Ему плевать, как там резвятся Кардашьян с мужем, и он считает, что в самой богатой стране из выпусков новостей должны узнавать, что на самом деле происходит в мире, за который мы так испереживались. Он утомился улыбаться, как дурак на похоронах, и на вопросы о том, как дела, отвечал и будет отвечать правду. И вообще, страна наша называется Пиндостан, живут в ней исключительно пиндосы: закормленные бегемоты с промытыми мозгами. И он вообще удивлён, зачем неглупый парень подался в наше шутовское войско — так и сказал про армию, прикинь?
-Может, потешный полк?
-Кажется, да. Не слышал про такой род войск у русских. В общем, я перепугался — он же неблагонадёжный, и вовсе не дело, когда такие парни крутятся при кандидатах на отборе, думал, он меня вербует.
Правда, я ему не так уж много разболтал. О Траксвуде, где настолько некуда деваться, что взрослые дети живут с родителями. О том, как мечтал выбраться из этого болота, так сильно, что выпросил у отца письменное разрешение пойти на службу в семнадцать — иначе меня не брали. Фастовец меня не пожалел, он меня понял. Он-то мне и посоветовал выбрать медицинскую специальность, когда подойдёт время. С такой практикой без труда можно найти потом работу на гражданке. Я признался, что в курсе о дисциплинарной комиссии, и незачем меня утешать. Тут Фастовец мне сказал, что ничего ещё не решено, и выдал вторую умную вещь, которую я часто вспоминаю: «Когда на тебя напал тигр, что толку бояться: это тебя всё-равно не спасёт». Советовал успокоиться, не скандалить, никого не обвинять, говорить только по делу. Нас действительно было слишком мало, чтоб везти телегу по песку, а во вводной было сказано, что мы должны доставить груз на тележке. На финише так и было. То, что нельзя везти рюкзаки в прицепе, в инструкции не было упомянуто ни разу, и я не знал, что подбивал ребят на нарушение. У меня в голове всё разом устаканилось. Я поверил, что выпутаюсь. Тут Фастовец меня и убил. Через какие-то пару часов нас всех поднимут по тревоге, и будет марш бросок в полной выкладке. Кетцалькоатль всё рассчитал правильно. Даже если бы я выполз на маршрут, простояв всю ночь, мне было не дотянуть до финиша: настрой сбит, устал, как собака, тела не чувствую. Связки бы не выдержали. И тогда в первый раз в жизни я оказался перед выбором, когда папиросу можно взять, а от жизни придётся отказаться. Фастовец предложил мне метамфитамин. Одна таблетка, и есть шанс пережить завтрашний день. Я эту дрянь не пробовал, но знал: подсесть на неё можно и с одного раза. Фастовец тогда выдал мне третью житейскую мудрость: «Боишься — не делай, делаешь — не бойся, не сделаешь — погибнешь.» И я взял.
-Начитанный, гад. Чингисхана цитирует.
-Я знаю. Он мне о Чингисхане тоже рассказывал — в воспитательных целях. О том, что правда — дочь времени. Минут за сорок до подъёма Фастовец ушёл, а я вытянулся по стойке смирно и снова вымок. За полчаса до подъёма образовался Кетцалькоатль и отпустил меня. Он улыбался, и я ему улыбался. Я не стал даже ботинки снимать, полежал полчаса и вскочил со всеми вместе. Уже на марше сошёл на обочину и сожрал таблетку. Могли заметить, как у меня подскочил пульс, но всё обошлось. Полчаса меня трясло, а потом стало легко и спокойно, и открылось второе дыхание. Я был уверен, что выдержу, шёл аккуратно, жилы не рвал, и всё получилось.
Вечером меня вызвали на комиссию. Я сделал, как Фастовец советовал. Меня отчехвостили, как шкодливого мальчишку, и отправили отдыхать. Ещё через два дня всё закончилось. Отбор я прошёл, и дальше уже спокойно катишься, как бильярдный шар, к выпуску. Видела бы ты, как парни реагировали, когда каждый слышал свой номер! Кто-то прыгал от радости, кто-то плакал. А у меня в душе было пусто. Только тогда я понял, почему Фастовец скзал мне, когда уходил: «Не обольщайся, я тебе не друг.» Я всегда знал, что ребята честно заслужили свои береты, а я — нет. Потом я из кожи вон лез, чтобы быть лучшим, но это ничего не меняло. Я должен был снова пережить этот ад, иначе мне было не очиститься, поэтому когда мне предложили отобраться в «Дельту» ещё через три года, я ни минуты не колебался.
-Ну что за человек! Ты, наверное, и без очереди никуда не проходил. Нашёл себе ветряную мельницу! Да твой мексиканец опустился до таких низостей, что и у его сослуживцев лопнуло терпение. Ведь он ни разу не вышел проверить, стоишь ты на месте или нет. Значит, не мог.
-У них не лопнуло терпение, Ангелочек. Просто Кетцалькоатль заключил пари с ещё одним инструктором на то, что я не дотяну до выпуска, а я упрямился. Камера не работала, свет погас, никто даже не догадывался, что я стою столбом под проливным дождём, иначе бы им обоим влетело не по-детски. Думаю, он сам всё и подстроил. Только он не учёл, что Фастовец ненавидит нас всех. В смысле, пиндосов и шутовское войско.
-Н-да. И это всё, что ты держишь в тайне?
-Всё. Есть вещи, которые я должен забыть, даже если рассказывать некому — так положено. Но ничего против закона и совести по собственной воле я не делал. Теперь я перед тобой чист.
-Какая удобная у вашего брата совесть: слепая, глухая и дурная. Наверное, ты ждёшь от меня таких же откровений?
-Ты чего? Ты же мой Ангел. Ну что ты могла натворить, разве что по недомыслию? Я это кожей понял, когда смотрел, как ты танцевала в клубе с тем чёрнокожим парнем. По большому счёту, он неспроста искал тебя по всему клубу и нюхал воздух, как пойнтер.
-Куда он, кстати, делся?
-Да в туалете я его угомонил электрошокером и посадил отдохнуть на пол.
- Подожди, так это ты мне вколол какую-то мерзость?
-Только не вколол, а подсыпал в мартини, - смутился Хэл. - А до этого толкнул тебя и выплеснул твой коктейль. Потом я тебя угостил, чтобы загладить вину. Ты вела себя безупречно, даже не думай. Когда я ехал с тобой в Верян, у меня в голове крутилась мысль, как здорово было бы отвезти тебя в какой-нибудь мотель на северном побережье, оставить там отсыпаться и написать записку — чтоб ты знала, кто за тобой охотится, и возвращалась в Россию, а самому потеряться в Лондоне или Манчестере. Или позвонить вашему консулу. Но я продолжал держать курс на Верян. Ты спала, как младенец, только была очень бледна, моя хорошая. Моя вина в том, что я всегда выбираю жизнь, когда от неё нужно отказаться. От тебя пахло хлебом, молоком и яблоками. И куревом — совсем немного. А сейчас ты пахнешь калёным железом, как кузнечный горн. Я понял, что не смогу без тебя жить, когда не нашёл тебя в гроте. Не знаю, как нам жить дальше, но очень хочу, чтоб мы были вместе. Иначе я сойду с ума. Мне не с кем больше говорить по-английски, это невыносимо.
-Гэльский — очень красивый язык, выразительный и мелодичный.
-Ага. Ещё в нём кое-чего не хватает. Слов «да» и «нет», например. И все друг другу «тыкают», попробуй разбери, хамят тебе или говорят вежливо.
-А что, умнее к собакам и кошкам на «Вы» обращаться? Насчёт «да» и «нет» в гэльском — это дисциплинирует мысли.
-Да у тебя Стокгольмский синдром! - догадался Хэл.
-Нет у меня никакого синдрома! Я живу среди людей и пытаюсь сделать жизнь сносной. Свою и их. Они такие, как есть, и заслуживают уважения. То, как они помогают друг другу, исполняют свой долг, преданы родне, с каким достоинством переносят горе — выше всяких похвал. Они очень трудолюбивы и, кстати, не злобны. Мне было легче, чем тебе, — ты был один, как перст, а со мной носились, как дурень со ступой. Я вышла замуж за небедного человека, хотя только война спасла Кормака от банкротства. Теперь никто не узнает, что он пустил по ветру отцовское наследство. Получилось так, что у меня самая богатая усадьба в разорённой долине: ужасно стыдно. Мне придётся купить коров кое-кому из соседей, иначе они от голода умрут. С некоторыми вещами я не смогу расстаться, но большую часть... В общем, я не нарушаю чужих законов, чту местные обычаи и ни перед кем не заношусь.
-Неплохо было бы взглянуть на эту Долину Древ. Там мы могли бы затеряться и жить так, как принято у людей. Я бы работал ради тебя, не покладая рук. Построил дом, расчистил пастбище и пашню, раз по-иному не прокормишься. Мы растили бы детей в любви и уважении, по своим обычаям, и никто не попрекал бы нас тем, что мы сестра и брат. Единственное, раб этот приклеился, как пластырь. Хотел освободить его — куда там! Целяется за свой ошейник, как за сокровище.
-У нас разные обычаи, Генри. У тебя одни, у меня — другие. Но это не важно, потому что не выйдет жить в чужой стране по своим правилам. Ты не сможешь пахать и расчистить заросли под пастбище. Кстати, кто нанёс тебе татуировку? Её нужно заслужить, здесь самозванцев калечат и убивают. Из-за неё ты воин, а не работник. Посмотри на свои руки! Да ты же не держал ими ничего, тяжелее ложки! Перед самым Биольтэне, так мне сказали, поработал гребцом, и набил кровавые мозоли через кожаные рукавицы. У тебя маникюр был свежий, когда тебя нашли. Кстати, Генри, Долина Древ начинается у порога дома твоего отца. Будет ли он рад видеть внучку Бова Дерга? Так что я не пойду с тобой, извини. Но я всё сделаю, чтоб ты смог твёрдо стоять на ногах. Хочешь — живи в моём доме, остаться на время или навсегда — решай сам. Я никогда не укажу тебе на дверь. Я — твоя сестра, и буду рада, когда ты заведёшь жену. Или жён: почему-то мне кажется, на одной ты не остановишься. Ты бы стал батюшкой моим детям, а я — матушкой твоим. И я никогда тебя не предам!
-Ангелочек, о чём ты? Ты забыла, кто ты, кто твои родители, чему тебя учили? Ты же помнишь молитвы, ты христианка!
-Это не мешает мне жить настоящим и надеяться на будущее. Кстати, наша церковь не запрещает браки с язычниками.
-Ты представляешь, на что обрекаешь какую-то несчастную женщину? Ты хочешь, чтоб я спал с ней, а думал о тебе и во время секса называл её твоим именем? А от меня ты чего ждёшь? Чтоб я изменял тебе в твоём собственном доме? Это... Это как красть у себя самого! Думаешь, я ждал бы неделями, пока нам выпадет случай побыть вдвоём без свидетелей?
-Не будет никаких свиданий, Генри. Нам был подарен один единственный день, мы его прожили. Ты — лучший из мужчин. Герой из героев. Честный, храбрый, скромный. Ты самый красивый из всех, кто когда-либо рождался на свет. Я горжусь тобой. Я люблю тебя. Я не просто умереть, умирать за тебя готова. Мы единоутробные брат и сестра. И спать с тобой я не буду, - Зарина отвела взгляд.
Лицо Хэла вытянулось.
-Ангелочек, я почти ничего не помню о тюрьме, где меня пытали. Только то, как ты пыталась меня защитить. Когда ты привела на выручку целый взвод, ты не побоялась сплетен. Я, кажется, помню, как ты сидела у моей постели, когда меня держали под наркотой — а ты держала меня за руку. Или и это мне приснилось?
-Почему ты меня не слышишь?
-Посмотри на меня! - страшная догадка осенила Хэла, согнав румянец с лица. - У тебя кто-то есть? Кто? Кто он?
Зарина закрыла лицо руками.
-Значит, угадал. Видеть тебя не могу. Надо же было так вляпаться!
-Прости.
-Прости? Нет, ну каково! Я притащился к тебе через хребет и три границы. Я не смотрел на женщин. Я мучился от мысли о том, как тебе здесь плохо. Голодал, обносился. Да я к тебе и в железных башмаках приплёлся бы, если б понадобилось, как в сказке этой дурацкой! Душу перед тобой вывернул. А ты тут не успела одного закопать, уже стелешь другому, знай себе по койкам скачешь?
-Не говори глупости! Тебя это не красит.
-Я вообще с тобой теперь не разговариваю. Не ходи за мной! Мне нужно побыть одному, - Хэл сорвался с места и, не оглядываясь, быстро зашагал вниз по тропинке, не ощущая, что силы к нему вернулись.
Хэл чувствовал странную раздвоенность. Его душа корчилась в смертных муках, а тело налилось силой и намеревалось радоваться жизни. Он снова был голоден. Мышцы, онемевшие за десять дней заточения и последующего постельного режима, настойчиво требовали движения. Глаза, уставшие от темноты и сумерок, упивались яркостью красок — зеленью травы, усыпанной золотыми конфетти лютиков, бело-рыжими пятнами коровок на крутом склоне, чистыми цветами одежды людей. В шуме прибоя, криках чаек, звоне молота о наковальню в кузне и в человеческих голосах пела музыка. Ветер холодил кожу, которую уже пощипывало от солнца. Вновь обретённый мир был прекрасен, если бы не наполненная кровью яма на месте вырванного сердца. Юная дева посмотрела на него с явным интересом. Хэл поспешно придал лицу выражение непроницаемое и отчуждённое.
Он боролся с депрессией примерно так же, как и Киран, только раб избывал горе домашней работой, а хозяин — отжимаясь и приседая. Выдавливая из себя отчаянье, он изнурял себя всё больше, и рассудок прояснялся. И он начал находить оправдания Зарине. Чего ради он взъелся? Конечно, Ангелочек бы не выжила, если бы отказала Кормаку, и тогда Хэл бы тоже пропал — продолжать существовать в мире, где она мертва, было бессмысленно. Конечно, был зачат ребёнок — ведь здесь ничего не знают о контрацепции, а там, где не изобретены таблетки, от женщин мало что зависит. Этот маленький комочек живой плоти для неё что-то значил. Женщины умудряются любить и детей насильников. К стыду своему, Хэл ничего не испытывал к будущему младенцу. Он вспомнил, как его раздосадовал толчок, пришедший через безобразно раздутое пузо. Влюблённому мужчине положено было бы поинтересоваться, как она себя чувствует и проявить хотя бы видимость участия.
Вместо этого он грузил её пустопорожней болтовнёй, навязывая никому не интересные подробности своей вовсе не героической жизни, а Ангелочек терпела и даже пыталась шутить. Наверное, он просто не дал ей шанса сказать что-то по-настоящему важное — призналась же она, что его любит, что он — лучший? Он сам её оттолкнул и напугал своим эгоизмом. Нужно просто убедить Зарину, что он будет хорошим отцом и никогда не вспомнит, что старший сын неродной. Как Чингисхан поступил с Джучи. А потом исполнять задуманное, пока не привыкнет. Может быть, мальчик будет похож на неё. А если нет? Хэл принялся за себя с новой силой. Он сделал стойку на руках и отжался.
Это было лишним. Уже теряя равновесие, он вверх ногами увидел то, чего побаивался и о чём Киран рассказывал байки. Хэл несколько секунд пролежал в метре от обрыва, приходя в себя. Как во сне, встал и отряхнул одежду. На плече, лоснящемся от пота, пыль превратилась в пятно грязи. Он не обращал на это внимания. Видение не исчезло. Метрах в двадцати от него на уступе застыли в ожидании два гигантских ворона. Одного, с торчащим пером, он прекрасно помнил. Хэл не знал никого в треклятом мире, опаснее этой парочки. Ему пришло в голову, что оборотни притащились за ним. А ведь Зарина ничего не знала. Появился повод вернуться — нужно же было предупредить её, заодно вооружиться. Голыми руками с ними не совладаешь.
Он, забыв о плаще, побежал вниз, мимо девицы, которая уже не пряла шерсть и с воодушевлением наблюдала стычку муме с каким-то подростком. Хэлу было некогда. Он свернул на тропку к смотровой площадке, надеясь, что лжесестра всё-ещё там, и судорожно репетируя новую речь.
Зарина была не одна. Её утешал немолодой тощий щёголь в синей лейне, обильно расшитой серебром. Женщина прятала лицо у него на груди, будто ища защиты, а он что-то ей нашёптывал, тихонько целуя.
-Может, потешный полк?
-Кажется, да. Не слышал про такой род войск у русских. В общем, я перепугался — он же неблагонадёжный, и вовсе не дело, когда такие парни крутятся при кандидатах на отборе, думал, он меня вербует.
Правда, я ему не так уж много разболтал. О Траксвуде, где настолько некуда деваться, что взрослые дети живут с родителями. О том, как мечтал выбраться из этого болота, так сильно, что выпросил у отца письменное разрешение пойти на службу в семнадцать — иначе меня не брали. Фастовец меня не пожалел, он меня понял. Он-то мне и посоветовал выбрать медицинскую специальность, когда подойдёт время. С такой практикой без труда можно найти потом работу на гражданке. Я признался, что в курсе о дисциплинарной комиссии, и незачем меня утешать. Тут Фастовец мне сказал, что ничего ещё не решено, и выдал вторую умную вещь, которую я часто вспоминаю: «Когда на тебя напал тигр, что толку бояться: это тебя всё-равно не спасёт». Советовал успокоиться, не скандалить, никого не обвинять, говорить только по делу. Нас действительно было слишком мало, чтоб везти телегу по песку, а во вводной было сказано, что мы должны доставить груз на тележке. На финише так и было. То, что нельзя везти рюкзаки в прицепе, в инструкции не было упомянуто ни разу, и я не знал, что подбивал ребят на нарушение. У меня в голове всё разом устаканилось. Я поверил, что выпутаюсь. Тут Фастовец меня и убил. Через какие-то пару часов нас всех поднимут по тревоге, и будет марш бросок в полной выкладке. Кетцалькоатль всё рассчитал правильно. Даже если бы я выполз на маршрут, простояв всю ночь, мне было не дотянуть до финиша: настрой сбит, устал, как собака, тела не чувствую. Связки бы не выдержали. И тогда в первый раз в жизни я оказался перед выбором, когда папиросу можно взять, а от жизни придётся отказаться. Фастовец предложил мне метамфитамин. Одна таблетка, и есть шанс пережить завтрашний день. Я эту дрянь не пробовал, но знал: подсесть на неё можно и с одного раза. Фастовец тогда выдал мне третью житейскую мудрость: «Боишься — не делай, делаешь — не бойся, не сделаешь — погибнешь.» И я взял.
-Начитанный, гад. Чингисхана цитирует.
-Я знаю. Он мне о Чингисхане тоже рассказывал — в воспитательных целях. О том, что правда — дочь времени. Минут за сорок до подъёма Фастовец ушёл, а я вытянулся по стойке смирно и снова вымок. За полчаса до подъёма образовался Кетцалькоатль и отпустил меня. Он улыбался, и я ему улыбался. Я не стал даже ботинки снимать, полежал полчаса и вскочил со всеми вместе. Уже на марше сошёл на обочину и сожрал таблетку. Могли заметить, как у меня подскочил пульс, но всё обошлось. Полчаса меня трясло, а потом стало легко и спокойно, и открылось второе дыхание. Я был уверен, что выдержу, шёл аккуратно, жилы не рвал, и всё получилось.
Вечером меня вызвали на комиссию. Я сделал, как Фастовец советовал. Меня отчехвостили, как шкодливого мальчишку, и отправили отдыхать. Ещё через два дня всё закончилось. Отбор я прошёл, и дальше уже спокойно катишься, как бильярдный шар, к выпуску. Видела бы ты, как парни реагировали, когда каждый слышал свой номер! Кто-то прыгал от радости, кто-то плакал. А у меня в душе было пусто. Только тогда я понял, почему Фастовец скзал мне, когда уходил: «Не обольщайся, я тебе не друг.» Я всегда знал, что ребята честно заслужили свои береты, а я — нет. Потом я из кожи вон лез, чтобы быть лучшим, но это ничего не меняло. Я должен был снова пережить этот ад, иначе мне было не очиститься, поэтому когда мне предложили отобраться в «Дельту» ещё через три года, я ни минуты не колебался.
-Ну что за человек! Ты, наверное, и без очереди никуда не проходил. Нашёл себе ветряную мельницу! Да твой мексиканец опустился до таких низостей, что и у его сослуживцев лопнуло терпение. Ведь он ни разу не вышел проверить, стоишь ты на месте или нет. Значит, не мог.
-У них не лопнуло терпение, Ангелочек. Просто Кетцалькоатль заключил пари с ещё одним инструктором на то, что я не дотяну до выпуска, а я упрямился. Камера не работала, свет погас, никто даже не догадывался, что я стою столбом под проливным дождём, иначе бы им обоим влетело не по-детски. Думаю, он сам всё и подстроил. Только он не учёл, что Фастовец ненавидит нас всех. В смысле, пиндосов и шутовское войско.
-Н-да. И это всё, что ты держишь в тайне?
-Всё. Есть вещи, которые я должен забыть, даже если рассказывать некому — так положено. Но ничего против закона и совести по собственной воле я не делал. Теперь я перед тобой чист.
-Какая удобная у вашего брата совесть: слепая, глухая и дурная. Наверное, ты ждёшь от меня таких же откровений?
-Ты чего? Ты же мой Ангел. Ну что ты могла натворить, разве что по недомыслию? Я это кожей понял, когда смотрел, как ты танцевала в клубе с тем чёрнокожим парнем. По большому счёту, он неспроста искал тебя по всему клубу и нюхал воздух, как пойнтер.
-Куда он, кстати, делся?
-Да в туалете я его угомонил электрошокером и посадил отдохнуть на пол.
- Подожди, так это ты мне вколол какую-то мерзость?
-Только не вколол, а подсыпал в мартини, - смутился Хэл. - А до этого толкнул тебя и выплеснул твой коктейль. Потом я тебя угостил, чтобы загладить вину. Ты вела себя безупречно, даже не думай. Когда я ехал с тобой в Верян, у меня в голове крутилась мысль, как здорово было бы отвезти тебя в какой-нибудь мотель на северном побережье, оставить там отсыпаться и написать записку — чтоб ты знала, кто за тобой охотится, и возвращалась в Россию, а самому потеряться в Лондоне или Манчестере. Или позвонить вашему консулу. Но я продолжал держать курс на Верян. Ты спала, как младенец, только была очень бледна, моя хорошая. Моя вина в том, что я всегда выбираю жизнь, когда от неё нужно отказаться. От тебя пахло хлебом, молоком и яблоками. И куревом — совсем немного. А сейчас ты пахнешь калёным железом, как кузнечный горн. Я понял, что не смогу без тебя жить, когда не нашёл тебя в гроте. Не знаю, как нам жить дальше, но очень хочу, чтоб мы были вместе. Иначе я сойду с ума. Мне не с кем больше говорить по-английски, это невыносимо.
-Гэльский — очень красивый язык, выразительный и мелодичный.
-Ага. Ещё в нём кое-чего не хватает. Слов «да» и «нет», например. И все друг другу «тыкают», попробуй разбери, хамят тебе или говорят вежливо.
-А что, умнее к собакам и кошкам на «Вы» обращаться? Насчёт «да» и «нет» в гэльском — это дисциплинирует мысли.
-Да у тебя Стокгольмский синдром! - догадался Хэл.
-Нет у меня никакого синдрома! Я живу среди людей и пытаюсь сделать жизнь сносной. Свою и их. Они такие, как есть, и заслуживают уважения. То, как они помогают друг другу, исполняют свой долг, преданы родне, с каким достоинством переносят горе — выше всяких похвал. Они очень трудолюбивы и, кстати, не злобны. Мне было легче, чем тебе, — ты был один, как перст, а со мной носились, как дурень со ступой. Я вышла замуж за небедного человека, хотя только война спасла Кормака от банкротства. Теперь никто не узнает, что он пустил по ветру отцовское наследство. Получилось так, что у меня самая богатая усадьба в разорённой долине: ужасно стыдно. Мне придётся купить коров кое-кому из соседей, иначе они от голода умрут. С некоторыми вещами я не смогу расстаться, но большую часть... В общем, я не нарушаю чужих законов, чту местные обычаи и ни перед кем не заношусь.
-Неплохо было бы взглянуть на эту Долину Древ. Там мы могли бы затеряться и жить так, как принято у людей. Я бы работал ради тебя, не покладая рук. Построил дом, расчистил пастбище и пашню, раз по-иному не прокормишься. Мы растили бы детей в любви и уважении, по своим обычаям, и никто не попрекал бы нас тем, что мы сестра и брат. Единственное, раб этот приклеился, как пластырь. Хотел освободить его — куда там! Целяется за свой ошейник, как за сокровище.
-У нас разные обычаи, Генри. У тебя одни, у меня — другие. Но это не важно, потому что не выйдет жить в чужой стране по своим правилам. Ты не сможешь пахать и расчистить заросли под пастбище. Кстати, кто нанёс тебе татуировку? Её нужно заслужить, здесь самозванцев калечат и убивают. Из-за неё ты воин, а не работник. Посмотри на свои руки! Да ты же не держал ими ничего, тяжелее ложки! Перед самым Биольтэне, так мне сказали, поработал гребцом, и набил кровавые мозоли через кожаные рукавицы. У тебя маникюр был свежий, когда тебя нашли. Кстати, Генри, Долина Древ начинается у порога дома твоего отца. Будет ли он рад видеть внучку Бова Дерга? Так что я не пойду с тобой, извини. Но я всё сделаю, чтоб ты смог твёрдо стоять на ногах. Хочешь — живи в моём доме, остаться на время или навсегда — решай сам. Я никогда не укажу тебе на дверь. Я — твоя сестра, и буду рада, когда ты заведёшь жену. Или жён: почему-то мне кажется, на одной ты не остановишься. Ты бы стал батюшкой моим детям, а я — матушкой твоим. И я никогда тебя не предам!
-Ангелочек, о чём ты? Ты забыла, кто ты, кто твои родители, чему тебя учили? Ты же помнишь молитвы, ты христианка!
-Это не мешает мне жить настоящим и надеяться на будущее. Кстати, наша церковь не запрещает браки с язычниками.
-Ты представляешь, на что обрекаешь какую-то несчастную женщину? Ты хочешь, чтоб я спал с ней, а думал о тебе и во время секса называл её твоим именем? А от меня ты чего ждёшь? Чтоб я изменял тебе в твоём собственном доме? Это... Это как красть у себя самого! Думаешь, я ждал бы неделями, пока нам выпадет случай побыть вдвоём без свидетелей?
-Не будет никаких свиданий, Генри. Нам был подарен один единственный день, мы его прожили. Ты — лучший из мужчин. Герой из героев. Честный, храбрый, скромный. Ты самый красивый из всех, кто когда-либо рождался на свет. Я горжусь тобой. Я люблю тебя. Я не просто умереть, умирать за тебя готова. Мы единоутробные брат и сестра. И спать с тобой я не буду, - Зарина отвела взгляд.
Лицо Хэла вытянулось.
-Ангелочек, я почти ничего не помню о тюрьме, где меня пытали. Только то, как ты пыталась меня защитить. Когда ты привела на выручку целый взвод, ты не побоялась сплетен. Я, кажется, помню, как ты сидела у моей постели, когда меня держали под наркотой — а ты держала меня за руку. Или и это мне приснилось?
-Почему ты меня не слышишь?
-Посмотри на меня! - страшная догадка осенила Хэла, согнав румянец с лица. - У тебя кто-то есть? Кто? Кто он?
Зарина закрыла лицо руками.
-Значит, угадал. Видеть тебя не могу. Надо же было так вляпаться!
-Прости.
-Прости? Нет, ну каково! Я притащился к тебе через хребет и три границы. Я не смотрел на женщин. Я мучился от мысли о том, как тебе здесь плохо. Голодал, обносился. Да я к тебе и в железных башмаках приплёлся бы, если б понадобилось, как в сказке этой дурацкой! Душу перед тобой вывернул. А ты тут не успела одного закопать, уже стелешь другому, знай себе по койкам скачешь?
-Не говори глупости! Тебя это не красит.
-Я вообще с тобой теперь не разговариваю. Не ходи за мной! Мне нужно побыть одному, - Хэл сорвался с места и, не оглядываясь, быстро зашагал вниз по тропинке, не ощущая, что силы к нему вернулись.
Глава 28. Пошла душа по кочкам
Хэл чувствовал странную раздвоенность. Его душа корчилась в смертных муках, а тело налилось силой и намеревалось радоваться жизни. Он снова был голоден. Мышцы, онемевшие за десять дней заточения и последующего постельного режима, настойчиво требовали движения. Глаза, уставшие от темноты и сумерок, упивались яркостью красок — зеленью травы, усыпанной золотыми конфетти лютиков, бело-рыжими пятнами коровок на крутом склоне, чистыми цветами одежды людей. В шуме прибоя, криках чаек, звоне молота о наковальню в кузне и в человеческих голосах пела музыка. Ветер холодил кожу, которую уже пощипывало от солнца. Вновь обретённый мир был прекрасен, если бы не наполненная кровью яма на месте вырванного сердца. Юная дева посмотрела на него с явным интересом. Хэл поспешно придал лицу выражение непроницаемое и отчуждённое.
Он боролся с депрессией примерно так же, как и Киран, только раб избывал горе домашней работой, а хозяин — отжимаясь и приседая. Выдавливая из себя отчаянье, он изнурял себя всё больше, и рассудок прояснялся. И он начал находить оправдания Зарине. Чего ради он взъелся? Конечно, Ангелочек бы не выжила, если бы отказала Кормаку, и тогда Хэл бы тоже пропал — продолжать существовать в мире, где она мертва, было бессмысленно. Конечно, был зачат ребёнок — ведь здесь ничего не знают о контрацепции, а там, где не изобретены таблетки, от женщин мало что зависит. Этот маленький комочек живой плоти для неё что-то значил. Женщины умудряются любить и детей насильников. К стыду своему, Хэл ничего не испытывал к будущему младенцу. Он вспомнил, как его раздосадовал толчок, пришедший через безобразно раздутое пузо. Влюблённому мужчине положено было бы поинтересоваться, как она себя чувствует и проявить хотя бы видимость участия.
Вместо этого он грузил её пустопорожней болтовнёй, навязывая никому не интересные подробности своей вовсе не героической жизни, а Ангелочек терпела и даже пыталась шутить. Наверное, он просто не дал ей шанса сказать что-то по-настоящему важное — призналась же она, что его любит, что он — лучший? Он сам её оттолкнул и напугал своим эгоизмом. Нужно просто убедить Зарину, что он будет хорошим отцом и никогда не вспомнит, что старший сын неродной. Как Чингисхан поступил с Джучи. А потом исполнять задуманное, пока не привыкнет. Может быть, мальчик будет похож на неё. А если нет? Хэл принялся за себя с новой силой. Он сделал стойку на руках и отжался.
Это было лишним. Уже теряя равновесие, он вверх ногами увидел то, чего побаивался и о чём Киран рассказывал байки. Хэл несколько секунд пролежал в метре от обрыва, приходя в себя. Как во сне, встал и отряхнул одежду. На плече, лоснящемся от пота, пыль превратилась в пятно грязи. Он не обращал на это внимания. Видение не исчезло. Метрах в двадцати от него на уступе застыли в ожидании два гигантских ворона. Одного, с торчащим пером, он прекрасно помнил. Хэл не знал никого в треклятом мире, опаснее этой парочки. Ему пришло в голову, что оборотни притащились за ним. А ведь Зарина ничего не знала. Появился повод вернуться — нужно же было предупредить её, заодно вооружиться. Голыми руками с ними не совладаешь.
Он, забыв о плаще, побежал вниз, мимо девицы, которая уже не пряла шерсть и с воодушевлением наблюдала стычку муме с каким-то подростком. Хэлу было некогда. Он свернул на тропку к смотровой площадке, надеясь, что лжесестра всё-ещё там, и судорожно репетируя новую речь.
Зарина была не одна. Её утешал немолодой тощий щёголь в синей лейне, обильно расшитой серебром. Женщина прятала лицо у него на груди, будто ища защиты, а он что-то ей нашёптывал, тихонько целуя.
