- Мама очень хотела, чтоб моё будущее было устроено. Я училась на международном праве в МГИМО, очень престижный институт. Мне было ужасно скучно. Когда мама умерла, я поняла, что живу какую-то придуманную жизнь. Чужую. Хорошо, что мне не пришлось стать женой осетина и родить ему семь сыновей и синеглазую дочку, как мечтал папа, или плохим юристом... В общем, я начала жить весело и зловеще. Учёбу бросила, год тусила с реконструкторами, а потом на концерте «Мельницы» - это группа такая, познакомилась с девчонкой, которая изучала мёртвые языки. И я поняла, что мне всегда не хватало именно этого, и у меня были все возможности. Заперла московскую квартиру и умотала изучать древних кельтов в Саул Мор Остейг, благо средства позволяли и виза была. Только знаешь, мне совсем не жалко, что родители в меня впихивали музыку, танцы, языки и прочее. У меня совсем не было времени на всякие глупости вроде клубов, где в ходу экстази. Как прививка.
-А на кого бросила бизнес?
-Какой бизнес? Была рента, мне и маме хватало и ещё оставалось. Кто ожидал, что я выкину такой фортель?
-Ангелочек, как же можно быть такой беспечной? Хотя бы телохранителя наняла! Ты же была почти принцессой, я так понял?
-Отец меня так называл, - улыбнулась Зарина. - Но монархия это не банкеты, костюмы и парады. Это честь и служение. Наверное, я для этого слишком своенравна, хотя моему отцу никто в нашем доме не смел перечить. Даже я.
-Осетин - это такой русский бизнес?
-Фу! Ужас какой! Осетины — это кавказский народ. Среди осетинов больше всего героев Советского Союза на душу населения, между прочим. Папа был осетин, причем наша фамилия принадлежит к древнему почтенному семейству. Я Зарина Левановна Хетагурова. Самый знаменитый осетинский поэт — мой дальний родственник. В честь него университет назван.
-Ну и что?
-А то, что я получила определённое воспитание. Я всегда знала коридор между «принято» и «не принято». Обычаи у осетинов стоят на трёх китах: крепкой семье, почитании старших и понимании своего долга.
-Последнее — это о чём? - Хэл нахмурился.
-Это о том, что при любых житейских обстоятельствах мужчина должен вести себя, как подобает мужчине, а женщина — оставаться женщиной. Мужчина никогда не ударит ни женщину, ни ребёнка. Женщин вообще нельзя обижать. Чтоб прекратить уличную драку, женщине достаточно бросить между бойцами платок. Но на людях ни один осетин не уделит жене никакого внимания, никогда не возьмёт на руки ребёнка. И посуду мыть не станет. Ему это не придёт в голову. Если осетин обижается на другого, он ему говорит: «Почему ты решил, что ты больше мужчина, чем я?»
-Понятно, у кого длиннее, не мерятся? Обыкновенный сексизм. И тебе правда это нравится?
-В зеркало посмотри! - фыркнула Зарина.
-Вообще, вы, русские, такие разнообразные, что голова кругом идёт.
-Генри, кому я всё это рассказывала? Ты прикидываешься? Русские и осетины — это два разных народа. Следи за пальцами: два, понимаешь? Не один! Разные обычаи, разные правила, разные принципы. Мы не хотим быть одинаковыми, относись к этому с уважением. Что непонятно?
-Непонятно, как девчонка может сидеть рядом с почти голым парнем, который по ней с ума сходит, и рассуждать о странах и народах, которых здесь нет. Очень полезно, знаешь ли. И своевременно.
-Я тебя сейчас как стукну!
-А получится?
Борьба длилась не дольше секунды — Хэл поймал девушку за запястья. Их лица были настолько близко, что дыхание сливалось. И тут Зарина осторожно поцеловала его в губы.
-Мне показалось? Это что сейчас было?
-Не показалось.
-Ты понимаешь, чем это закончится? Ты правда этого хочешь?
-Хочу запомнить тебя живым.
-Я умирать не собираюсь.
-А кто собирается?
Хэл не слушал. Он теребил неподатливый замок молнии на платье. Суетливая настойчивость напугала Зарину. Трепетное, как мотылёк, желание было безжалостно смято зрелой страстью. Она почувствовала, как обмякло его тело, и высвободилась из ослабевших объятий.
-Ну куда ты? Тебе не понравилось? Я, вроде, не торопился, - Хэл бесстыдно любовался тем, как случайная любовь натягивает платье.
-Ну что ты! Сама деликатность.
-Тогда зачем уходишь?
-У огня сушатся твои джинсы. Ты будешь ходить в мокрых или в дырявых?
-Проза жизни, - вздохнул Хэл. - Потом вернись, пожалуйста.
-Ты собирался поспать.
-Сначала сказку. Ты не знаешь, что там за комиксы над бассейном? Совсем из головы вылетело.
-Ещё до Орлы Морриган родила сына, Мехи. Ребёнок оказался настолько уродлив, что другие боги решили избавиться от него, так как увидели в нём средоточие зла, - Зарина подбросила валежника на остывающие угли и перевернула вещи Хэла, чтоб сохли быстрее. - Выполнил решённое Диан Кехт, бог врачевания. Когда он рассёк грудь младенца, оказалось, что у Мехи три сердца, и в каждом гнездилось омерзительное чудовище. Диан Кехт схватил двоих, третье удрало. Пойманных монстров Диан Кехт сжёг, пепел высыпал в речку, и оказалось, что не напрасно: всё живое в ней немедленно погибло, вода вскипела и стала мёртвой. О судьбе третьего чудища история умалчивает.
-Мерзость какая! Ангелочек, здесь чего, нормальных сказок нет?
-Всё, как в жизни: чем дальше, тем страшнее. Ты собираешься спать?
-На твоём плече. От тебя пахнет яблоками, молоком и свежим хлебом. И потом: тебе никто не говорил, что после секса у людей принято обниматься?
Зарина вернулась на ложе из листьев. Облокотившись, она гладила короткие жёсткие волосы Хэла.
-Я тебе противен?
Она покачала головой.
-Ты не баба, а погибель какая-то. Насытиться тобой невозможно, всё равно что хорошим виски — чем больше пьёшь, тем больше хочется, только крышу сносит напрочь. Я чувствую, ты вот-вот вытрясешь из меня душу, и странно, что мне от этого хорошо, только дух захватывает. Ты правда простила меня за вчерашнее?
-Правда. После того, как ты меня целовал во дворе коттеджа, я смирилась с неизбежным. Лучше уж ты, чем какая-то потная скотина, вроде твоего толстого друга. Я просто не ожидала, что всё произойдёт на мокрой траве под изгородью. Мне было больно, холодно и мокро. И ты так глупо испугался.
-Если бы я знал, что я у тебя первый, всё было бы по-другому!
-Что по-другому? Ты бы сначала повёз меня ужинать? Я тебя укусила, и у тебя на шее синяк, извини.
-Это орден. Погоди немного, Ангелочек. Я непременно открою тебе двери рая, и очень скоро. В этом я толк понимаю. Мы ещё вместе посмеёмся над тем конфузом.
-Если доживём. Может тебе колыбельную спеть, чтоб ты угомонился?
-А умеешь?
-Попробую.
Оказавшись в объятиях Зарины, Хэл доверчиво прижался щекой к её плечу и приготовился слушать. Зарина не слишком задумывалась, само получилось: «Дорога сна» из дебютного альбома «Мельницы», не слишком подходящая для колыбельной. Если бы не голос, Хэл вряд ли это долго выдержал — фолк-рок был не его жанром. Вот только меццо-сопрано, тягучее и горько-сладкое, как каштановый мёд, плотное в нижних регистрах — и могло бы взлетать в заоблачную птичью высь, если бы не увлечение хозяйки дымом, в котором нет ничего интересного. Слушать было приятно, пока не дошло до: «Только никогда, мой брат-чародей, ты не найдешь себе королеву, а я не найду себе короля.»
- Опять про брата. Толкач да мочало, начинай сначала! Дурочка! - Хэл сбросил руку Зарины и перевернулся на другой бок.
Всё это время на противоположном склоне лощины пряталась босая оборванная старуха, худая, как мумия. Она следила за тем, что происходило в гроте, и на бездонном дне зрачков её чёрных безумных глаз тлел фитилёк омерзения.
Хэл проснулся под вечер. Зарина спала, прильнув к его плечу. Под глазами от золотых ресниц легли тёмные тени. Огненная прядь выбилась из растрепавшейся косы.
Хэл некоторое время любовался античным профилем сестры-несестры и слушал ровное дыханье, потом осторожно освободился из сонных объятий и торопливо оделся. Носки высохли, джинсы были чуть влажными.
Из кармана выпало что-то круглое, тускло блеснувшее золотом. Хэл поднял с земли старинную брошь — ту самую вещицу, что подобрал в склепе и до сих пор не удосужился рассмотреть.
Брошь оказалась увесистой, громоздкой и столь же непрактичной, как нарядной и броской. Корпусом ей служило кольцо, на расширенной нижней части которого две чешуйчатые твари, сплетаясь языками, слились в бесконечную круговерть. Булавка, не Бог весть какая острая, видимо, продевалась в петли, специально сделанные на одежде. На корпусе болталась цепочка, смысла в которой Хэл не увидел.
Изделие было серебряным, из золота — только фасад и булавка, но зато над декором мастер постарался на славу — заплёл орнаментом всё свободное пространство, и даже звери состояли из узелковой вязи. Такую безделицу было трудно не заметить: она и с двадцати шагов притянет взгляд настырным блеском.
Хэл рассматривал свою находку и тянул время, не желая трогаться с места и забирать куртку, которой была укрыта девушка, но деваться было некуда. Он нежно поцеловал Зарину и шепнул на ухо:
-Очнись, красавица! Мне пора.
Зарина спросонья не сразу поняла, что происходит. Чтобы сократить прощание, Хэл поспешно сунул ей пистолет Толстяка. На ходу он торопливо показал, как снять оружие с предохранителя.
-Костёр погаси, огонь ночью демаскирует укрытие. Темноты не испугаешься? Старайся не заснуть. Не кури: выхлоп слышно за сотню футов. Если совсем невтерпёж, огонёк прикрывай рукой. Меня жди утром, когда рассветёт, не раньше, но, если вдруг придётся уносить ноги среди ночи, как подойду, крикну совой. Услышишь, что кто-то поднимается по лестнице молча — без вопросов стреляй на звук. Если услышишь взрыв... хотя от гранаты много шума не будет, хлопок громкий и всё... нет, если я не приду на рассвете, спустись к реке по вонючему ручью и попробуй перебраться на тот берег, пока туман не рассеялся. Растяжки я обезвредил. И ещё: я хочу, чтоб ты знала: если что-то пойдёт наперекосяк, я умру счастливым. Не нужно обо мне плакать. Всё, увидимся! - он приколол к платью девушки свою находку, разумеется, пропоров в трикотаже две конкретных дыры.
Когда Хэл спустился к бассейну, солнце золотило верхушки деревьев на холме, а в лощине уже зарождались сумерки. Лес молчал. Хэл остановился у могилы Орлы, закурил и включил смартфон — просто на «а вдруг?»
Сеть не определилась. Зев склепа хищно зиял, как разверстая пасть. Казалось, из портала кто-то смотрит наружу. Хэл погасил о камень недокуренную сигарету и направился в сторону ближайшей фермы.
Если повезёт, утром он вернётся к гроту по безопасной тропе и приведёт подмогу. Его долго тренировали находить общий язык даже с отпетыми отморозками — он уверовал в собственную способность манипулировать людьми. Всё наладится, им помогут.
Но внутренний голос, осторожный и рассудительный, заставлял тщательно помечать растяжки, на которые ничего не стоило напороться в темноте. Если луна взойдёт и осветит ему обратный путь, демаскирующие знаки будут кстати.
Смеркалось, и последнюю сотню метров он уже продвигался на ощупь. Наконец, уже в наступившей ночи, Хэл выбрался на край леса. Перед ним простирался скошенный луг — полторы сотни метров открытого пространства, мыши — и той не укрыться. В воротах, обитых железным листом, была устроена калитка. Всё открывалось наружу, чтобы помешать штурму.
Хэл аккуратно спрятал под камнем пистолет, выкидной нож и фальшфейеры и откупорил последнюю банку энергетического коктейля. Силы иссякли, вместе с ними улетучился и кураж. Слишком много суеты и нервотрёпки, слишком мало сна.
Он закурил — словно осуждённый, которому позволили последнюю сигарету перед расстрелом. Больше не было причины откладывать развязку.
Укреплённый дом не просто следил за миром видеокамерами — просто таращился ими во все стороны. Едва Хэл сделал несколько шагов, за забором залились лаем собаки.
Калитка была лишена даже намёка на ручку или кольцо — ухватиться было не за что. Хэл постучал. За стеной померещилось шевеление, и он на всякий случай поднял руки — воплощение миролюбия.
-Чего надо, прохожий? - осведомился старческий голос.
-Добрый вечер! Мне можно войти или будем беседовать через дверь? Я человек мирный, — у Хэла отлегло от сердца: он услышал родной язык.
-Побеседовать? Можно и побеседовать, мирный человек.
Калитка лязгнула, пропуская во двор. Краем глаза Хэл успел заметить пятерых амбалов в камуфляже — они вглядывались в темноту через ночные прицелы винтовок.
Не успел он и шага сделать, как его бесцеремонно прижали лицом к холодному металлу ворот. Обыск был проведен быстро и со знанием дела: вытряхнули из куртки, осмотрели всю одежду, не обойдя вниманием даже носки. С мобильником, деньгами и содержимым карманов пришлось распрощаться.
-Чисто! - доложил, наконец, старику поджарый парень, бывший у охраны за старшего.
-Я могу повернуться? - Хэл упрямо держал маску непрошибаемого дружелюбия.
-Повернись. Мы на тебя посмотрим, - согласился старик.
Фонарь слепил, но Хэл даже бровью не повёл, лишь зажмурился, чтобы быстрее восстановить зрение. Три вольера с эльзасскими овчарками. Мимо них незамеченным не просочиться.
- Мы можем идти? - спросил молодой заспанный охранник.
-Идите, идите уже. Мы с Хобартом сами управимся. А ты ступай в дом - впереди нас, тихонечко и без фокусов, - пригласил Хэла старик и о чём-то пошептался остальными.
Хозяин был коренаст и, очевидно, очень силён. Тот, кого звали Хобартом, показался жилистым и подвижным. Очень не хотелось сходиться с ними врукопашную.
Крыльцо возвышалось над двором, словно эшафот. Слепо чернели зеркальные стёкла окон.
В доме было тепло и светло. Хозяева велели разуться — и даже не поморщились, услышав шутливое предупреждение о духе несвежих носков. Обычай показался Хэлу чужим, что его сразу насторожило.
Старик показал на одно из необъятных кресел-бибендум — некогда белоснежных, а теперь пожелтевших от времени. В детстве они казались Хэлу воплощением стиля и роскоши. Он запомнил их название потому, что очертаниями они и вправду напоминали человечка с эмблемы Мишлен.
Но потом, с приходом века минимализма они стали казаться слишком искусственными, несуразными, вычурными и недружелюбными. Они уже давно пропали куда-то из интерьеров, и Хэл их совсем забыл.
Да и тут им самое место было на свалке - лет десять как минимум.
Когда Хэл опустился в кресло, полиуретановый наполнитель жалобно вздохнул, искусственная кожа обивки, покрытая сеткой кракелюра, скрипнула, а где-то в хромированном каркасе сердито заскрежетало. Хэл блаженно вытянул ноги — и тут же поймал на себе неприязненный взгляд хозяина дома.
Здесь старик совершил первую ошибку: гость расположился лицом к допотопному телевизору, на который выводили картинки с камер наблюдения. Теперь Хэл знал, пределы их возможностей — около ста метров плюс мёртвые зоны.
Двенадцать секунд. Это с учётом потерянной физической формы, если хватит находчивости пересечь двор и воли выжать из себя всё, что осталось после суматошного дня. Если не спустят собак. Если удастся выручить обувь... Слишком много «если» для человека, не спящего вторую ночь.
Хобарт вывалил свои трофеи на исцарапанную стеклянную столешницу журнального столика. Старик будто невзначай клацнул громоздким пультом, исправляя оплошность, и с любопытством принялся вертеть в руках смартфон. На экране телевизора кривлялся Майкл Джексон.
-А на кого бросила бизнес?
-Какой бизнес? Была рента, мне и маме хватало и ещё оставалось. Кто ожидал, что я выкину такой фортель?
-Ангелочек, как же можно быть такой беспечной? Хотя бы телохранителя наняла! Ты же была почти принцессой, я так понял?
-Отец меня так называл, - улыбнулась Зарина. - Но монархия это не банкеты, костюмы и парады. Это честь и служение. Наверное, я для этого слишком своенравна, хотя моему отцу никто в нашем доме не смел перечить. Даже я.
-Осетин - это такой русский бизнес?
-Фу! Ужас какой! Осетины — это кавказский народ. Среди осетинов больше всего героев Советского Союза на душу населения, между прочим. Папа был осетин, причем наша фамилия принадлежит к древнему почтенному семейству. Я Зарина Левановна Хетагурова. Самый знаменитый осетинский поэт — мой дальний родственник. В честь него университет назван.
-Ну и что?
-А то, что я получила определённое воспитание. Я всегда знала коридор между «принято» и «не принято». Обычаи у осетинов стоят на трёх китах: крепкой семье, почитании старших и понимании своего долга.
-Последнее — это о чём? - Хэл нахмурился.
-Это о том, что при любых житейских обстоятельствах мужчина должен вести себя, как подобает мужчине, а женщина — оставаться женщиной. Мужчина никогда не ударит ни женщину, ни ребёнка. Женщин вообще нельзя обижать. Чтоб прекратить уличную драку, женщине достаточно бросить между бойцами платок. Но на людях ни один осетин не уделит жене никакого внимания, никогда не возьмёт на руки ребёнка. И посуду мыть не станет. Ему это не придёт в голову. Если осетин обижается на другого, он ему говорит: «Почему ты решил, что ты больше мужчина, чем я?»
-Понятно, у кого длиннее, не мерятся? Обыкновенный сексизм. И тебе правда это нравится?
-В зеркало посмотри! - фыркнула Зарина.
-Вообще, вы, русские, такие разнообразные, что голова кругом идёт.
-Генри, кому я всё это рассказывала? Ты прикидываешься? Русские и осетины — это два разных народа. Следи за пальцами: два, понимаешь? Не один! Разные обычаи, разные правила, разные принципы. Мы не хотим быть одинаковыми, относись к этому с уважением. Что непонятно?
-Непонятно, как девчонка может сидеть рядом с почти голым парнем, который по ней с ума сходит, и рассуждать о странах и народах, которых здесь нет. Очень полезно, знаешь ли. И своевременно.
-Я тебя сейчас как стукну!
-А получится?
Борьба длилась не дольше секунды — Хэл поймал девушку за запястья. Их лица были настолько близко, что дыхание сливалось. И тут Зарина осторожно поцеловала его в губы.
-Мне показалось? Это что сейчас было?
-Не показалось.
-Ты понимаешь, чем это закончится? Ты правда этого хочешь?
-Хочу запомнить тебя живым.
-Я умирать не собираюсь.
-А кто собирается?
Хэл не слушал. Он теребил неподатливый замок молнии на платье. Суетливая настойчивость напугала Зарину. Трепетное, как мотылёк, желание было безжалостно смято зрелой страстью. Она почувствовала, как обмякло его тело, и высвободилась из ослабевших объятий.
-Ну куда ты? Тебе не понравилось? Я, вроде, не торопился, - Хэл бесстыдно любовался тем, как случайная любовь натягивает платье.
-Ну что ты! Сама деликатность.
-Тогда зачем уходишь?
-У огня сушатся твои джинсы. Ты будешь ходить в мокрых или в дырявых?
-Проза жизни, - вздохнул Хэл. - Потом вернись, пожалуйста.
-Ты собирался поспать.
-Сначала сказку. Ты не знаешь, что там за комиксы над бассейном? Совсем из головы вылетело.
-Ещё до Орлы Морриган родила сына, Мехи. Ребёнок оказался настолько уродлив, что другие боги решили избавиться от него, так как увидели в нём средоточие зла, - Зарина подбросила валежника на остывающие угли и перевернула вещи Хэла, чтоб сохли быстрее. - Выполнил решённое Диан Кехт, бог врачевания. Когда он рассёк грудь младенца, оказалось, что у Мехи три сердца, и в каждом гнездилось омерзительное чудовище. Диан Кехт схватил двоих, третье удрало. Пойманных монстров Диан Кехт сжёг, пепел высыпал в речку, и оказалось, что не напрасно: всё живое в ней немедленно погибло, вода вскипела и стала мёртвой. О судьбе третьего чудища история умалчивает.
-Мерзость какая! Ангелочек, здесь чего, нормальных сказок нет?
-Всё, как в жизни: чем дальше, тем страшнее. Ты собираешься спать?
-На твоём плече. От тебя пахнет яблоками, молоком и свежим хлебом. И потом: тебе никто не говорил, что после секса у людей принято обниматься?
Зарина вернулась на ложе из листьев. Облокотившись, она гладила короткие жёсткие волосы Хэла.
-Я тебе противен?
Она покачала головой.
-Ты не баба, а погибель какая-то. Насытиться тобой невозможно, всё равно что хорошим виски — чем больше пьёшь, тем больше хочется, только крышу сносит напрочь. Я чувствую, ты вот-вот вытрясешь из меня душу, и странно, что мне от этого хорошо, только дух захватывает. Ты правда простила меня за вчерашнее?
-Правда. После того, как ты меня целовал во дворе коттеджа, я смирилась с неизбежным. Лучше уж ты, чем какая-то потная скотина, вроде твоего толстого друга. Я просто не ожидала, что всё произойдёт на мокрой траве под изгородью. Мне было больно, холодно и мокро. И ты так глупо испугался.
-Если бы я знал, что я у тебя первый, всё было бы по-другому!
-Что по-другому? Ты бы сначала повёз меня ужинать? Я тебя укусила, и у тебя на шее синяк, извини.
-Это орден. Погоди немного, Ангелочек. Я непременно открою тебе двери рая, и очень скоро. В этом я толк понимаю. Мы ещё вместе посмеёмся над тем конфузом.
-Если доживём. Может тебе колыбельную спеть, чтоб ты угомонился?
-А умеешь?
-Попробую.
Оказавшись в объятиях Зарины, Хэл доверчиво прижался щекой к её плечу и приготовился слушать. Зарина не слишком задумывалась, само получилось: «Дорога сна» из дебютного альбома «Мельницы», не слишком подходящая для колыбельной. Если бы не голос, Хэл вряд ли это долго выдержал — фолк-рок был не его жанром. Вот только меццо-сопрано, тягучее и горько-сладкое, как каштановый мёд, плотное в нижних регистрах — и могло бы взлетать в заоблачную птичью высь, если бы не увлечение хозяйки дымом, в котором нет ничего интересного. Слушать было приятно, пока не дошло до: «Только никогда, мой брат-чародей, ты не найдешь себе королеву, а я не найду себе короля.»
- Опять про брата. Толкач да мочало, начинай сначала! Дурочка! - Хэл сбросил руку Зарины и перевернулся на другой бок.
Всё это время на противоположном склоне лощины пряталась босая оборванная старуха, худая, как мумия. Она следила за тем, что происходило в гроте, и на бездонном дне зрачков её чёрных безумных глаз тлел фитилёк омерзения.
Глава 3. Дети Арагога
Хэл проснулся под вечер. Зарина спала, прильнув к его плечу. Под глазами от золотых ресниц легли тёмные тени. Огненная прядь выбилась из растрепавшейся косы.
Хэл некоторое время любовался античным профилем сестры-несестры и слушал ровное дыханье, потом осторожно освободился из сонных объятий и торопливо оделся. Носки высохли, джинсы были чуть влажными.
Из кармана выпало что-то круглое, тускло блеснувшее золотом. Хэл поднял с земли старинную брошь — ту самую вещицу, что подобрал в склепе и до сих пор не удосужился рассмотреть.
Брошь оказалась увесистой, громоздкой и столь же непрактичной, как нарядной и броской. Корпусом ей служило кольцо, на расширенной нижней части которого две чешуйчатые твари, сплетаясь языками, слились в бесконечную круговерть. Булавка, не Бог весть какая острая, видимо, продевалась в петли, специально сделанные на одежде. На корпусе болталась цепочка, смысла в которой Хэл не увидел.
Изделие было серебряным, из золота — только фасад и булавка, но зато над декором мастер постарался на славу — заплёл орнаментом всё свободное пространство, и даже звери состояли из узелковой вязи. Такую безделицу было трудно не заметить: она и с двадцати шагов притянет взгляд настырным блеском.
Хэл рассматривал свою находку и тянул время, не желая трогаться с места и забирать куртку, которой была укрыта девушка, но деваться было некуда. Он нежно поцеловал Зарину и шепнул на ухо:
-Очнись, красавица! Мне пора.
Зарина спросонья не сразу поняла, что происходит. Чтобы сократить прощание, Хэл поспешно сунул ей пистолет Толстяка. На ходу он торопливо показал, как снять оружие с предохранителя.
-Костёр погаси, огонь ночью демаскирует укрытие. Темноты не испугаешься? Старайся не заснуть. Не кури: выхлоп слышно за сотню футов. Если совсем невтерпёж, огонёк прикрывай рукой. Меня жди утром, когда рассветёт, не раньше, но, если вдруг придётся уносить ноги среди ночи, как подойду, крикну совой. Услышишь, что кто-то поднимается по лестнице молча — без вопросов стреляй на звук. Если услышишь взрыв... хотя от гранаты много шума не будет, хлопок громкий и всё... нет, если я не приду на рассвете, спустись к реке по вонючему ручью и попробуй перебраться на тот берег, пока туман не рассеялся. Растяжки я обезвредил. И ещё: я хочу, чтоб ты знала: если что-то пойдёт наперекосяк, я умру счастливым. Не нужно обо мне плакать. Всё, увидимся! - он приколол к платью девушки свою находку, разумеется, пропоров в трикотаже две конкретных дыры.
Когда Хэл спустился к бассейну, солнце золотило верхушки деревьев на холме, а в лощине уже зарождались сумерки. Лес молчал. Хэл остановился у могилы Орлы, закурил и включил смартфон — просто на «а вдруг?»
Сеть не определилась. Зев склепа хищно зиял, как разверстая пасть. Казалось, из портала кто-то смотрит наружу. Хэл погасил о камень недокуренную сигарету и направился в сторону ближайшей фермы.
Если повезёт, утром он вернётся к гроту по безопасной тропе и приведёт подмогу. Его долго тренировали находить общий язык даже с отпетыми отморозками — он уверовал в собственную способность манипулировать людьми. Всё наладится, им помогут.
Но внутренний голос, осторожный и рассудительный, заставлял тщательно помечать растяжки, на которые ничего не стоило напороться в темноте. Если луна взойдёт и осветит ему обратный путь, демаскирующие знаки будут кстати.
Смеркалось, и последнюю сотню метров он уже продвигался на ощупь. Наконец, уже в наступившей ночи, Хэл выбрался на край леса. Перед ним простирался скошенный луг — полторы сотни метров открытого пространства, мыши — и той не укрыться. В воротах, обитых железным листом, была устроена калитка. Всё открывалось наружу, чтобы помешать штурму.
Хэл аккуратно спрятал под камнем пистолет, выкидной нож и фальшфейеры и откупорил последнюю банку энергетического коктейля. Силы иссякли, вместе с ними улетучился и кураж. Слишком много суеты и нервотрёпки, слишком мало сна.
Он закурил — словно осуждённый, которому позволили последнюю сигарету перед расстрелом. Больше не было причины откладывать развязку.
Укреплённый дом не просто следил за миром видеокамерами — просто таращился ими во все стороны. Едва Хэл сделал несколько шагов, за забором залились лаем собаки.
Калитка была лишена даже намёка на ручку или кольцо — ухватиться было не за что. Хэл постучал. За стеной померещилось шевеление, и он на всякий случай поднял руки — воплощение миролюбия.
-Чего надо, прохожий? - осведомился старческий голос.
-Добрый вечер! Мне можно войти или будем беседовать через дверь? Я человек мирный, — у Хэла отлегло от сердца: он услышал родной язык.
-Побеседовать? Можно и побеседовать, мирный человек.
Калитка лязгнула, пропуская во двор. Краем глаза Хэл успел заметить пятерых амбалов в камуфляже — они вглядывались в темноту через ночные прицелы винтовок.
Не успел он и шага сделать, как его бесцеремонно прижали лицом к холодному металлу ворот. Обыск был проведен быстро и со знанием дела: вытряхнули из куртки, осмотрели всю одежду, не обойдя вниманием даже носки. С мобильником, деньгами и содержимым карманов пришлось распрощаться.
-Чисто! - доложил, наконец, старику поджарый парень, бывший у охраны за старшего.
-Я могу повернуться? - Хэл упрямо держал маску непрошибаемого дружелюбия.
-Повернись. Мы на тебя посмотрим, - согласился старик.
Фонарь слепил, но Хэл даже бровью не повёл, лишь зажмурился, чтобы быстрее восстановить зрение. Три вольера с эльзасскими овчарками. Мимо них незамеченным не просочиться.
- Мы можем идти? - спросил молодой заспанный охранник.
-Идите, идите уже. Мы с Хобартом сами управимся. А ты ступай в дом - впереди нас, тихонечко и без фокусов, - пригласил Хэла старик и о чём-то пошептался остальными.
Хозяин был коренаст и, очевидно, очень силён. Тот, кого звали Хобартом, показался жилистым и подвижным. Очень не хотелось сходиться с ними врукопашную.
Крыльцо возвышалось над двором, словно эшафот. Слепо чернели зеркальные стёкла окон.
В доме было тепло и светло. Хозяева велели разуться — и даже не поморщились, услышав шутливое предупреждение о духе несвежих носков. Обычай показался Хэлу чужим, что его сразу насторожило.
Старик показал на одно из необъятных кресел-бибендум — некогда белоснежных, а теперь пожелтевших от времени. В детстве они казались Хэлу воплощением стиля и роскоши. Он запомнил их название потому, что очертаниями они и вправду напоминали человечка с эмблемы Мишлен.
Но потом, с приходом века минимализма они стали казаться слишком искусственными, несуразными, вычурными и недружелюбными. Они уже давно пропали куда-то из интерьеров, и Хэл их совсем забыл.
Да и тут им самое место было на свалке - лет десять как минимум.
Когда Хэл опустился в кресло, полиуретановый наполнитель жалобно вздохнул, искусственная кожа обивки, покрытая сеткой кракелюра, скрипнула, а где-то в хромированном каркасе сердито заскрежетало. Хэл блаженно вытянул ноги — и тут же поймал на себе неприязненный взгляд хозяина дома.
Здесь старик совершил первую ошибку: гость расположился лицом к допотопному телевизору, на который выводили картинки с камер наблюдения. Теперь Хэл знал, пределы их возможностей — около ста метров плюс мёртвые зоны.
Двенадцать секунд. Это с учётом потерянной физической формы, если хватит находчивости пересечь двор и воли выжать из себя всё, что осталось после суматошного дня. Если не спустят собак. Если удастся выручить обувь... Слишком много «если» для человека, не спящего вторую ночь.
Хобарт вывалил свои трофеи на исцарапанную стеклянную столешницу журнального столика. Старик будто невзначай клацнул громоздким пультом, исправляя оплошность, и с любопытством принялся вертеть в руках смартфон. На экране телевизора кривлялся Майкл Джексон.
