— Странно… — он провёл ладонью по лицу. — Наказание-то гуманнее, чем раньше. А перенести его… сложнее. Слишком сложно. Размяк я, что ли?
В его голосе не было жалобы — только честное удивление. Чистое, прозрачное, как ледяная прорубь.
Гермес усмехнулся.
Но Владимир вдруг поднял взгляд и сказал:
— А понял. Это потому, что во мне злости нет. Ненависти нет. Раньше была. Неплохое топливо.
Он говорил спокойно, рассуждая почти вслух — как тот, кто привык всё объяснять себе сам.
— На кого мне злиться? На вас? — он слегка качнул головой. — За то, что наказали по уставу? Вы мне жизнь спасали не раз. На этого мальчика? — уголки его губ дёрнулись в грустном смешке. — Он думал, что я ангел. А я… казённый чёрт.
Он засмеялся — коротко, глухо, будто от боли в груди. Смех этот был не злым, а растерянным.
— Вы знаете… — Владимир замолчал на миг, вслушиваясь в какое-то своё внутреннее ощущение. Потом тихо, чуть хрипло сказал: — А он умирает.
Гермес резко обернулся.
— Что?
— Запах, — сказал Владимир. — Болезни. Гниения. Он умирает. И я спас его тогда, а он всё равно умирает.
Он поднял глаза — и в них было не отчаяние, а растерянность существа, которое привыкло, что смерть — это кара, логика, расплата. Но не случайность.
— Зачем? — спросил Владимир. — Объясните мне, Гермес Аркадьевич. Зачем я тогда его поймал? Чтобы он до тридцати с лишним дожил — и умер всё равно?
В его голосе было что-то невыносимо простое, почти детское: искренний вопрос дива, который, казалось бы, всё пережил, всё понял — но тут упёрся в стену, где нет ни устава, ни логики, ни порядка.
Гермес медленно сел рядом.
— Может быть… — сказал он мягко, — у каждого свой срок.
— Но он же всё равно умрёт.
— Все умрут, Володя. Люди — смертны.
Див опустил голову, будто взвалил на себя что-то тяжёлое и необъяснимое.
— А я… — тихо сказал он, — не хочу. Не хочу, чтобы он умер.
— И это говорит «казённый чёрт»? — усмехнулся Гермес, но не зло.
Владимир пожал плечами.
— Я вспомнил его испуг… его лёгкость. Я никогда никого не ловил в падении… кроме него. И если он умирает — значит, я не до конца спас. Значит…
Он замолчал, глядя в стену.
— Значит, я не понял, зачем всё было.
Гермес Аркадьевич положил ему руку на плечо — крепко, с тем редким человеческим теплом, которое он берег только для самых близких.
— Ты не обязан понимать всё, Володя. Иногда достаточно просто того, что ты удержал человека в момент, когда он падал.
***
Отец Афанасий стоял у угла храма, наблюдая за Владимиром — тот приходил каждые свои выходные. И сегодня — пришёл. Со дня той пытки, которую называли «наказанием», прошёл месяц. И Владимир приходил обычно днём. Потому что вечером, отец Афанасий знал, Владимир шёл к своим другим человеческим друзьям: к бывшему хозяину, колдуну Мончинскому, или к нынешнему хозяину — графу Аверину.
Владимир сегодня чинил скамейку. Ему явно нравилось работать руками. По лицу дива сложно понять, о чём он думает, если только див специально не старается сделать свои эмоции заметными, — это отец Афанасий уже знал, начитавшись за это время научно-популярной литературы о дивах.
И вот — Владимир заметил его. Просто заметил — и замер, будто его серебром коснулись.
Не испугался, нет. Но весь вытянулся, обернулся на звук слишком резко, слишком хищно, и тут же — как по команде — смягчил движение. Словно понял, что перед ним человек, а не угроза.
Отец Афанасий тихо хмыкнул себе под нос: — И правда, зверь дикий… — затем, со вздохом доброты: — Ну, ничего, приручил же святой Герасим зверодива-льва…
Владимир следил за ним — взгляд прозрачный, но напряжённый. Готовый отступить. Готовый — если понадобится — спрятать клыки и когти.
— Ты знаешь, Володя, — протянул Афанасий лениво, но с улыбкой, — использовать бывшего императорского дива как бесплатного плотника… Это же как забивать гвозди микроскопом.
Владимир обернулся через плечо. Уголки его губ дрогнули — почти улыбка.
— Но микроскопу нравится, — ответил он. — А если микроскопу нравится, то почему бы и нет?
— Ох, Володя… — Афанасий хмыкнул. — Вот ты так скажешь... А все думают, что у дивов нет чувства юмора.
Владимир пожал плечами:
— Всё у нас есть…
Он вернулся к работе. Скрип ножовки… Мир был прост, честен и ясен — таким он становился только рядом с Афанасием. Здесь не надо было притворяться человеком, дисциплинированным следователем, примером для других дивов. Здесь он мог просто быть… существом, которое хочет, чтобы дом жил. Чтобы сад цвёл. Чтобы человеку рядом дышалось легче.
Но с каждой неделей Владимир видел то, что не хотел бы видеть.
Отец Афанасий всё чаще сидел. Он всё ещё вёл службы, но было понятно, что это ненадолго, и ему уже нашли замену. И ещё — запах. Очень слабый, но для него — яркий. Горький и приторный.
Опиаты.
Владимир остановил ножовку. Его ладони дрогнули — едва-едва, но заметно.
— Батюшка… — тихо. — Вы… приняли лекарство?
Афанасий, сидевший на скамье напротив, не открыл глаз. Только улыбнулся — устало, как человек, который давно уже всё решил.
— Принял, Володя. Принял. Доктор разрешил, когда боль сильная. И сегодня она… эх. Что-то я совсем замёрз. Пойдём-ка чаю выпьем. Есть у тебя время?
В маленьком кабинете в здании воскресной школы был электрический чайник и всё нужное для чаепития.
Отец Афанасий сел в кресло, укрылся пледом — его привычно знобило — и предоставил Владимиру возиться с чаем. Сквозь подступающую дрему думал о том, что скорая смерть похоже сделала его смелее. Позволил бы он себе так беспечно вести себя в обществе дива, будь он здоров?
Владимир заварил чай, достал из буфета вазочки с печеньем и конфетами. Потом медленно подошёл ближе к креслу.
— Ты что-то хотел? — спросил отец Афанасий.
— Не знаю. Наверное… да.
И Владимир сел — сначала рядом, на низкий деревянный ящик с инструментами. Сел осторожно, чтобы не потревожить ни тишину, ни тело священника, которое в последние недели стало хрупким, как подсохшая осенняя ветка.
А потом, не спеша, будто боясь получить окрик, он склонился ближе, сделал вдох — будто проверял, не возразят ли — и аккуратно положил голову Афанасию на колени.
Афанасий вздрогнул так резко, что кресло скрипнуло.
— Володя! — выдохнул он.
Но в этом восклицании было больше растерянного смеха, чем страха. Рука его даже дёрнулась — не зная, отнять её или, наоборот, положить на голову дива.
— Я знаю, — сразу сказал Владимир, не поднимая глаз, но чуя всё — и дрожь пальцев, и тёплое удивление, и стыд, и радость. — Люди так не делают. Человек, на чей биологический возраст я выгляжу, мужчина, следователь, так бы не сделал. Но я не человек.
— Ну, — Афанасий хмыкнул, — ты меня, конечно, застал врасплох.
— Я знаю, — повторил Владимир, уже спокойнее. — Просто… если бы я был котом, например, меня бы никто не прогнал. Кузя же спит у Гермеса Аркадьевича на коленях. Постоянно. И Гермес Аркадьевич только ворчит, но не гонит.
Афанасий засмеялся — настоящим, живым смехом, каким он смеялся раньше, до боли, до лекарств.
— Котам можно многое, — сказал он.
— Наверное, и Евдокия Лаврентьевна разрешила бы, — продолжил Владимир рассуждать. — Она строгая, но добрая. И Сергей Дмитриевич, если бы я вдруг решил. Но с ними… — он чуть повернул голову и посмотрел на Афанасия снизу вверх, — …я уже выстроил отношения. Сергей Дмитриевич воспринимает меня больше как старшего друга, наставника, Гермес Аркадьевич — как боевого товарища. Там «обнимашки», как говорит Вера Василисовна, не впишешь.
Афанасий тихо фыркнул.
— Да уж, представляю Гермеса Аркадьевича, если бы ты вдруг лёг ему на колени.
— Он гладил бы, — серьёзно кивнул Владимир. — Из вежливости. Но ему было бы неловко. С вами проще, — сказал он тихо. — Вы — священник. Вам положено принимать всякое. И тварь, и человека, и дива… ну и голову на коленях тоже. Наверное.
Афанасий снова рассмеялся.
— Наверное, положено, — согласился он. — Но я всё равно удивился.
— Я тоже удивился, — признался Владимир. — Что захотел.
Он замолчал — и тишина стала мягкой, как шерсть зверя.
Афанасий смотрел на него — на светлые пряди волос.
— Ладно, — сказал священник чуть хрипло. — Раз уж решил… лежи.
Владимир не двинулся. Только дышал ровно, спокойно.
— Спасибо, — едва слышно произнёс он.
Афанасий водил пальцами по его волосам — чуть неловко, как человек, который никогда не держал на коленях взрослого мужчину, да ещё и дива. И тут Владимир поднял голову — не отвёл, а просто повернул чуть, чтобы можно было говорить, не нарушая покоя.
— А вы скоро умрёте, — сказал он спокойно, ровно. — А значит… с вами надо контактировать особенно близко. Чтобы потом не жалеть об упущенном.
Он сказал это своей фирменной, железной честностью — той, что так часто принимали за язвительность.
Афанасий вздрогнул снова — теперь от слов. Рука его даже потянулась к кресту на груди.
— Володя… — прошептал он.
— Это правда, — продолжил Владимир, не замечая его растерянности. — Я чувствую. Запах болезни усиливается. Сегодня… сильнее, чем неделю назад.
Он сказал это мягко — насколько мог. И, чтобы не давить, снова опустил голову на колени Афанасия. Лёг так же естественно, как вода заполняет углубление.
Афанасий молчал. Его пальцы замерли у висков Владимира, потом несмело двинулись дальше — будто нужно было дотронуться, чтобы поверить.
— Ты не обязан… — наконец выговорил он. — Ни приходить, ни быть рядом. Ни… вот этого всего.
Владимир тихо фыркнул, очень по-волчьи:
— И когда вы умрёте, — снова сказал он просто, без попытки смягчить, — мне нужно будет знать, что я был рядом достаточно. Иначе будет больно.
Афанасий сглотнул. И только спустя минуту смог произнести:
— А мне… — он положил ладонь на Владимирову голову уже увереннее, почти отечески, — …мне очень радостно, что ты рядом сейчас.
Владимир улыбнулся — едва-едва, и Афанасий это почувствовал.
— Я знаю. И поэтому я здесь. Вы — первый мой человеческий друг, которого я сам себе завёл.
Владимир устроился поудобнее — всё так же у ног Афанасия, голову не поднимая. Холодное равнодушие в его голосе — как всегда, когда он говорил о деньгах или смерти — совсем не означало отсутствия чувств:
— Я могу содержать вашу семью, — начал он так буднично, что можно было подумать, он обсуждает расписание поездов. — На моё жалованье люди-следователи содержат по три–четыре рта. А мне… много не нужно.
Афанасий нахмурился — медленно, как человек, уверенный, что услышал неправильно.
— Володя… нет. Нет. Ты не должен. Это невозможно.
— Почему невозможно? — поднял глаза Владимир. — Я снимаю мансарду — она дешёвая. Есть можно в столовой Управления — еда там нормальная. Карамельки я люблю дешёвые. Одежду мне дарит Гермес Аркадьевич. Или форменную выдают.
Он перечислял ровным, ясным голосом, будто докладывал статистику.
— У меня каждый месяц остаётся достаточно денег. Я могу помогать вашей жене и детям. Это логично.
Афанасий откинулся в кресло и шумно выдохнул:
— Я против. Категорически! Это неправильно, Володя. Совершенно. Ты не должен тратить свои деньги на мою семью. Я запрещаю!
— Но вы будете мертвы, — сказал Владимир с безупречной прямотой. — Как вы помешаете мне тратить деньги на вашу семью?
Наступила тишина — такая, что слышно было, как ветка ударилась о стекло.
А потом Афанасий открыл рот, чтобы возмутиться, но…
— Володя! Так нельзя говорить! Это… это…
— Правда? — подсказал Владимир.
И Афанасий сник… А потом запрокинул голову и расхохотался. Громко, искренне, до слёз.
— Ты… ты невозможный! — выдохнул он, утирая глаза. — Боже милостивый, кто тебя так научил общаться?!
Владимир пожал плечами:
— По-разному. Но в основном — хорошие люди.
Афанасий снова засмеялся — мягче, с теплом, с любовью, какую испытывают к существу абсолютно искреннему.
— Володя… — сказал он наконец. — Ты милосерднее всех нас вместе взятых. Но, ради Бога, давай мы ещё поживём и подумаем, ладно?
Владимир задумался на секунду и кивнул:
— Хорошо. Но если вы умрёте — я всё равно сделаю, как решил. Колдун Афанасий не просил меня ставить свечи за упокой. И, наверное, был бы недоволен. Но я делаю…
— Господи… — Афанасий покачал головой. — Я умираю, а ты меня добиваешь.
И снова засмеялся — потому что с этим дивом иначе нельзя.
Прода от 24.11.2025, 11:05
Владимир позвонил среди дня — деловым, сухим, рабочим голосом сказал:
— Алексей Николаевич, у меня и Кузи имеются для вас важные сведения. Можете прибыть вечером в гости к Гермесу Аркадьевичу?
Алексей улыбнулся в трубку. В рабочее время у Владимира даже интонации стояли по стойке «смирно».
Вечером они с Верой подъехали к дому Гермеса — бывшему купеческому дому, небольшому, двухэтажному. Дом дышал уютом, теплом, чем-то почти семейным.
В гостиной их встретила красивая японка лет пятнадцати — белая рубашка, тёмно-синяя школьная юбка, прямые чёрные волосы до пояса. Она подняла голову, взглянула на Алексея — прищурилась, будто вспоминая.
— Ах… это мальчик Анастасии? Сколько лет уже? Двадцать?
— Двадцать четыре, — сказала Вера. — Приветствую.
Японка усмехнулась — тонко, лениво, как кошка, которая знает о вас то, что вы сами о себе забыли. Снова скользнула взглядом по Алексею сверху вниз.
— Говорят, у тебя великолепные щиты. А они ведь зависят от воли, да? Что ж… силы воли в тебе достаточно, это уж верно.
Алексей буквально почувствовал этот взгляд — холодный, скользящий. Он прошёлся по повязке на глазу, по неровной линии плеч, по трости, по левой ноге.
— Оружие у меня тоже неплохое, — сказал Алексей ровно.
Японка хищно приподняла уголок губ.
Алексею в виски внезапно ударила тяжёлая боль, в грудь — давящая, ошеломляющая. Будто кто-то сжал сердце ледяной рукой. Но он стоял.
В окно влетел полосатый комок ярости. Кузя вцепился японке в волосы и вместе с креслом свалил её на пол. От зверя шла волна страха и бешеной, панической злости.
Император Пустоши поднялся в ином обличье.
Школьная форма слезла с него, как старая шкура со змеи, сменившись чёрной, бесплотно-текучей хламидой. Он стал выше человеческого роста, чёрные волосы — или то, что их заменяло — струились вниз, ниже пояса. Глаза — тёмные, чужие, все три — смотрели только на Алексея.
Кузю он держал за горло легко, как пойманного воробья.
— Смотри-ка… не боится, — произнёс он мягко.
Холод в его голосе был почти нежным.
Алексей медленно выдохнул и ответил ему стихами монаха и поэта Сангэцу:
Наш мир — лишь призрак
Или мимолётный сон.
Не верь глазам,
Не верь своим чувствам,
Потому что мир —
Всего лишь иллюзия.
Император улыбнулся узкой прорезью рта.
— Очаровательно, — сказал он.
И отпустил Кузю.
Кот рухнул на пол, обернулся птицей, вылетел в окно — и через миг уже вбежал обратно в человеческом обличье, одетый как попало.
Вера только теперь пришла в себя. Тихо втянула воздух и побледнела — так, что Алексей мельком подумал: если бы не Кузя, она бы сейчас уже лежала на полу.
Но Кузя, герой поневоле, возник рядом с ней словно из воздуха, с протянутым стаканом воды.
