.
— Он не согласится.
Шоланна усмехнулась. — Эко… — она чуть склонила голову, её взгляд стал почти ласковым. — Разъяснить полуслепому одноногому человеку, что он не видит дороги, не так уж сложно. Даже если он упрям. Главное — убедить его, что ты говоришь это из заботы.— Она снова взяла чашку, пригубила остывший чай. — Подумай об этом. Ты же всегда хотел быть полезным. Вот такой шанс. Эко почувствовал, что в груди сжалось так, что стало трудно дышать. Но сказать он ничего не смог.
Эко вышел из дома Кашвад, будто из тёплого, но душного зала в холодный туман. Он шёл быстро, не разбирая дороги, и только через несколько кварталов заметил, что свернул в сторону от привычного маршрута. В голове всё ещё звучали её фразы: "Тебе уже некуда деваться." "Разъяснить полуслепому одноногому человеку… не так уж сложно." Он мотнул головой, будто хотел стряхнуть эти слова, но они возвращались. И с каждым шагом переставали быть чужими. Если он уйдёт… вина растворится. Мысль была как заноза — неприятная, но от неё невозможно было отвести внимание. Упрямый, да. Но теперь упрямство выглядело не как сила, а как безрассудство. "Он не согласится", — снова сказал себе Эко. И тут же поймал себя на том, что уже думает: а что, если согласится? Что, если правильно подобрать слова, напомнить про страну, про людей, про его здоровье… Не как приговор, а как заботу. Шаги его замедлились. Он остановился под фонарём. Дождь тихо стучал по крыше навеса. Ведь в конце концов… это будет для его же блага. И для блага страны. И… для него самого. Эко понял, что стоит и впервые за весь вечер не чувствует такой тяжести в груди. Шоланна была права — возможно, это действительно единственный выход.
Эко сел на край кровати, сцепив пальцы. В комнате было тихо, только тиканье часов. Он прикрыл глаза и представил Исарана. Упрямый, насмешливый, с тем самым взглядом, который редко позволял себе слабость.
— Исаран… — тихо произнёс он в пустоту. — Ты нужен стране. Но сейчас… сейчас ты нужен ей по-другому. Не на троне. Слишком грубо.
В воображении Исаран сразу хмурится, откидывается на спинку кресла, и на губах появляется опасная улыбка. Нет, так он воспримет это как атаку. Эко изменил подачу:
— Я думаю о тебе. О твоём здоровье. Всё, что ты сделал… этого уже достаточно, чтобы войти в историю. Но зачем тратить себя до конца? Ты можешь уйти достойно.
Лучше. Уже мягче. Но всё ещё слишком похоже на совет, который можно отвергнуть.
— Представь, что ты сам решил отойти в сторону, — пробует он дальше. — Ты выберешь преемника. Обеспечишь страну будущим. Это будет твоё последнее и самое важное решение. В воображении Исаран всё ещё упрям, но уже не отмахивается. Слушает. Эко продолжает:
— Я говорю это не как политик. Не как побратим. Как человек, который… не переживёт ещё одной такой ночи.
Эта фраза прозвучала искренне даже самому себе. Он открыл глаза, почувствовав, как странно легко стало дышать. Да. Вот так. Не обвинять, не требовать. Предлагать выбор, которого на самом деле нет. Эко откинулся на кровать, глядя в потолок. Он всё ещё не был готов сказать это вслух Исарану. Но теперь у него был план. Исаран ведь любит тишину. Плетение Дзмарива обеспечит ему спокойную жизнь. Возьмёт на себя все расходы, предоставит помощников. Он сможет читать свою дурацкую фантастику сколько хочет, гулять, путешествовать, сколько хочет, сможет работать в свое удовольствие, или не работать вовсе. Это ведь Эко потащил его в политику. Это Эко виноват...
Сначала — звук. Не слова, не голоса. Ритм.
Ровный, чужой вдох. Выдох.
Он пытается совпасть с ним — и не может.
Где-то рядом — короткий сигнал. Потом ещё один. Как капли, которые не падают, а отсчитывают.
Темнота не чёрная. Она плотная, с красноватым налётом, как если бы свет проходил сквозь закрытые веки и что-то мешало ему стать светом.
Он открывает глаза.
Не сразу понимает, что открыл только один.
Правый.
Картинка не складывается. Она расползается. Белое пятно, линии, что-то движется и сразу теряет форму. Фокус не держится. Как будто мир не хочет становиться чётким.
Он моргает, как медленно. Слишком медленно. Второго глаза нет.
Не в смысле отсутствия — в смысле, что там ничего не приходит. Ни света, ни формы. Только тяжесть.
Он пытается вдохнуть.
И не может. Паника возникает не как мысль — как импульс. Тело дёргается, но не подчиняется. Воздух входит сам. Слишком ровно. Слишком правильно.
Чужой.
Он пытается выдохнуть иначе — не получается. Горло занято. Там что-то есть. Жёсткое. Неправильное.
Звук выходит глухим, не его. Руки.
Он ищет их — и находит не сразу. Сигнал от мозга идёт дольше, чем должен. Пальцы двигаются, но не так. Не все.
Левая сторона тела — тяжёлая.
Слишком.
Он пытается повернуть голову.
Боль приходит не вспышкой — давлением. Глухим, распирающим. Слева сильнее. Там всё чужое. Звук меняется. Голос.
— …слышит меня?
Слова тянутся, как через воду. Смысл догоняет позже.
Он не знает, кто говорит. Но пытается зацепиться. Глаз двигается.
Фигура входит в поле зрения. Размытая. Контур. Потом — чуть чётче.
Лицо.
Знакомое. Но имя не приходит сразу.
Мозг будто перебирает варианты, не находя нужного.
Эко.
Это знание не оформляется в слово. Оно просто становится фактом.
Он пытается сказать. Ничего. Горло не его.
Воздух снова входит без спроса.
Паника возвращается, сильнее.
Монитор ускоряется. Сигналы чаще.
— Спокойно. Спокойно, — голос ближе. — Ты в реанимации. Ты жив.
«Ты жив».
Он снова дёргается.
Рука. Пальцы.Не все.
Эко смотрит на них. Отмечает. Ничего не говорит.
— Трубка. Аппарат дышит за тебя, — спокойно. — Это временно.
Слова ложатся тяжело, но укладываются.
Временно. Исаран закрывает глаз. На секунду. Открывает снова.
Мир не стал яснее. Но стал существующим.
Он смотрит на Эко.
Дольше, чем может удержать фокус.
И в этом взгляде — не вопрос.
Проверка.
Эко выдерживает её.
— Я здесь, — говорит он.
И этого достаточно, чтобы Исаран перестал бороться с дыханием.
Он не чувствовал тела — только гул, как в глубокой воде. Чьи-то голоса — размытые, сдавленные, как сквозь стекло. Вспышки — то ли свет скорой, то ли лампы операционной. Что-то холодное прикасалось к его лбу. Голос, нежный, как детская ладонь:
— Исаран… Дыши.
Он попытался ответить, но не смог вспомнить как это делается. Лишь боль — чёрная, точечная, резкая, как осколок внутри головы. Он провалился — не вниз, а вбок, как падают в снежную пыль. И оказался в коридоре.
Он знал этот коридор. Видел его много раз, стоя на пороге сна. Длинный, тихий, выложенный из камня и дерева, как будто построенный теми, кто помнит вкус вечности. Тени не двигались. Свет исходил откуда-то сверху, но источника не было. Стены дышали.
На этот раз он был не просто сновидцем. Он стоял. Он шёл. Он чувствовал шаг — левую ногу несуществующую, но послушную в этом месте. Он шёл — не по камню, а по собственной памяти.
И вот она.
Дверь. Простая, тёмная, невыразительная. И в то же время — живая. Он чувствовал её взгляд, её суд. Он знал: за этой дверью всё. Все ответы. Все Эскани. Все нити. Всё, чего он боялся — и всё, что он любил.
Он поднял руку.
Коснулся холодной бронзы.
И впервые — дверь поддалась.
Дверь открылась беззвучно. Не скрипнула. Не застонала. Просто исчезла — как забытый страх.
И он вошёл.
Зал был круглый. Не громоздкий, не вычурный — но с тем простым совершенством, от которого перехватывает дыхание. Камень, дерево, свет. Никаких источников света, но светло.
Они сидели полукругом. Разные — старики и юные, женщины и мужчины, в одежде времён, давно ушедших и ещё не наступивших. Некоторые сияли, некоторые были сдержаны, но у всех в глазах — одна и та же глубина: взгляд тех, кто держал страну в руках.
Он знал некоторых их. По портретам, хроникам, легендам. Он чувствовал, как с каждым шагом по залу его дыхание выравнивается, как будто тело начинает слушаться снова.
И в то же время — не тело это было.
— Ну вот и он, — сказал один из них. Высокий, с густыми тёмными бровями и серьёзным лицом. — Пришёл.
— А говорил, не дойдёт, — с усмешкой добавила женщина в серебристом сарнаварском камзоле.
— Не осуждай, — вмешалась другая, совсем седая, — до двери доходят только те, кто прошёл границу.
— Границу жизни? — спросил Исаран. Голос был не его, но звучал из него.
— Не совсем, — сказала ещё одна. — Границу власти.
Молчание. А потом — он, Исаран, задал вопрос, который казался глупым, но был единственным возможным:
— Это... мне мерещится?
Сначала никто не ответил. Потом несколько из них переглянулись. Один кашлянул. Другая рассмеялась коротко, добродушно.
И самый старый из всех сказал с насмешливой мягкостью:й
— Ну конечно мерещится. Ты же современный, образованный человек. Ну сам подумай.
— Очевидно, — вставила седая, — это всё просто игра твоего подсознания. Химия мозга. Ожоговые токсины.
— Бред лихорадки, — подхватил ещё один. — Сахар упал. Ничего сверхъестественного.
— Спасибо, — кивнул Исаран, сухо. — Очень утешает.
— А ты чего ожидал? Ангельского хора и фанфар? — снова та, в серебре. — Мы ведь такие же, как ты. Просто были у руля. Немного раньше.
— Ну, не все. Некоторые позже, — усмехнулся другой.
— И некоторые ещё живы, — добавил одиннадцатый. — Я, например. И она. — Он кивнул на женщину рядом.
— Да. Нас официально не провожали. Но, как видишь, даже нас сюда пускают. Только пока ты во власти. Только в этот круг.
— Но я ведь не Эскани, — сказал Исаран.
Они переглянулись.
Кто-то пожал плечами.
— Кто сказал тебе такую глупость. Ты эскани. — сказал один.
— Это не пророчество. Здесь их не дают.
— Здесь только узел. Память. Суд. Отзвук.
— И немного юмора, — сказала женщина, совсем молодая. — Без него правитель не выживет.
Он очнулся от прохладного прикосновения к лбу. Белизна потолка, мягкий свет лампы, чужое дыхание рядом. Женщина в форме медсестры сидела у его изголовья, ладонью удерживая его руку — тёплую, дрожащую.
— Тише, — сказала она. — Всё уже позади.
Он сделал глоток воды, потом ещё один, и лишь после этого смог прошептать: — Вы… кто?..
— Мири, — ответила она негромко. — Жена Ардара.
Слово ударило в сердце. Ардар. Он видел её прежде — всего один раз, но очень ясно: день венчания на царство. Когда он знакомился с телохранителями. Они пришли не одни: каждый привёл жену и детей, чтобы «переломить хлеб со своим господином, своим нтаваром», как велит обычай. Он помнил — Мири тогда держала на руках малыша, а старший сын тянул Ардара за рукав, гордый, что отец стал стражем самого эскани. Помнил её смущённую улыбку, её светлые глаза.
Теперь эти глаза смотрели на него — усталые, но спокойные.
— Я виноват, — выдохнул Исаран. Слёзы покатились по вискам. — Он погиб из-за меня…
Мири покачала головой и сжала его ладонь крепче.
— Не говорите так. Ардар жил ради этого. Он всегда говорил: «Если придётся умереть за эскани — значит, жизнь была не зря». Это был его выбор. Его радость.
Слёзы текли сильнее, и Исаран уже не пытался их остановить. Она вытерла их уголком простыни, как мать утешает сына.
— А я… — её голос дрогнул, но не сорвался, — я не могу сидеть дома. Там пусто и тихо. Эта тишина страшнее смерти. Поэтому я здесь. Я должна работать. И пока я рядом с вами, пока могу помочь — я жива.
Он закрыл глаза, всхлипывая, и почувствовал её ладонь, твёрдую и надёжную.
— Живите, — сказала Мири. — Вот единственное, чего он хотел бы от вас. Живите.
Исаран сумел немного попить, и снова задремал. Ненадолго.
Он открыл глаза и снова увидел её. Мири сидела рядом, всё так же держала его руку. Слёзы текли, но он уже не мог их сдерживать.
— Где… дети Ардара? — спросил он хрипло.
— У бабушки, — ответила она спокойно. — Она о них заботится.
Исаран сжал её пальцы неожиданно крепко. — Только… не пропадайте. Не уходите всё время в работу. Детям нужно, чтобы вы были рядом.
Она качнула головой, устало, с тенью грустной улыбки.
— Они маленькие. Они ещё не понимают.
— Нет! — Исаран попытался приподняться, но боль тут же обрушила его обратно. — Нет, они понимают. Даже если не могут сказать. Если вы будете всё время здесь… они будут думать, что потеряли и вас тоже. Пожалуйста… не бросайте их.
Он говорил всё быстрее, сбиваясь, и голос его дрожал не меньше, чем руки.
— Тише, тише, — Мири наклонилась к нему, словно к больному ребёнку. — Никто не отнимет у них мать. Я рядом. Всё хорошо.
Исаран закрыл глаза, чувствуя, как горло перехватывает стыд.
— Простите, — прошептал он. — Я понимаю, как глупо это звучит в устах взрослого мужчины. Но… это моя травма. Отверженность. Травма отвержения. Так мне объясняли психологи. И тут, и во Внешнем Мире Сиротское клеймо, знаете? Которую я вроде как проработал, но...Сейчас… из-за слабости я позволил себе лишнее. Простите.
Мири на миг задумалась, а потом её лицо смягчилось. И впервые с того дня, когда он увидел её рядом с Ардаром, она по-настоящему улыбнулась — не вежливо, не устало, а по-живому, светло.
— Не извиняйтесь, — сказала она тихо. — Вы не ребёнок, но и не камень. Вам можно чувствовать. И вы имеете право хотеть, чтобы дети не остались одни. Это не глупость. Это боль.
Эта улыбка была для него неожиданным утешением — тёплым, как рука, удерживающая его из темноты. Он всхлипнул и позволил себе просто лежать, не оправдываясь и не стыдясь.
Сон пришел, когда его правом ухе ( левого будто не было вовсе) раздались первые птичьи трели.
Утро принесло мягкий свет сквозь жалюзи. В палату вошли врачи, их шаги звучали ровно и спокойно, но каждый звук отдавался в груди Исарана громче, чем могло показаться. Он моргнул, ощутив собственную слабость, и стыд мгновенно охватил его — за ночные слёзы, за жалобы, за то, как позволил себе быть таким уязвимым.
— Какой ещё выбор?
Она повернулась к нему. Лёгкая улыбка — не теплая, а словно издалека.
— Ты ведь понимаешь, что страна не может себе позволить ждать пока эскани... Оправится. Да, в нашей истории были искалеченные правители... И это были великие эскани, но... Не вот так вот. На венчании... Не явив ещё себя.
Эко резко поднял взгляд:
— Что? — Не делай вид, что это тебя удивляет. — В её голосе прозвучала мягкая насмешка. — Сколько он будет восстанавливаться он? Год? Больше? Он упрям, да… но упрямство — это качество для пастуха, а не для Эскани. У него нет ни сил, ни здоровья. А ты знаешь, что у нас уже были случаи, когда Эскани уходил с поста раньше времени. И ты знаешь, что он мог бы предложить человека вместо себя. Такое тоже бывало. А кого он может предложить? Почему бы ему не предложить тебя? И это было бы правильно. Он бесплетельный по сути. А ты был бы эскани, бесплетельный по форме. Как многие до тебя.
Эко хотел что-то сказать, но она чуть качнула головой.
— Ты — его побратим, — напомнила она. — Тебе поверят, если ты скажешь, что он… не справляется. Что он устал. Что он сам этого хочет, но боится признаться.
— Это ложь… — тихо сказал Эко. — Это спасение, — поправила она. — Для него, для страны… и для тебя. Ведь если он останется — всё, что случилось, будет тянуться за тобой, как цепь. Ты будешь тем, кто стоял рядом в тот день. Тем, кто не уберёг. А если он уйдёт… — она сделала паузу, словно давая ему самому додумать. — Вина растворится. Вместе с ним исчезнет и твоя тень.
Он сжал подлокотники кресла.
— Он не согласится.
Шоланна усмехнулась. — Эко… — она чуть склонила голову, её взгляд стал почти ласковым. — Разъяснить полуслепому одноногому человеку, что он не видит дороги, не так уж сложно. Даже если он упрям. Главное — убедить его, что ты говоришь это из заботы.— Она снова взяла чашку, пригубила остывший чай. — Подумай об этом. Ты же всегда хотел быть полезным. Вот такой шанс. Эко почувствовал, что в груди сжалось так, что стало трудно дышать. Но сказать он ничего не смог.
Эко вышел из дома Кашвад, будто из тёплого, но душного зала в холодный туман. Он шёл быстро, не разбирая дороги, и только через несколько кварталов заметил, что свернул в сторону от привычного маршрута. В голове всё ещё звучали её фразы: "Тебе уже некуда деваться." "Разъяснить полуслепому одноногому человеку… не так уж сложно." Он мотнул головой, будто хотел стряхнуть эти слова, но они возвращались. И с каждым шагом переставали быть чужими. Если он уйдёт… вина растворится. Мысль была как заноза — неприятная, но от неё невозможно было отвести внимание. Упрямый, да. Но теперь упрямство выглядело не как сила, а как безрассудство. "Он не согласится", — снова сказал себе Эко. И тут же поймал себя на том, что уже думает: а что, если согласится? Что, если правильно подобрать слова, напомнить про страну, про людей, про его здоровье… Не как приговор, а как заботу. Шаги его замедлились. Он остановился под фонарём. Дождь тихо стучал по крыше навеса. Ведь в конце концов… это будет для его же блага. И для блага страны. И… для него самого. Эко понял, что стоит и впервые за весь вечер не чувствует такой тяжести в груди. Шоланна была права — возможно, это действительно единственный выход.
Эко сел на край кровати, сцепив пальцы. В комнате было тихо, только тиканье часов. Он прикрыл глаза и представил Исарана. Упрямый, насмешливый, с тем самым взглядом, который редко позволял себе слабость.
— Исаран… — тихо произнёс он в пустоту. — Ты нужен стране. Но сейчас… сейчас ты нужен ей по-другому. Не на троне. Слишком грубо.
В воображении Исаран сразу хмурится, откидывается на спинку кресла, и на губах появляется опасная улыбка. Нет, так он воспримет это как атаку. Эко изменил подачу:
— Я думаю о тебе. О твоём здоровье. Всё, что ты сделал… этого уже достаточно, чтобы войти в историю. Но зачем тратить себя до конца? Ты можешь уйти достойно.
Лучше. Уже мягче. Но всё ещё слишком похоже на совет, который можно отвергнуть.
— Представь, что ты сам решил отойти в сторону, — пробует он дальше. — Ты выберешь преемника. Обеспечишь страну будущим. Это будет твоё последнее и самое важное решение. В воображении Исаран всё ещё упрям, но уже не отмахивается. Слушает. Эко продолжает:
— Я говорю это не как политик. Не как побратим. Как человек, который… не переживёт ещё одной такой ночи.
Эта фраза прозвучала искренне даже самому себе. Он открыл глаза, почувствовав, как странно легко стало дышать. Да. Вот так. Не обвинять, не требовать. Предлагать выбор, которого на самом деле нет. Эко откинулся на кровать, глядя в потолок. Он всё ещё не был готов сказать это вслух Исарану. Но теперь у него был план. Исаран ведь любит тишину. Плетение Дзмарива обеспечит ему спокойную жизнь. Возьмёт на себя все расходы, предоставит помощников. Он сможет читать свою дурацкую фантастику сколько хочет, гулять, путешествовать, сколько хочет, сможет работать в свое удовольствие, или не работать вовсе. Это ведь Эко потащил его в политику. Это Эко виноват...
***
Сначала — звук. Не слова, не голоса. Ритм.
Ровный, чужой вдох. Выдох.
Он пытается совпасть с ним — и не может.
Где-то рядом — короткий сигнал. Потом ещё один. Как капли, которые не падают, а отсчитывают.
Темнота не чёрная. Она плотная, с красноватым налётом, как если бы свет проходил сквозь закрытые веки и что-то мешало ему стать светом.
Он открывает глаза.
Не сразу понимает, что открыл только один.
Правый.
Картинка не складывается. Она расползается. Белое пятно, линии, что-то движется и сразу теряет форму. Фокус не держится. Как будто мир не хочет становиться чётким.
Он моргает, как медленно. Слишком медленно. Второго глаза нет.
Не в смысле отсутствия — в смысле, что там ничего не приходит. Ни света, ни формы. Только тяжесть.
Он пытается вдохнуть.
И не может. Паника возникает не как мысль — как импульс. Тело дёргается, но не подчиняется. Воздух входит сам. Слишком ровно. Слишком правильно.
Чужой.
Он пытается выдохнуть иначе — не получается. Горло занято. Там что-то есть. Жёсткое. Неправильное.
Звук выходит глухим, не его. Руки.
Он ищет их — и находит не сразу. Сигнал от мозга идёт дольше, чем должен. Пальцы двигаются, но не так. Не все.
Левая сторона тела — тяжёлая.
Слишком.
Он пытается повернуть голову.
Боль приходит не вспышкой — давлением. Глухим, распирающим. Слева сильнее. Там всё чужое. Звук меняется. Голос.
— …слышит меня?
Слова тянутся, как через воду. Смысл догоняет позже.
Он не знает, кто говорит. Но пытается зацепиться. Глаз двигается.
Фигура входит в поле зрения. Размытая. Контур. Потом — чуть чётче.
Лицо.
Знакомое. Но имя не приходит сразу.
Мозг будто перебирает варианты, не находя нужного.
Эко.
Это знание не оформляется в слово. Оно просто становится фактом.
Он пытается сказать. Ничего. Горло не его.
Воздух снова входит без спроса.
Паника возвращается, сильнее.
Монитор ускоряется. Сигналы чаще.
— Спокойно. Спокойно, — голос ближе. — Ты в реанимации. Ты жив.
«Ты жив».
Он снова дёргается.
Рука. Пальцы.Не все.
Эко смотрит на них. Отмечает. Ничего не говорит.
— Трубка. Аппарат дышит за тебя, — спокойно. — Это временно.
Слова ложатся тяжело, но укладываются.
Временно. Исаран закрывает глаз. На секунду. Открывает снова.
Мир не стал яснее. Но стал существующим.
Он смотрит на Эко.
Дольше, чем может удержать фокус.
И в этом взгляде — не вопрос.
Проверка.
Эко выдерживает её.
— Я здесь, — говорит он.
И этого достаточно, чтобы Исаран перестал бороться с дыханием.
***
Он не чувствовал тела — только гул, как в глубокой воде. Чьи-то голоса — размытые, сдавленные, как сквозь стекло. Вспышки — то ли свет скорой, то ли лампы операционной. Что-то холодное прикасалось к его лбу. Голос, нежный, как детская ладонь:
— Исаран… Дыши.
Он попытался ответить, но не смог вспомнить как это делается. Лишь боль — чёрная, точечная, резкая, как осколок внутри головы. Он провалился — не вниз, а вбок, как падают в снежную пыль. И оказался в коридоре.
Он знал этот коридор. Видел его много раз, стоя на пороге сна. Длинный, тихий, выложенный из камня и дерева, как будто построенный теми, кто помнит вкус вечности. Тени не двигались. Свет исходил откуда-то сверху, но источника не было. Стены дышали.
На этот раз он был не просто сновидцем. Он стоял. Он шёл. Он чувствовал шаг — левую ногу несуществующую, но послушную в этом месте. Он шёл — не по камню, а по собственной памяти.
И вот она.
Дверь. Простая, тёмная, невыразительная. И в то же время — живая. Он чувствовал её взгляд, её суд. Он знал: за этой дверью всё. Все ответы. Все Эскани. Все нити. Всё, чего он боялся — и всё, что он любил.
Он поднял руку.
Коснулся холодной бронзы.
И впервые — дверь поддалась.
Дверь открылась беззвучно. Не скрипнула. Не застонала. Просто исчезла — как забытый страх.
И он вошёл.
Зал был круглый. Не громоздкий, не вычурный — но с тем простым совершенством, от которого перехватывает дыхание. Камень, дерево, свет. Никаких источников света, но светло.
Они сидели полукругом. Разные — старики и юные, женщины и мужчины, в одежде времён, давно ушедших и ещё не наступивших. Некоторые сияли, некоторые были сдержаны, но у всех в глазах — одна и та же глубина: взгляд тех, кто держал страну в руках.
Он знал некоторых их. По портретам, хроникам, легендам. Он чувствовал, как с каждым шагом по залу его дыхание выравнивается, как будто тело начинает слушаться снова.
И в то же время — не тело это было.
— Ну вот и он, — сказал один из них. Высокий, с густыми тёмными бровями и серьёзным лицом. — Пришёл.
— А говорил, не дойдёт, — с усмешкой добавила женщина в серебристом сарнаварском камзоле.
— Не осуждай, — вмешалась другая, совсем седая, — до двери доходят только те, кто прошёл границу.
— Границу жизни? — спросил Исаран. Голос был не его, но звучал из него.
— Не совсем, — сказала ещё одна. — Границу власти.
Молчание. А потом — он, Исаран, задал вопрос, который казался глупым, но был единственным возможным:
— Это... мне мерещится?
Сначала никто не ответил. Потом несколько из них переглянулись. Один кашлянул. Другая рассмеялась коротко, добродушно.
И самый старый из всех сказал с насмешливой мягкостью:й
— Ну конечно мерещится. Ты же современный, образованный человек. Ну сам подумай.
— Очевидно, — вставила седая, — это всё просто игра твоего подсознания. Химия мозга. Ожоговые токсины.
— Бред лихорадки, — подхватил ещё один. — Сахар упал. Ничего сверхъестественного.
— Спасибо, — кивнул Исаран, сухо. — Очень утешает.
— А ты чего ожидал? Ангельского хора и фанфар? — снова та, в серебре. — Мы ведь такие же, как ты. Просто были у руля. Немного раньше.
— Ну, не все. Некоторые позже, — усмехнулся другой.
— И некоторые ещё живы, — добавил одиннадцатый. — Я, например. И она. — Он кивнул на женщину рядом.
— Да. Нас официально не провожали. Но, как видишь, даже нас сюда пускают. Только пока ты во власти. Только в этот круг.
— Но я ведь не Эскани, — сказал Исаран.
Они переглянулись.
Кто-то пожал плечами.
— Кто сказал тебе такую глупость. Ты эскани. — сказал один.
— Это не пророчество. Здесь их не дают.
— Здесь только узел. Память. Суд. Отзвук.
— И немного юмора, — сказала женщина, совсем молодая. — Без него правитель не выживет.
Он очнулся от прохладного прикосновения к лбу. Белизна потолка, мягкий свет лампы, чужое дыхание рядом. Женщина в форме медсестры сидела у его изголовья, ладонью удерживая его руку — тёплую, дрожащую.
— Тише, — сказала она. — Всё уже позади.
Он сделал глоток воды, потом ещё один, и лишь после этого смог прошептать: — Вы… кто?..
— Мири, — ответила она негромко. — Жена Ардара.
Слово ударило в сердце. Ардар. Он видел её прежде — всего один раз, но очень ясно: день венчания на царство. Когда он знакомился с телохранителями. Они пришли не одни: каждый привёл жену и детей, чтобы «переломить хлеб со своим господином, своим нтаваром», как велит обычай. Он помнил — Мири тогда держала на руках малыша, а старший сын тянул Ардара за рукав, гордый, что отец стал стражем самого эскани. Помнил её смущённую улыбку, её светлые глаза.
Теперь эти глаза смотрели на него — усталые, но спокойные.
— Я виноват, — выдохнул Исаран. Слёзы покатились по вискам. — Он погиб из-за меня…
Мири покачала головой и сжала его ладонь крепче.
— Не говорите так. Ардар жил ради этого. Он всегда говорил: «Если придётся умереть за эскани — значит, жизнь была не зря». Это был его выбор. Его радость.
Слёзы текли сильнее, и Исаран уже не пытался их остановить. Она вытерла их уголком простыни, как мать утешает сына.
— А я… — её голос дрогнул, но не сорвался, — я не могу сидеть дома. Там пусто и тихо. Эта тишина страшнее смерти. Поэтому я здесь. Я должна работать. И пока я рядом с вами, пока могу помочь — я жива.
Он закрыл глаза, всхлипывая, и почувствовал её ладонь, твёрдую и надёжную.
— Живите, — сказала Мири. — Вот единственное, чего он хотел бы от вас. Живите.
Исаран сумел немного попить, и снова задремал. Ненадолго.
Он открыл глаза и снова увидел её. Мири сидела рядом, всё так же держала его руку. Слёзы текли, но он уже не мог их сдерживать.
— Где… дети Ардара? — спросил он хрипло.
— У бабушки, — ответила она спокойно. — Она о них заботится.
Исаран сжал её пальцы неожиданно крепко. — Только… не пропадайте. Не уходите всё время в работу. Детям нужно, чтобы вы были рядом.
Она качнула головой, устало, с тенью грустной улыбки.
— Они маленькие. Они ещё не понимают.
— Нет! — Исаран попытался приподняться, но боль тут же обрушила его обратно. — Нет, они понимают. Даже если не могут сказать. Если вы будете всё время здесь… они будут думать, что потеряли и вас тоже. Пожалуйста… не бросайте их.
Он говорил всё быстрее, сбиваясь, и голос его дрожал не меньше, чем руки.
— Тише, тише, — Мири наклонилась к нему, словно к больному ребёнку. — Никто не отнимет у них мать. Я рядом. Всё хорошо.
Исаран закрыл глаза, чувствуя, как горло перехватывает стыд.
— Простите, — прошептал он. — Я понимаю, как глупо это звучит в устах взрослого мужчины. Но… это моя травма. Отверженность. Травма отвержения. Так мне объясняли психологи. И тут, и во Внешнем Мире Сиротское клеймо, знаете? Которую я вроде как проработал, но...Сейчас… из-за слабости я позволил себе лишнее. Простите.
Мири на миг задумалась, а потом её лицо смягчилось. И впервые с того дня, когда он увидел её рядом с Ардаром, она по-настоящему улыбнулась — не вежливо, не устало, а по-живому, светло.
— Не извиняйтесь, — сказала она тихо. — Вы не ребёнок, но и не камень. Вам можно чувствовать. И вы имеете право хотеть, чтобы дети не остались одни. Это не глупость. Это боль.
Эта улыбка была для него неожиданным утешением — тёплым, как рука, удерживающая его из темноты. Он всхлипнул и позволил себе просто лежать, не оправдываясь и не стыдясь.
Сон пришел, когда его правом ухе ( левого будто не было вовсе) раздались первые птичьи трели.
Утро принесло мягкий свет сквозь жалюзи. В палату вошли врачи, их шаги звучали ровно и спокойно, но каждый звук отдавался в груди Исарана громче, чем могло показаться. Он моргнул, ощутив собственную слабость, и стыд мгновенно охватил его — за ночные слёзы, за жалобы, за то, как позволил себе быть таким уязвимым.
