Чтобы никто не мог связать. Чтобы запахи, следы — всё разное. Чтобы сами боги запутались, если б внезапно решили нагрянуть!
Он ткнул ногтем в фотографию Николая, где шахматная пешка-лебедь угрожающе нависала над ладьёй.
— А этот наш… Лебединый придурок, он что делает? Тоже путает следы! Смерть — на людях, через пару дней после — продолжает он, а истинное… ну… съедение в другом месте. Поэтому в квартире фон ровный. Он там как человек живёт. Минимум силы тратит. А может, у него и амулет какой имеется, а, Гермес Аркадьевич?
Кузя запрыгал на месте, довольный тем, как всё складывается:
— Ну не гений ли?! Дебильный, но гений! У него энергии уходит дофига, если он часто в воде сидит. Вот вы и думаете, что он обычный зверодив. Ха!
Александр, увлечённый рассматриванием фотографии с шахматной фигурой в виде него самого, встрепенулся. До этого он полулёжа в кресле, с таким видом, будто мир существует исключительно для того, чтобы слегка его развлекать. Любовался собой и лениво вращал в пальцах шариковую ручку.
— Так давайте его Кузя и поглотит. Он у нас самый слабый — ему полезно. Память прочтёт, всё узнаем без догадок. Может, и уровень повысит… дорастет наконец до Владимира или хотя бы станет ему ровней.
Он чуть улыбнулся.
— И в суде выступит. Сплошная выгода.
Тишина опустилась мгновенно.
Кузя медленно, очень медленно повернулся к Александру.
В глазах — не страх. Даже не возмущение. А чистая, щемящая жалость.
— Ты… — он сглотнул, — ты серьёзно?
Съесть его?
Он посмотрел на свои ладони, будто там лежало что-то живое и дрожащее.
— Он ведь… красивый, — тихо сказал он. — И несчастный. И гордый. Он же не виноват, что его так вывернули. Он… как я когда-то. Только без шанса сказать «не хочу». Это я хитрый как кот, всегда на четыре лапы приземлюсь, а у него птичьи мозги, что с него взять? — Он поднял глаза. — Мне жаль его. Я не могу. Не смогу. Он же… живой.
Владимир кивнул чуть заметно — не утешая, а подтверждая.
— Я тоже не стану его есть, — сказал он спокойно. — Тут дело не в силе и не в пользе. Он жертва. Составлять из него доказательство — это уже не следствие. Это жестокость.
Алексей тихо хмыкнул, разглядывая Александра.
— Рискуете провалить собеседование, Александр.
— Ты предлагаешь просто… «дешёвый путь». Но он — не убийца. Он — инструмент убийцы.
Александр развёл руками, будто они придираются к очевидному:
— Я предложил практичное решение. Быстрое. Рабочее. А что? Я тоже на собеседовании?
Он лукаво склонил голову и взглянул на Алексея.
— Конечно. Уже давно собеседования двусторонние, знаете ли, … Не думаю, что за забором поместья Авериных стоит толпа желающих привязать вам к себе.
Александр кинул быстрый взгляд на Гермеса Аркадьевича.
— Бесчеловечно, — буркнул Аверин. — Впрочем, чего от тебя ждать.
Кузя вмешался снова, торопливо, будто боялся, что его неправильно поймут:
— Я не боюсь его. Он же лебедь, а не волк. Он не сделает мне ничего плохого. Я просто… я не могу так. Он… он хороший. По-своему. Он нам не враг. Он даже…
Кузя тихо выдохнул.
— Он намекает, как может. Ну птичьи у него мозги!
Александр лениво вскинул бровь:
— Ты начинаешь проявлять странно много сострадания.
— Потому что я знаю, каково это — быть использованным, — ответил тот жёстче, чем обычно. — Я знаю, каково это — не принадлежать себе. И я не стану делать ему больно. Даже если это удобно.
И буркнул:
— Не умей я сострадать, где бы сейчас был ты?
Слова легли плотной тишиной. Алексей потянулся к разуму Владимира. Чего ты боишься?
И получил ответ.
"Я боюсь что мой ... Что отец Афанасий будет следующим в Владимир раскрыл досье так, будто выворачивал наружу сердце. Алексей чувствовал, что он будто боится чего-то.
Девять дел. Девять тонких папок. Девять молодых мужчин, ушедших слишком рано.
Алексей едва заметно вздрогнул: наверху лежало дело несчастного поэта с водянкой.
Владимир тихо произнёс:
— Остальные восемь… вот.
Он раскладывал дела по столу, как карты в гадании. Каждый — судьба.
Николай Арсеньевич Новиков — 29 лет
Профессия: радиоэлектронщик
Диагноз: рак желудка с метастазами.
Жил один, пил чёрный чай литрами, вырезал фигурки до мозолей. Коллекционеры обожали его кривоватые, но живые шахматы.
Василий Ярославович Клепиков — 25 лет
Профессия: инженер-программист
Диагноз: аутоиммунный васкулит
Василий Маркович Редкоус — 27 лет
Профессия: столяр
Диагноз: костная дистрофия
Василий Олегович Переяславцев — 28 лет
Профессия: ветеринар
Диагноз: почечная недостаточность
Василий Денисович Туравин — 29 лет
Профессия: фельдшер «скорой»
Диагноз: лейкоз
Василий Михайлович Сребренников — 30 лет
Профессия: звукорежиссёр
Диагноз: опухоль мозжечка
Василий Леонидович Звягин — 31 год
Профессия: архитектор
Диагноз: мышечная дистрофия
Василий Артёмович Кудинов — 32 года
Профессия: машинист электропоезда
Диагноз: кардиомиопатия
Василий Илларионович Перевозчиков — 35 лет
Профессия: на пенсии по инвалидности, имел колдовские способности
Диагноз: гемофилия
Алексей взял одно дело, стал рассматривать приложенные к отчёту о квартире фотографии.
На фото квартира: маленькая, аккуратная, заваленная деревяшками, стружками, недоделанными фигурками. Запах смолы и опилок будто просочился через глянец снимка.
На шахматной доске две фигурки рядом, как сцена преступления: белая пешка в виде зверодива-лебедя — вытянутая шея, и чёрная ладья — человек, грубоватая, но живая.
И Аверин вдруг тихо хмыкнул:
— Ох ты ж, что я вижу…
Он наклонился, ткнув пальцем в угол стола на фото. Там стояла фигурка чёрного короля — резкого, вытянутого, с длинными чёрными волосами и тремя глазами.
Портрет. Точный. Узнаваемый до мурашек.
Император Пустоши Александр, стоящий рядом, замер.
Словно кто-то снял с него маску хладнокровия и позволил эмоции прорваться наружу.
— У него есть наследники? — промолвил он почти шёпотом, но с такой жадной, живой радостью, что у Владимира брови взлетели. — Я бы… я бы выкупил этот шахматный набор за любые деньги. Любые.
— За мои? — фыркнул Аверин, откидываясь в кресле. — Формально я же несу все расходы на тебя, — добавил он с тем ледяным сарказмом, что способен заморозить воду в стакане.
Александр даже не моргнул, глядя на фото своего резного двойника:
— Можно и за ваши, Гермес.
Владимир выдохнул:
— М-да… Ну конечно. Каждый так или иначе упоминал лебедя в последние дни. Причём так, чтобы об этом обязательно вспомнили свидетели, когда их будут опрашивать.
Картины, файлы, стихи… Каждый что-то оставлял.
Кузя вспорхнул с подоконника, сел на край стола — прямо между делами — и мотнул головой так резко, что зазвенели его многочисленные цепочки и серёжки.
— Этот Лоэнгрин… — начал он, разрезая воздух, будто собирался швырнуть в центр комнаты громкий смысл. — Он же совсем дебил, но при этом обалденно умный, понимаете? Прям как я… когда меня Сомов… ну вы знаете, когда он заставлял меня убивать.
Он оглядел всех по очереди.
— Смотрите, — продолжал, увлекаясь всё больше, — я ведь тогда тоже… жертв Сомова… я их сжирал в одном месте, а смерть изображал в другом. Чтобы никто не мог связать. Чтобы запахи, следы — всё разное. Чтобы сами боги запутались, если б внезапно решили нагрянуть!
Он ткнул ногтем в фотографию Николая, где шахматная пешка-лебедь угрожающе нависала над ладьёй.
— А этот наш… Лебединый придурок, он что делает? Тоже путает следы! Смерть — на людях, через пару дней после — продолжает он, а истинное… ну… съедение в другом месте. Поэтому в квартире фон ровный. Он там как человек живёт. Минимум силы тратит. А может, у него и амулет какой имеется, а, Гермес Аркадьевич?
Кузя запрыгал на месте, довольный тем, как всё складывается:
— Ну не гений ли?! Дебильный, но гений! У него энергии уходит дофига, если он часто в воде сидит. Вот вы и думаете, что он обычный зверодив. Ха!
Александр, увлечённый рассматриванием фотографии с шахматной фигурой в виде него самого, встрепенулся. До этого он полулёжа в кресле, с таким видом, будто мир существует исключительно для того, чтобы слегка его развлекать. Любовался собой и лениво вращал в пальцах шариковую ручку.
— Так давайте его Кузя и поглотит. Он у нас самый слабый — ему полезно. Память прочтёт, всё узнаем без догадок. Может, и уровень повысит… дорастет наконец до Владимира или хотя бы станет ему ровней.
Он чуть улыбнулся.
— И в суде выступит. Сплошная выгода.
Тишина опустилась мгновенно.
Кузя медленно, очень медленно повернулся к Александру.
В глазах — не страх. Даже не возмущение. А чистая, щемящая жалость.
— Ты… — он сглотнул, — ты серьёзно?
Съесть его?
Он посмотрел на свои ладони, будто там лежало что-то живое и дрожащее.
— Он ведь… красивый, — тихо сказал он. — И несчастный. И гордый. Он же не виноват, что его так вывернули. Он… как я когда-то. Только без шанса сказать «не хочу». Это я хитрый как кот, всегда на четыре лапы приземлюсь, а у него птичьи мозги, что с него взять? — Он поднял глаза. — Мне жаль его. Я не могу. Не смогу. Он же… живой.
Владимир кивнул чуть заметно — не утешая, а подтверждая.
— Я тоже не стану его есть, — сказал он спокойно. — Тут дело не в силе и не в пользе. Он жертва. Составлять из него доказательство — это уже не следствие. Это жестокость.
Алексей тихо хмыкнул, разглядывая Александра.
— Рискуете провалить собеседование, Александр.
— Ты предлагаешь просто… «дешёвый путь». Но он — не убийца. Он — инструмент убийцы.
Александр развёл руками, будто они придираются к очевидному:
— Я предложил практичное решение. Быстрое. Рабочее. А что? Я тоже на собеседовании?
Он лукаво склонил голову и взглянул на Алексея.
— Конечно. Уже давно собеседования двусторонние, знаете ли, … Не думаю, что за забором поместья Авериных стоит толпа желающих привязать вам к себе.
Александр кинул быстрый взгляд на Гермеса Аркадьевича.
— Бесчеловечно, — буркнул Аверин. — Впрочем, чего от тебя ждать.
Кузя вмешался снова, торопливо, будто боялся, что его неправильно поймут:
— Я не боюсь его. Он же лебедь, а не волк. Он не сделает мне ничего плохого. Я просто… я не могу так. Он… он хороший. По-своему. Он нам не враг. Он даже…
Кузя тихо выдохнул.
— Он намекает, как может. Ну птичьи у него мозги!
Александр лениво вскинул бровь:
— Ты начинаешь проявлять странно много сострадания.
— Потому что я знаю, каково это — быть использованным, — ответил тот жёстче, чем обычно. — Я знаю, каково это — не принадлежать себе. И я не стану делать ему больно. Даже если это удобно.
И буркнул:
— Не умей я сострадать, где бы сейчас был ты?
Слова легли плотной тишиной. Алексей потянулся к разуму Владимира. Чего ты боишься?
И получил ответ.
"Я боюсь что мой ... Что отец Афанасий будет следующим в этом списке".
Страх Владимира всё для Алексея решил.
Он подался вперёд, опёрся ладонями о стол. В его голосе не было бравады — только ровная, практичная ясность:
— Я идеальная наживка.
Он произнёс это так буднично, будто предлагал помощь в выносе мусора.
Все замолчали.
— Меня никто там не знает, — продолжил он спокойно. — В Питере я бывал только в поместье Авериных и в «Дивном месте». На публике меня не видели. Да, Лоэнгрин сам ко мне обратился, но не думаю, что он меня сдаст. Реабилитацию я проходил в Омске и Москве — местные врачи меня в лицо не узнают.
У Веры дрогнули руки.
— Нет. — Она сказала это сразу, жёстко, без секунды колебания. — Даже не начинай.
Кузя подскочил, словно его током ударило:
— Алёша, ты вообще рехнулся?! — он захлопнул рот, махнул рукой, — Короче, нет!
Владимир сидел неподвижно, но пальцы сжались так, что побелели костяшки.
— Алексей Николаевич, — произнёс он тихо, — это не способ. Это риск, который не оправдывает себя.
Видно было, что он уже раскаивается в своей секундной слабости, в том, что признался в своём страхе.
Вера подхватила, уже почти шипя:
— И перестань говорить так, словно речь о походе за хлебом!
Алексей открыл было рот, но язык свело судорогой, буквы перепутались, и все, конечно, вежливо ждали, пока он совладает с собой... Как хорошо, что русская и португальская колдовские традиции не использовали вербальных элементов. Тогда бы Алексею не видать своих честных троек по практике, как своих ушей...
Ему дали успокоиться, взять себя в руки, выпить воды.
— Как бы это смешно ни звучало, — сказал он наконец, — но если я сижу или у меня есть опора, я довольно грозная сила...
Вера погладила его по руке.
— В этом никто не сомневается, но...
Двое в комнате смотрели на него иначе.
Граф Аверин приподнял бровь — как человек, которому предложили неожиданный, но изящный ход в партии. Любопытство в глазах блеснуло холодным, расчётливым светом.
Александр же…
Он склонил голову набок, будто разглядывал редкий артефакт.
— Интересно, — протянул он, почти мурлыча. — Ты сам предлагаешь стать приманкой?
Он лениво вытянул ноги.
— Смелость или судьба, Алексей?
Алексей усмехнулся, чуть дёрнув плечами.
— Просто всё сходится. Я слишком удобен. Слишком вовремя оказался рядом. Если уж провидение что-то подсовывает — грех не использовать.
— Провидение, — проворчала Вера.
— Вот именно, судьба — лучший друг сыщика. — Алексей тихо улыбнулся. — Привела же она ко мне Басю, а через него и вас, Гермес Аркадьевич. А потом и всех вас...
И чем больше Вера кипела, чем сильнее Владимир стискивал зубы, чем громче Кузя возмущался, тем с большим интересом смотрел на Алексея Александр.
— А если его буду страховать я? — Александр произнёс это почти буднично — так спокойно, что мороз пробежал по коже.
Кусок колбасы, который Кузя держал в руке, выпал, ударился о пол, и
Кузя следил за ним трагическим взглядом.
Потом резко вскинул голову:
— Что?!
Александр вздохнул, приложил ладонь ко лбу, как человек, чьи слова вдруг поняли неправильно.
— Только не надо изображать тут сцену из конца «Ревизора», — пробурчал он, устало щурясь. — Обещаю никого не жрать, не сносить крышу, не ослеплять сиянием своего непереносимого величия.
Он сделал лёгкий жест рукой.
— В конце концов, я же див главы Управления. Хоть раз должен… ну… — он пошевелил пальцами, будто собираясь поймать невидимую мысль, — поучаствовать в чём-то таком. В расследовании, например.
Граф Аверин ухмыльнулся.
— Прецедент, надо признать. Исторический момент.
Кузя, забыв о колбасе, уже закипал:
— Да ты… да вы все!..
— Сядь, — тихо попросил Владимир.
Это подействовало. Кузя плюхнулся на стул, глядя на императора Пустоши так, будто тот предложил Алексею покормить крокодила собой.
Алексей, напротив, наклонился вперёд.
Он смотрел на Александра внимательно, открыто, без страха — так смотрят только те, кто привык видеть в чуде не угрозу, а закономерность.
Он видел: в этом предложении есть что-то ещё.
Что-то тёмное, древнее, упрятанное глубоко — как сетка трещин подо льдом.
— Смотри на меня, Александр, — сказал он негромко. — Один вопрос.
Он ткнул ногтем в фотографию Николая, где шахматная пешка-лебедь угрожающе нависала над ладьёй.
— А этот наш… Лебединый придурок, он что делает? Тоже путает следы! Смерть — на людях, через пару дней после — продолжает он, а истинное… ну… съедение в другом месте. Поэтому в квартире фон ровный. Он там как человек живёт. Минимум силы тратит. А может, у него и амулет какой имеется, а, Гермес Аркадьевич?
Кузя запрыгал на месте, довольный тем, как всё складывается:
— Ну не гений ли?! Дебильный, но гений! У него энергии уходит дофига, если он часто в воде сидит. Вот вы и думаете, что он обычный зверодив. Ха!
Александр, увлечённый рассматриванием фотографии с шахматной фигурой в виде него самого, встрепенулся. До этого он полулёжа в кресле, с таким видом, будто мир существует исключительно для того, чтобы слегка его развлекать. Любовался собой и лениво вращал в пальцах шариковую ручку.
— Так давайте его Кузя и поглотит. Он у нас самый слабый — ему полезно. Память прочтёт, всё узнаем без догадок. Может, и уровень повысит… дорастет наконец до Владимира или хотя бы станет ему ровней.
Он чуть улыбнулся.
— И в суде выступит. Сплошная выгода.
Тишина опустилась мгновенно.
Кузя медленно, очень медленно повернулся к Александру.
В глазах — не страх. Даже не возмущение. А чистая, щемящая жалость.
— Ты… — он сглотнул, — ты серьёзно?
Съесть его?
Он посмотрел на свои ладони, будто там лежало что-то живое и дрожащее.
— Он ведь… красивый, — тихо сказал он. — И несчастный. И гордый. Он же не виноват, что его так вывернули. Он… как я когда-то. Только без шанса сказать «не хочу». Это я хитрый как кот, всегда на четыре лапы приземлюсь, а у него птичьи мозги, что с него взять? — Он поднял глаза. — Мне жаль его. Я не могу. Не смогу. Он же… живой.
Владимир кивнул чуть заметно — не утешая, а подтверждая.
— Я тоже не стану его есть, — сказал он спокойно. — Тут дело не в силе и не в пользе. Он жертва. Составлять из него доказательство — это уже не следствие. Это жестокость.
Алексей тихо хмыкнул, разглядывая Александра.
— Рискуете провалить собеседование, Александр.
— Ты предлагаешь просто… «дешёвый путь». Но он — не убийца. Он — инструмент убийцы.
Александр развёл руками, будто они придираются к очевидному:
— Я предложил практичное решение. Быстрое. Рабочее. А что? Я тоже на собеседовании?
Он лукаво склонил голову и взглянул на Алексея.
— Конечно. Уже давно собеседования двусторонние, знаете ли, … Не думаю, что за забором поместья Авериных стоит толпа желающих привязать вам к себе.
Александр кинул быстрый взгляд на Гермеса Аркадьевича.
— Бесчеловечно, — буркнул Аверин. — Впрочем, чего от тебя ждать.
Кузя вмешался снова, торопливо, будто боялся, что его неправильно поймут:
— Я не боюсь его. Он же лебедь, а не волк. Он не сделает мне ничего плохого. Я просто… я не могу так. Он… он хороший. По-своему. Он нам не враг. Он даже…
Кузя тихо выдохнул.
— Он намекает, как может. Ну птичьи у него мозги!
Александр лениво вскинул бровь:
— Ты начинаешь проявлять странно много сострадания.
— Потому что я знаю, каково это — быть использованным, — ответил тот жёстче, чем обычно. — Я знаю, каково это — не принадлежать себе. И я не стану делать ему больно. Даже если это удобно.
И буркнул:
— Не умей я сострадать, где бы сейчас был ты?
Слова легли плотной тишиной. Алексей потянулся к разуму Владимира. Чего ты боишься?
И получил ответ.
"Я боюсь что мой ... Что отец Афанасий будет следующим в Владимир раскрыл досье так, будто выворачивал наружу сердце. Алексей чувствовал, что он будто боится чего-то.
Девять дел. Девять тонких папок. Девять молодых мужчин, ушедших слишком рано.
Алексей едва заметно вздрогнул: наверху лежало дело несчастного поэта с водянкой.
Владимир тихо произнёс:
— Остальные восемь… вот.
Он раскладывал дела по столу, как карты в гадании. Каждый — судьба.
Николай Арсеньевич Новиков — 29 лет
Профессия: радиоэлектронщик
Диагноз: рак желудка с метастазами.
Жил один, пил чёрный чай литрами, вырезал фигурки до мозолей. Коллекционеры обожали его кривоватые, но живые шахматы.
Василий Ярославович Клепиков — 25 лет
Профессия: инженер-программист
Диагноз: аутоиммунный васкулит
Василий Маркович Редкоус — 27 лет
Профессия: столяр
Диагноз: костная дистрофия
Василий Олегович Переяславцев — 28 лет
Профессия: ветеринар
Диагноз: почечная недостаточность
Василий Денисович Туравин — 29 лет
Профессия: фельдшер «скорой»
Диагноз: лейкоз
Василий Михайлович Сребренников — 30 лет
Профессия: звукорежиссёр
Диагноз: опухоль мозжечка
Василий Леонидович Звягин — 31 год
Профессия: архитектор
Диагноз: мышечная дистрофия
Василий Артёмович Кудинов — 32 года
Профессия: машинист электропоезда
Диагноз: кардиомиопатия
Василий Илларионович Перевозчиков — 35 лет
Профессия: на пенсии по инвалидности, имел колдовские способности
Диагноз: гемофилия
Алексей взял одно дело, стал рассматривать приложенные к отчёту о квартире фотографии.
На фото квартира: маленькая, аккуратная, заваленная деревяшками, стружками, недоделанными фигурками. Запах смолы и опилок будто просочился через глянец снимка.
На шахматной доске две фигурки рядом, как сцена преступления: белая пешка в виде зверодива-лебедя — вытянутая шея, и чёрная ладья — человек, грубоватая, но живая.
И Аверин вдруг тихо хмыкнул:
— Ох ты ж, что я вижу…
Он наклонился, ткнув пальцем в угол стола на фото. Там стояла фигурка чёрного короля — резкого, вытянутого, с длинными чёрными волосами и тремя глазами.
Портрет. Точный. Узнаваемый до мурашек.
Император Пустоши Александр, стоящий рядом, замер.
Словно кто-то снял с него маску хладнокровия и позволил эмоции прорваться наружу.
— У него есть наследники? — промолвил он почти шёпотом, но с такой жадной, живой радостью, что у Владимира брови взлетели. — Я бы… я бы выкупил этот шахматный набор за любые деньги. Любые.
— За мои? — фыркнул Аверин, откидываясь в кресле. — Формально я же несу все расходы на тебя, — добавил он с тем ледяным сарказмом, что способен заморозить воду в стакане.
Александр даже не моргнул, глядя на фото своего резного двойника:
— Можно и за ваши, Гермес.
Владимир выдохнул:
— М-да… Ну конечно. Каждый так или иначе упоминал лебедя в последние дни. Причём так, чтобы об этом обязательно вспомнили свидетели, когда их будут опрашивать.
Картины, файлы, стихи… Каждый что-то оставлял.
Кузя вспорхнул с подоконника, сел на край стола — прямо между делами — и мотнул головой так резко, что зазвенели его многочисленные цепочки и серёжки.
— Этот Лоэнгрин… — начал он, разрезая воздух, будто собирался швырнуть в центр комнаты громкий смысл. — Он же совсем дебил, но при этом обалденно умный, понимаете? Прям как я… когда меня Сомов… ну вы знаете, когда он заставлял меня убивать.
Он оглядел всех по очереди.
— Смотрите, — продолжал, увлекаясь всё больше, — я ведь тогда тоже… жертв Сомова… я их сжирал в одном месте, а смерть изображал в другом. Чтобы никто не мог связать. Чтобы запахи, следы — всё разное. Чтобы сами боги запутались, если б внезапно решили нагрянуть!
Он ткнул ногтем в фотографию Николая, где шахматная пешка-лебедь угрожающе нависала над ладьёй.
— А этот наш… Лебединый придурок, он что делает? Тоже путает следы! Смерть — на людях, через пару дней после — продолжает он, а истинное… ну… съедение в другом месте. Поэтому в квартире фон ровный. Он там как человек живёт. Минимум силы тратит. А может, у него и амулет какой имеется, а, Гермес Аркадьевич?
Кузя запрыгал на месте, довольный тем, как всё складывается:
— Ну не гений ли?! Дебильный, но гений! У него энергии уходит дофига, если он часто в воде сидит. Вот вы и думаете, что он обычный зверодив. Ха!
Александр, увлечённый рассматриванием фотографии с шахматной фигурой в виде него самого, встрепенулся. До этого он полулёжа в кресле, с таким видом, будто мир существует исключительно для того, чтобы слегка его развлекать. Любовался собой и лениво вращал в пальцах шариковую ручку.
— Так давайте его Кузя и поглотит. Он у нас самый слабый — ему полезно. Память прочтёт, всё узнаем без догадок. Может, и уровень повысит… дорастет наконец до Владимира или хотя бы станет ему ровней.
Он чуть улыбнулся.
— И в суде выступит. Сплошная выгода.
Тишина опустилась мгновенно.
Кузя медленно, очень медленно повернулся к Александру.
В глазах — не страх. Даже не возмущение. А чистая, щемящая жалость.
— Ты… — он сглотнул, — ты серьёзно?
Съесть его?
Он посмотрел на свои ладони, будто там лежало что-то живое и дрожащее.
— Он ведь… красивый, — тихо сказал он. — И несчастный. И гордый. Он же не виноват, что его так вывернули. Он… как я когда-то. Только без шанса сказать «не хочу». Это я хитрый как кот, всегда на четыре лапы приземлюсь, а у него птичьи мозги, что с него взять? — Он поднял глаза. — Мне жаль его. Я не могу. Не смогу. Он же… живой.
Владимир кивнул чуть заметно — не утешая, а подтверждая.
— Я тоже не стану его есть, — сказал он спокойно. — Тут дело не в силе и не в пользе. Он жертва. Составлять из него доказательство — это уже не следствие. Это жестокость.
Алексей тихо хмыкнул, разглядывая Александра.
— Рискуете провалить собеседование, Александр.
— Ты предлагаешь просто… «дешёвый путь». Но он — не убийца. Он — инструмент убийцы.
Александр развёл руками, будто они придираются к очевидному:
— Я предложил практичное решение. Быстрое. Рабочее. А что? Я тоже на собеседовании?
Он лукаво склонил голову и взглянул на Алексея.
— Конечно. Уже давно собеседования двусторонние, знаете ли, … Не думаю, что за забором поместья Авериных стоит толпа желающих привязать вам к себе.
Александр кинул быстрый взгляд на Гермеса Аркадьевича.
— Бесчеловечно, — буркнул Аверин. — Впрочем, чего от тебя ждать.
Кузя вмешался снова, торопливо, будто боялся, что его неправильно поймут:
— Я не боюсь его. Он же лебедь, а не волк. Он не сделает мне ничего плохого. Я просто… я не могу так. Он… он хороший. По-своему. Он нам не враг. Он даже…
Кузя тихо выдохнул.
— Он намекает, как может. Ну птичьи у него мозги!
Александр лениво вскинул бровь:
— Ты начинаешь проявлять странно много сострадания.
— Потому что я знаю, каково это — быть использованным, — ответил тот жёстче, чем обычно. — Я знаю, каково это — не принадлежать себе. И я не стану делать ему больно. Даже если это удобно.
И буркнул:
— Не умей я сострадать, где бы сейчас был ты?
Слова легли плотной тишиной. Алексей потянулся к разуму Владимира. Чего ты боишься?
И получил ответ.
"Я боюсь что мой ... Что отец Афанасий будет следующим в этом списке".
Прода от 30.11.2025, 09:05
Страх Владимира всё для Алексея решил.
Он подался вперёд, опёрся ладонями о стол. В его голосе не было бравады — только ровная, практичная ясность:
— Я идеальная наживка.
Он произнёс это так буднично, будто предлагал помощь в выносе мусора.
Все замолчали.
— Меня никто там не знает, — продолжил он спокойно. — В Питере я бывал только в поместье Авериных и в «Дивном месте». На публике меня не видели. Да, Лоэнгрин сам ко мне обратился, но не думаю, что он меня сдаст. Реабилитацию я проходил в Омске и Москве — местные врачи меня в лицо не узнают.
У Веры дрогнули руки.
— Нет. — Она сказала это сразу, жёстко, без секунды колебания. — Даже не начинай.
Кузя подскочил, словно его током ударило:
— Алёша, ты вообще рехнулся?! — он захлопнул рот, махнул рукой, — Короче, нет!
Владимир сидел неподвижно, но пальцы сжались так, что побелели костяшки.
— Алексей Николаевич, — произнёс он тихо, — это не способ. Это риск, который не оправдывает себя.
Видно было, что он уже раскаивается в своей секундной слабости, в том, что признался в своём страхе.
Вера подхватила, уже почти шипя:
— И перестань говорить так, словно речь о походе за хлебом!
Алексей открыл было рот, но язык свело судорогой, буквы перепутались, и все, конечно, вежливо ждали, пока он совладает с собой... Как хорошо, что русская и португальская колдовские традиции не использовали вербальных элементов. Тогда бы Алексею не видать своих честных троек по практике, как своих ушей...
Ему дали успокоиться, взять себя в руки, выпить воды.
— Как бы это смешно ни звучало, — сказал он наконец, — но если я сижу или у меня есть опора, я довольно грозная сила...
Вера погладила его по руке.
— В этом никто не сомневается, но...
Двое в комнате смотрели на него иначе.
Граф Аверин приподнял бровь — как человек, которому предложили неожиданный, но изящный ход в партии. Любопытство в глазах блеснуло холодным, расчётливым светом.
Александр же…
Он склонил голову набок, будто разглядывал редкий артефакт.
— Интересно, — протянул он, почти мурлыча. — Ты сам предлагаешь стать приманкой?
Он лениво вытянул ноги.
— Смелость или судьба, Алексей?
Алексей усмехнулся, чуть дёрнув плечами.
— Просто всё сходится. Я слишком удобен. Слишком вовремя оказался рядом. Если уж провидение что-то подсовывает — грех не использовать.
— Провидение, — проворчала Вера.
— Вот именно, судьба — лучший друг сыщика. — Алексей тихо улыбнулся. — Привела же она ко мне Басю, а через него и вас, Гермес Аркадьевич. А потом и всех вас...
И чем больше Вера кипела, чем сильнее Владимир стискивал зубы, чем громче Кузя возмущался, тем с большим интересом смотрел на Алексея Александр.
— А если его буду страховать я? — Александр произнёс это почти буднично — так спокойно, что мороз пробежал по коже.
Кусок колбасы, который Кузя держал в руке, выпал, ударился о пол, и
Кузя следил за ним трагическим взглядом.
Потом резко вскинул голову:
— Что?!
Александр вздохнул, приложил ладонь ко лбу, как человек, чьи слова вдруг поняли неправильно.
— Только не надо изображать тут сцену из конца «Ревизора», — пробурчал он, устало щурясь. — Обещаю никого не жрать, не сносить крышу, не ослеплять сиянием своего непереносимого величия.
Он сделал лёгкий жест рукой.
— В конце концов, я же див главы Управления. Хоть раз должен… ну… — он пошевелил пальцами, будто собираясь поймать невидимую мысль, — поучаствовать в чём-то таком. В расследовании, например.
Граф Аверин ухмыльнулся.
— Прецедент, надо признать. Исторический момент.
Кузя, забыв о колбасе, уже закипал:
— Да ты… да вы все!..
— Сядь, — тихо попросил Владимир.
Это подействовало. Кузя плюхнулся на стул, глядя на императора Пустоши так, будто тот предложил Алексею покормить крокодила собой.
Алексей, напротив, наклонился вперёд.
Он смотрел на Александра внимательно, открыто, без страха — так смотрят только те, кто привык видеть в чуде не угрозу, а закономерность.
Он видел: в этом предложении есть что-то ещё.
Что-то тёмное, древнее, упрятанное глубоко — как сетка трещин подо льдом.
— Смотри на меня, Александр, — сказал он негромко. — Один вопрос.
