— И всё же, — говорит Майра, прищуриваясь, — не сломлен?
Тахо качает головой:
— Нет. Ни капли. Он будто стал другим… но не меньше собой. Как железо, которое вытащили из огня и закалили. То же — только крепче.
Самира вздыхает театрально:
— Ну всё, точно влюбилась.
— Ага, — вторит Майра. — Это очень драматично. В твоём стиле, Тахо.
Тахо смеётся, отмахивается, бросает подушку. Смех эхом заполняет башню. На столе остывает пицца, играет тихая музыка.
Она улыбается — чуть виновато, чуть счастливо.
— Он выглядит спокойно, — наконец говорит она. — Спокойно и собранно. Но я видела, как у него дрожат пальцы, когда он берёт чашку. Не страх, не слабость… просто напряжение человека, который слишком много держит внутри.
Майра молча кивает.
Тахо продолжает, будто сама удивляясь своим словам:
— Знаете, я ведь была в приёмной комиссии. Вместе с его реабилитологом — Лиарой — принимала перестановки в личных покоях. Снаружи и не скажешь, что он нуждается во всём этом: широкие проходы, поручни в ванной… От осознания, что это навсегда, становится горько и тошно.
— И ещё Лайна Вертхайа… Она сейчас во Франции. Понимаете?
Подруги сочувственно переглядываются, кто-то протяжно «ммм»кает.
Майра пробормотала:
— Может быть, что ни делается — всё к лучшему?
Самира тут же оживляется:
— Ну и что ты ему подарила? — не выдерживает, хитро прищурившись. — Гранатовый сок?
— Или клубнику в шоколаде, — добавляет Майра, едва сдерживая улыбку. — В твоём стиле.
— А может, корзину красных яблок и гранатов?
Тахо заливается смехом — громко, звонко, запрокидывая голову:
— Ах вы… знали же, что попадёте в точку! Ладно, признаю: я себе не изменила. Но рубашку-то я соткала синюю! — она торжественно поднимает палец, будто ставит последнюю точку в споре.
Посты Джоэла
1. О домах и дворцах
Нашёл интересную закономерность: сарнаварцы, если находят удачную архитектурную форму, повторяют её везде — от деревенских домов маленького плетения до дворцов и жилых комплексов на триста квартир. Есть в этом что-то пчелиное…
В основе всегда прямоугольник с внутренним садом. Там обязательно есть источник воды, хотя бы три дерева, что-то вроде холма и площадка для тренировок.
Спальни смотрят внутрь двора, общественные помещения (гостиные, кухни) — наружу. Исключений только два: резиденция эскани и городские монастыри, где окна выходят лишь во внутренний двор.
Балконы, увитые зеленью, защищают дома от шума и пыли.
---
2. Ванные в средние века
Удивительно, но даже в домах, построенных в Средние века, к спальням прилагались примитивные ванные комнаты. Воду носили с улицы, ванны были деревянными, а вместо ватерклозета — дырка в полу.
Но сама идея «каждой спальне — своё место для умывания» была нормой. Думаю, именно эта приверженность чистоте помогла Сарнавару обойтись без эпидемий. Пока во внешнем мире выливали содержимое ночных горшков из окон, сарнаварцы полоскали руки в каменном стоке во дворе.
---
3. Вода и мусор
В каждом дворе когда-то был колодец. Сегодня они остались скорее декоративными и часто превращаются в фонтанчики. Воду в города подавали централизованно — прямо как в Древнем Риме.
Ещё одна древняя традиция — общественные туалеты на перекрёстках и в парках. Их перестраивают, обновляют, но они были здесь всегда.
Сортировка мусора — тоже не новость. Пищевые отходы превращались в удобрения, остальное шло в переработку. Профессия сортировщика мусора всегда была уважаемой и прибыльной.
---
4. Браслет здоровья
Иногда кажется, что современные технологии у сарнаварцев были всегда — просто в другой форме. Вот пример: браслет здоровья.
Тканый браслет, где в последовательности узоров зашифрованы диагнозы, аллергии, особенности организма. Если человек терял сознание, любой мог «прочитать» браслет и понять, что делать.
Сегодня есть электронный аналог с QR-кодом, ведущим к защищённому профилю. Но сарнаварцы предпочитают носить оба варианта: старый — для традиции, новый — для точности.
---
5. Чтение узоров
Ошибиться в «прочтении» браслета практически невозможно. В школе есть отдельный курс по чтению узоров — медицинских, государственных, узоров плетений. При необходимости его можно пройти заново.
А все, кто работает с людьми — учителя, продавцы, полицейские, официанты, администраторы, таксисты — обязаны сдавать экзамен на чтение узоров.
Это часть культуры: каждый умеет читать людей буквально.
---
6. Нет стыдных болезней
В Сарнаваре нет понятия «стыдная болезнь». Всё, что обычно скрывают — наследственные, психические или передающиеся половым путём заболевания, — здесь обозначают прямо в узоре или QR-коде.
Стыдно только одно: не лечиться. Намеренное скрытие диагноза воспринимается как безответственность. А вот открытость считается естественной.
---
7. Неизлечимые болезни
Что касается неизлечимых болезней — тут тоже нет клейма. Ответственность понимается как «делать всё возможное, чтобы жить максимально полно».
Поддерживающая терапия, облегчение симптомов, поиск новых методов — всё это считается нормой.
А дальше уже философия: «твоя нить не обрывается, просто в неё вплетается новый узор».
---
8. Места тишины
Иногда мне кажется, что сарнаварцев можно описать как «нацию радикальных экстравертов». Они всегда вместе, всегда на связи, всегда включены в общественную жизнь. Но это и правда, и неправда одновременно.
Здесь есть так называемые «места тишины» — и это не только храмы, музеи и библиотеки. Это ещё беседки во внутренних двориках, ниши со скамьями прямо в стенах домов, отдельные столики в кафе, куда никто не подсаживается.
Если сарнаварцу нужна тишина, он её получит.
Меня поражает, как у них отсутствует идея «так не принято» или «что люди скажут». Если твоё действие никому не вредит — значит, оно нормально. А если ещё и приносит пользу — вообще замечательно.
---
9. О детях
В Сарнаваре к детям относятся очень просто и одновременно очень серьёзно.
Есть выражение: «Дитя твоё до восемнадцати лет. А потом это либо твой друг, либо твой враг, либо просто знакомый».
Это не метафора — так они реально живут. Родители вкладываются в ребёнка максимально, пока он растёт. Но после совершеннолетия никто никому ничего не «должен».
Если у вас хорошие отношения — вы будете как друзья. Если отношения испортились — никто не делает вид, что «семья превыше всего». Да, можно вообще разойтись как чужие люди.
Но при этом из плетения человек не уходит, даже если отношения с родителями испортились. Плетение — это нечто большее, чем нуклеарная семья. Это целый организм, где каждый вплетён в общую ткань. И разрыв с матерью или отцом не равен изгнанию из рода.
Мне поначалу казалось это жёстким. А потом я понял: здесь ценят свободу выбора и честность. Никто не цепляется за кровное родство как за гарантию.
---
10. Сшиватели
Что делать, если ребёнок реально становится врагом?
Конфликты внутри плетений бывают — и ещё какие. Но здесь действует простое правило: «Не хочешь дружить — не дружи, но общее дело делай».
То есть на личном уровне можно вообще не общаться. Но когда речь идёт о хозяйстве, проектах, выборах — все обязаны сотрудничать.
Для этого есть специальные посредники — их называют «сшиватели». Это что-то среднее между медиатором, психологом и арбитром. Их задача — не заставить людей любить друг друга, а сделать так, чтобы плетение не развалилось.
И знаете, что самое странное? Это работает. Даже если у тебя личный враг в семье — на общем собрании он всё равно сидит рядом, и его голос весит столько же, сколько твой.
Сшиватель приходит, сажает обе стороны за стол и говорит: «Мы не о чувствах, мы о деле». Он не заставляет прощать, не давит на эмоции, не читает морали. Его задача — вплести разорванные нити обратно в общее полотно.
Часто у сшивателей есть свой дар: умение чувствовать мотивы, сглаживать эмоции или просто говорить так, что тебя невозможно игнорировать. Но даже без этого они обязаны пройти длинное обучение.
И вот что меня больше всего поразило: в Сарнаваре не стыдно признать, что твоя семья не справляется. Наоборот, пригласить сшивателя — это как пригласить врача. Если болеет тело — идёшь к врачу. Если болеет плетение — зовёшь сшивателя.
---
11. Личные покои эскани
Если обычный дом семейного плетения в Сарнаваре уже впечатляет, то дворец эскани выглядит как его «версия XXL». Представьте четырёхугольное здание, примерно в пять раз больше дома крупного плетения (а гостиная у Кашвад, между прочим, 760 квадратных метров!) и ещё на три этажа выше. И дворов у него побольше. Не один большой а много маленьких двориков, галерей, зимних садов.
И где-то в лабиринте коридоров внутри этого гиганта спрятан «домик» поменьше — уменьшенная копия семейного дома. Там живёт сам эскани. Личное жильё всегда с постом охраны у дверей и без единого окна наружу — только во внутренний двор. Собственно окон наружу и не получится сделать - вокруг дворец.
Внутри всё разделено по этажам по той же системе что и везде. :
Цокольный этаж — хозяйственный: кухня, прачечная, спортзал, бассейн.
Первый этаж — общественный: гостиная, приёмная, столовая, библиотека, плюс комнаты для дежурных — охранников, постельничих, горничных, секретаря, вестника и даже дежурного врача. (Кстати, два раза в неделю в этом кабинете принимает Лиара.) Все они работают посменно и могут отдыхать там же, пока не нужны.
Второй этаж — спальни. И, как в любом сарнаварском доме, обязательный внутренний сад: фонтан, скамейки, беседка.
Короче говоря, дворец — это не «сказка про золото и люстры», а очень функциональная и живая структура. Огромный дом, где всё подчинено правилу: «и личное, и общее должны работать вместе».
Сад у покоев эскани особенный — небольшой, но очень уютный, теплый, накрытый стеклянным куполом, который в хорошую погоду распускаются как цветок, а зимой или в плохую погоду становится крытой оранжереей. Здесь всё росло чуть гуще и мягче, чем в прочих дворах и садах дворца. Пышные кусты мирта и лаванды образовывали полукруги вокруг аллей, фонари под зелёными стеклянными колпаками светили машет и умиротворяюще. Пахло влажной землёй и жасмином, водой и нагретым за день камнем.
Он сидел на низкой скамье в тени платана, где камни под ногами всё ещё хранили дневное тепло. Воздух был густ, как мёд, стрекотали сверчки, за стеной шуршала вода в канале.
Да, в таком месте Омару с его артритом пришлось бы худо. Камень быстро остывал после полуночи, и Маарив невольно ёжился, представляя, как тот бы мучился здесь, пробуя присесть или сменить позу.
Он дежурил не каждую ночь — через одну. У него был сменщик, о котором он ничего не знал. Ни имени, ни голоса. Только лёгкий след в журнале охраны: «допуск подтверждён».
Так велел Омар.
Никаких личных контактов, никаких разговоров.
Каждый из них появлялся и исчезал, словно тень, как и положено при их службе.
Проход к посту шёл под землёй — узкий тоннель с гулкой аркой, соединявший главный корпус дворца с садом у покоев эскани. Маарив спускался туда через дверь за кухней, где вечерами дежурил сонный помощник повара. Иногда Маарив просто растворялся за его спиной, пользуясь даром.
Наверху, за окнами второго этажа, горел мягкий свет.
Эскани ещё не спал. Маарив сидел в тени под аркой, тело почти сливалось с чернотой стены. Дар «растворения в тенях» делал остальное — если не двигаться, даже камера не ловила контур. Слушал лёгкий плеск воды, и думал: странно, что место, где решается судьба страны, может быть таким тихим, почти домашним.
И в этой тишине он постепенно переставал чувствовать себя стражем — становился просто человеком, которому доверили чужой покой.
Он не сидел на одном месте. То на скамье, то залезал на дерево.
Наверху зажигался свет.
Ровно в восемь Исаран завершал дела, откладывал планшет и документы, и садился у окна, склонив голову. Иногда он просто смотрел в темноту сада, иногда — шевелил губами, читая молитву.
Во время молитвы он всегда гасил свет, и в темноте оставался только контур — человек, который выжил и теперь пытается снова жить. Маарив слышал обрывки — что-то о милости, о прощении, о том, чтобы суметь остаться спокойным.
Он отворачивался. На курсах телохранителей им говорили: «никогда не подслушивай личное — охранять, а не знать».
Но удержаться было трудно.
В один из вечеров свет во дворце не гас ещё долго. К Исарану приходил психолог — пожилой мужчина в сером костюме. Маарив видел их тени на занавеси.
Сначала — спокойные силуэты, потом один наклонился вперёд.
Через щель в окне донёсся обрывок:
— Вы не испытываете злости в ее адрес?
— Нет. Не могу, — тихо ответил Исаран.
Маарив закрыл глаза, будто пытаясь стереть услышанное. — Я не могу злиться на людей или ненавидеть их. Я... Понимаю их слишком хорошо. Я понимаю их правду. Ненависть разрушит в первую очередь меня.
Он не имел права знать это. Но теперь — знал.
Другой вечер. Исаран двигался по комнате с осторожностью. Сначала слышался мягкий звук трости, потом — стук металла о мрамор. Маарив понял, что тот снимает протез, идёт в ванную.
Захотелось отвернуться, но взгляд сам цеплялся за окно — за отражение света, за человеческое упрямство в каждом движении.
Были ночи, когда Маарив едва удерживался, чтобы не вмешаться.
Однажды он, как обычно, проводил взглядом эскани, медленно проходящего из спальни в ванную. Исаран двигался без протеза — только на костылях. В полутьме его силуэт казался призрачным, будто вырезанным из лунного света. И вдруг — глухой звук, короткий вскрик.
Маарив подался вперёд, но замер.
Вскоре послышалось дыхание — тяжёлое, сбивчивое.
Он видел сквозь занавесь, как Исаран сидит на полу, прислонившись к стене, одной рукой обнимая здоровую ногу, а другой беспомощно сжимая костыль.
Минут пятнадцать он просто сидел, глядя перед собой, как будто вгрызаясь взглядом в пустоту.
Потом в дверь постучал дежурный постельничий:
— Мой эскани, всё ли в порядке?
Ответ прозвучал ровно, спокойно, даже немного устало:
— Я справлюсь. Благодарю.
Шаги за дверью удалились.
И только тогда Исаран, глядя в потолок, зашептал — негромко, с таким мастерством, что любой сапожник позавидовал бы: цепочку грязных, но удивительно изощрённых ругательств.
Потом эскани перевернулся на бок, подтянул здоровую ногу, опираясь на неё и на край стола, медленно приподнялся. Всё движение заняло, наверное, минуту, может чуть больше. Сначала руки, потом одно колено — рывок, короткий, решительный. Застыв на месте, он отдышался, снова поднял костыль, и, хромая, добрался до ванной.
Бывало что свет не гас. Исаран сидел в гостиной, читал или беседовал с постельничьим, они играли в карты или шахматы, обсуждали поэзию. Или Исаран просто ходил из угла в угол... Или лежал на постели ничком иногда выдавая долгий протяжный не то стон не то рык. Иногда постельничий делал ему укол обезболивающего или массаж.
Так проходили ночи.
Маарив привык не спать — дремать вполглаза, прислушиваясь к миру. В три ночи Исаран обычно вставал, пил воду, иногда надолго останавливался у окна. Тогда казалось, что он видит сквозь темноту прямо в сад, и сердце Маарива сжималось: вдруг замечен?
Тахо качает головой:
— Нет. Ни капли. Он будто стал другим… но не меньше собой. Как железо, которое вытащили из огня и закалили. То же — только крепче.
Самира вздыхает театрально:
— Ну всё, точно влюбилась.
— Ага, — вторит Майра. — Это очень драматично. В твоём стиле, Тахо.
Тахо смеётся, отмахивается, бросает подушку. Смех эхом заполняет башню. На столе остывает пицца, играет тихая музыка.
Она улыбается — чуть виновато, чуть счастливо.
— Он выглядит спокойно, — наконец говорит она. — Спокойно и собранно. Но я видела, как у него дрожат пальцы, когда он берёт чашку. Не страх, не слабость… просто напряжение человека, который слишком много держит внутри.
Майра молча кивает.
Тахо продолжает, будто сама удивляясь своим словам:
— Знаете, я ведь была в приёмной комиссии. Вместе с его реабилитологом — Лиарой — принимала перестановки в личных покоях. Снаружи и не скажешь, что он нуждается во всём этом: широкие проходы, поручни в ванной… От осознания, что это навсегда, становится горько и тошно.
— И ещё Лайна Вертхайа… Она сейчас во Франции. Понимаете?
Подруги сочувственно переглядываются, кто-то протяжно «ммм»кает.
Майра пробормотала:
— Может быть, что ни делается — всё к лучшему?
Самира тут же оживляется:
— Ну и что ты ему подарила? — не выдерживает, хитро прищурившись. — Гранатовый сок?
— Или клубнику в шоколаде, — добавляет Майра, едва сдерживая улыбку. — В твоём стиле.
— А может, корзину красных яблок и гранатов?
Тахо заливается смехом — громко, звонко, запрокидывая голову:
— Ах вы… знали же, что попадёте в точку! Ладно, признаю: я себе не изменила. Но рубашку-то я соткала синюю! — она торжественно поднимает палец, будто ставит последнюю точку в споре.
***
Посты Джоэла
1. О домах и дворцах
Нашёл интересную закономерность: сарнаварцы, если находят удачную архитектурную форму, повторяют её везде — от деревенских домов маленького плетения до дворцов и жилых комплексов на триста квартир. Есть в этом что-то пчелиное…
В основе всегда прямоугольник с внутренним садом. Там обязательно есть источник воды, хотя бы три дерева, что-то вроде холма и площадка для тренировок.
Спальни смотрят внутрь двора, общественные помещения (гостиные, кухни) — наружу. Исключений только два: резиденция эскани и городские монастыри, где окна выходят лишь во внутренний двор.
Балконы, увитые зеленью, защищают дома от шума и пыли.
---
2. Ванные в средние века
Удивительно, но даже в домах, построенных в Средние века, к спальням прилагались примитивные ванные комнаты. Воду носили с улицы, ванны были деревянными, а вместо ватерклозета — дырка в полу.
Но сама идея «каждой спальне — своё место для умывания» была нормой. Думаю, именно эта приверженность чистоте помогла Сарнавару обойтись без эпидемий. Пока во внешнем мире выливали содержимое ночных горшков из окон, сарнаварцы полоскали руки в каменном стоке во дворе.
---
3. Вода и мусор
В каждом дворе когда-то был колодец. Сегодня они остались скорее декоративными и часто превращаются в фонтанчики. Воду в города подавали централизованно — прямо как в Древнем Риме.
Ещё одна древняя традиция — общественные туалеты на перекрёстках и в парках. Их перестраивают, обновляют, но они были здесь всегда.
Сортировка мусора — тоже не новость. Пищевые отходы превращались в удобрения, остальное шло в переработку. Профессия сортировщика мусора всегда была уважаемой и прибыльной.
---
4. Браслет здоровья
Иногда кажется, что современные технологии у сарнаварцев были всегда — просто в другой форме. Вот пример: браслет здоровья.
Тканый браслет, где в последовательности узоров зашифрованы диагнозы, аллергии, особенности организма. Если человек терял сознание, любой мог «прочитать» браслет и понять, что делать.
Сегодня есть электронный аналог с QR-кодом, ведущим к защищённому профилю. Но сарнаварцы предпочитают носить оба варианта: старый — для традиции, новый — для точности.
---
5. Чтение узоров
Ошибиться в «прочтении» браслета практически невозможно. В школе есть отдельный курс по чтению узоров — медицинских, государственных, узоров плетений. При необходимости его можно пройти заново.
А все, кто работает с людьми — учителя, продавцы, полицейские, официанты, администраторы, таксисты — обязаны сдавать экзамен на чтение узоров.
Это часть культуры: каждый умеет читать людей буквально.
---
6. Нет стыдных болезней
В Сарнаваре нет понятия «стыдная болезнь». Всё, что обычно скрывают — наследственные, психические или передающиеся половым путём заболевания, — здесь обозначают прямо в узоре или QR-коде.
Стыдно только одно: не лечиться. Намеренное скрытие диагноза воспринимается как безответственность. А вот открытость считается естественной.
---
7. Неизлечимые болезни
Что касается неизлечимых болезней — тут тоже нет клейма. Ответственность понимается как «делать всё возможное, чтобы жить максимально полно».
Поддерживающая терапия, облегчение симптомов, поиск новых методов — всё это считается нормой.
А дальше уже философия: «твоя нить не обрывается, просто в неё вплетается новый узор».
---
8. Места тишины
Иногда мне кажется, что сарнаварцев можно описать как «нацию радикальных экстравертов». Они всегда вместе, всегда на связи, всегда включены в общественную жизнь. Но это и правда, и неправда одновременно.
Здесь есть так называемые «места тишины» — и это не только храмы, музеи и библиотеки. Это ещё беседки во внутренних двориках, ниши со скамьями прямо в стенах домов, отдельные столики в кафе, куда никто не подсаживается.
Если сарнаварцу нужна тишина, он её получит.
Меня поражает, как у них отсутствует идея «так не принято» или «что люди скажут». Если твоё действие никому не вредит — значит, оно нормально. А если ещё и приносит пользу — вообще замечательно.
---
9. О детях
В Сарнаваре к детям относятся очень просто и одновременно очень серьёзно.
Есть выражение: «Дитя твоё до восемнадцати лет. А потом это либо твой друг, либо твой враг, либо просто знакомый».
Это не метафора — так они реально живут. Родители вкладываются в ребёнка максимально, пока он растёт. Но после совершеннолетия никто никому ничего не «должен».
Если у вас хорошие отношения — вы будете как друзья. Если отношения испортились — никто не делает вид, что «семья превыше всего». Да, можно вообще разойтись как чужие люди.
Но при этом из плетения человек не уходит, даже если отношения с родителями испортились. Плетение — это нечто большее, чем нуклеарная семья. Это целый организм, где каждый вплетён в общую ткань. И разрыв с матерью или отцом не равен изгнанию из рода.
Мне поначалу казалось это жёстким. А потом я понял: здесь ценят свободу выбора и честность. Никто не цепляется за кровное родство как за гарантию.
---
10. Сшиватели
Что делать, если ребёнок реально становится врагом?
Конфликты внутри плетений бывают — и ещё какие. Но здесь действует простое правило: «Не хочешь дружить — не дружи, но общее дело делай».
То есть на личном уровне можно вообще не общаться. Но когда речь идёт о хозяйстве, проектах, выборах — все обязаны сотрудничать.
Для этого есть специальные посредники — их называют «сшиватели». Это что-то среднее между медиатором, психологом и арбитром. Их задача — не заставить людей любить друг друга, а сделать так, чтобы плетение не развалилось.
И знаете, что самое странное? Это работает. Даже если у тебя личный враг в семье — на общем собрании он всё равно сидит рядом, и его голос весит столько же, сколько твой.
Сшиватель приходит, сажает обе стороны за стол и говорит: «Мы не о чувствах, мы о деле». Он не заставляет прощать, не давит на эмоции, не читает морали. Его задача — вплести разорванные нити обратно в общее полотно.
Часто у сшивателей есть свой дар: умение чувствовать мотивы, сглаживать эмоции или просто говорить так, что тебя невозможно игнорировать. Но даже без этого они обязаны пройти длинное обучение.
И вот что меня больше всего поразило: в Сарнаваре не стыдно признать, что твоя семья не справляется. Наоборот, пригласить сшивателя — это как пригласить врача. Если болеет тело — идёшь к врачу. Если болеет плетение — зовёшь сшивателя.
---
11. Личные покои эскани
Если обычный дом семейного плетения в Сарнаваре уже впечатляет, то дворец эскани выглядит как его «версия XXL». Представьте четырёхугольное здание, примерно в пять раз больше дома крупного плетения (а гостиная у Кашвад, между прочим, 760 квадратных метров!) и ещё на три этажа выше. И дворов у него побольше. Не один большой а много маленьких двориков, галерей, зимних садов.
И где-то в лабиринте коридоров внутри этого гиганта спрятан «домик» поменьше — уменьшенная копия семейного дома. Там живёт сам эскани. Личное жильё всегда с постом охраны у дверей и без единого окна наружу — только во внутренний двор. Собственно окон наружу и не получится сделать - вокруг дворец.
Внутри всё разделено по этажам по той же системе что и везде. :
Цокольный этаж — хозяйственный: кухня, прачечная, спортзал, бассейн.
Первый этаж — общественный: гостиная, приёмная, столовая, библиотека, плюс комнаты для дежурных — охранников, постельничих, горничных, секретаря, вестника и даже дежурного врача. (Кстати, два раза в неделю в этом кабинете принимает Лиара.) Все они работают посменно и могут отдыхать там же, пока не нужны.
Второй этаж — спальни. И, как в любом сарнаварском доме, обязательный внутренний сад: фонтан, скамейки, беседка.
Короче говоря, дворец — это не «сказка про золото и люстры», а очень функциональная и живая структура. Огромный дом, где всё подчинено правилу: «и личное, и общее должны работать вместе».
Глава 13
Сад у покоев эскани особенный — небольшой, но очень уютный, теплый, накрытый стеклянным куполом, который в хорошую погоду распускаются как цветок, а зимой или в плохую погоду становится крытой оранжереей. Здесь всё росло чуть гуще и мягче, чем в прочих дворах и садах дворца. Пышные кусты мирта и лаванды образовывали полукруги вокруг аллей, фонари под зелёными стеклянными колпаками светили машет и умиротворяюще. Пахло влажной землёй и жасмином, водой и нагретым за день камнем.
Он сидел на низкой скамье в тени платана, где камни под ногами всё ещё хранили дневное тепло. Воздух был густ, как мёд, стрекотали сверчки, за стеной шуршала вода в канале.
Да, в таком месте Омару с его артритом пришлось бы худо. Камень быстро остывал после полуночи, и Маарив невольно ёжился, представляя, как тот бы мучился здесь, пробуя присесть или сменить позу.
Он дежурил не каждую ночь — через одну. У него был сменщик, о котором он ничего не знал. Ни имени, ни голоса. Только лёгкий след в журнале охраны: «допуск подтверждён».
Так велел Омар.
Никаких личных контактов, никаких разговоров.
Каждый из них появлялся и исчезал, словно тень, как и положено при их службе.
Проход к посту шёл под землёй — узкий тоннель с гулкой аркой, соединявший главный корпус дворца с садом у покоев эскани. Маарив спускался туда через дверь за кухней, где вечерами дежурил сонный помощник повара. Иногда Маарив просто растворялся за его спиной, пользуясь даром.
Наверху, за окнами второго этажа, горел мягкий свет.
Эскани ещё не спал. Маарив сидел в тени под аркой, тело почти сливалось с чернотой стены. Дар «растворения в тенях» делал остальное — если не двигаться, даже камера не ловила контур. Слушал лёгкий плеск воды, и думал: странно, что место, где решается судьба страны, может быть таким тихим, почти домашним.
И в этой тишине он постепенно переставал чувствовать себя стражем — становился просто человеком, которому доверили чужой покой.
Он не сидел на одном месте. То на скамье, то залезал на дерево.
Наверху зажигался свет.
Ровно в восемь Исаран завершал дела, откладывал планшет и документы, и садился у окна, склонив голову. Иногда он просто смотрел в темноту сада, иногда — шевелил губами, читая молитву.
Во время молитвы он всегда гасил свет, и в темноте оставался только контур — человек, который выжил и теперь пытается снова жить. Маарив слышал обрывки — что-то о милости, о прощении, о том, чтобы суметь остаться спокойным.
Он отворачивался. На курсах телохранителей им говорили: «никогда не подслушивай личное — охранять, а не знать».
Но удержаться было трудно.
В один из вечеров свет во дворце не гас ещё долго. К Исарану приходил психолог — пожилой мужчина в сером костюме. Маарив видел их тени на занавеси.
Сначала — спокойные силуэты, потом один наклонился вперёд.
Через щель в окне донёсся обрывок:
— Вы не испытываете злости в ее адрес?
— Нет. Не могу, — тихо ответил Исаран.
Маарив закрыл глаза, будто пытаясь стереть услышанное. — Я не могу злиться на людей или ненавидеть их. Я... Понимаю их слишком хорошо. Я понимаю их правду. Ненависть разрушит в первую очередь меня.
Он не имел права знать это. Но теперь — знал.
Другой вечер. Исаран двигался по комнате с осторожностью. Сначала слышался мягкий звук трости, потом — стук металла о мрамор. Маарив понял, что тот снимает протез, идёт в ванную.
Захотелось отвернуться, но взгляд сам цеплялся за окно — за отражение света, за человеческое упрямство в каждом движении.
Были ночи, когда Маарив едва удерживался, чтобы не вмешаться.
Однажды он, как обычно, проводил взглядом эскани, медленно проходящего из спальни в ванную. Исаран двигался без протеза — только на костылях. В полутьме его силуэт казался призрачным, будто вырезанным из лунного света. И вдруг — глухой звук, короткий вскрик.
Маарив подался вперёд, но замер.
Вскоре послышалось дыхание — тяжёлое, сбивчивое.
Он видел сквозь занавесь, как Исаран сидит на полу, прислонившись к стене, одной рукой обнимая здоровую ногу, а другой беспомощно сжимая костыль.
Минут пятнадцать он просто сидел, глядя перед собой, как будто вгрызаясь взглядом в пустоту.
Потом в дверь постучал дежурный постельничий:
— Мой эскани, всё ли в порядке?
Ответ прозвучал ровно, спокойно, даже немного устало:
— Я справлюсь. Благодарю.
Шаги за дверью удалились.
И только тогда Исаран, глядя в потолок, зашептал — негромко, с таким мастерством, что любой сапожник позавидовал бы: цепочку грязных, но удивительно изощрённых ругательств.
Потом эскани перевернулся на бок, подтянул здоровую ногу, опираясь на неё и на край стола, медленно приподнялся. Всё движение заняло, наверное, минуту, может чуть больше. Сначала руки, потом одно колено — рывок, короткий, решительный. Застыв на месте, он отдышался, снова поднял костыль, и, хромая, добрался до ванной.
Бывало что свет не гас. Исаран сидел в гостиной, читал или беседовал с постельничьим, они играли в карты или шахматы, обсуждали поэзию. Или Исаран просто ходил из угла в угол... Или лежал на постели ничком иногда выдавая долгий протяжный не то стон не то рык. Иногда постельничий делал ему укол обезболивающего или массаж.
Так проходили ночи.
Маарив привык не спать — дремать вполглаза, прислушиваясь к миру. В три ночи Исаран обычно вставал, пил воду, иногда надолго останавливался у окна. Тогда казалось, что он видит сквозь темноту прямо в сад, и сердце Маарива сжималось: вдруг замечен?
