Пауза. Он смотрел на меня, но я не смотрела на него.
— Я дал тебе врага, который не сдастся, — продолжил он. — Который будет ждать, терпеть, возвращаться. Потому что ты заслужила противника, равного твоей ярости. Потому что только такая война могла сделать тебя тем, кто ты есть.
Он замолчал. Провёл рукой по лицу.
— Я мог бы сломать тебя в первый же день, — сказал он тише. — Мог бы стереть Хавен. Убить всех, кого ты любила. Запереть тебя в клетке.
Пауза.
— Но тогда ты бы умерла. Не телом — тем, что в тебе есть.
Он наклонился, упёрся руками в подлокотники, нависая надо мной.
— Я не хотел твою пустую оболочку. Я хотел тебя. Целую. С твоей ненавистью, с твоей гордостью, с твоим бесконечным, идиотским упрямством.
Он выпрямился. Отошёл.
— И ради этого я стал тем, кого ты не сможешь победить. Но и не сможешь забыть.
Он замолчал. Смотрел на меня. В его глазах была усталость. И что-то ещё — то, что я не хотела называть.
— Ты проиграла, — сказал он наконец. — Но твоё поражение — единственная моя победа, которая хоть что-то значит.
Он вышел. Хлопнул дверью так, что задребезжали стёкла.
Тишина стала другой. Не пустотой. Гулом от его слов, от его крика, от его отчаяния, которое он не смог спрятать.
Он дал моему поражению смысл. И этим добил.
Пальцы впились в подлокотники. По лицу пробежала судорога. Не от боли — от того, что не было выхода.
Он выиграл. Я стала для него всем. Его целью, его войной, его одержимостью. И в этом не было утешения.
Вечером того же дня он вернулся пьяным.
Я узнала запах ещё до того, как он открыл дверь. Крепкий самогон, тот самый, что гнали в подвалах Фортиса. Он пах хлебом и горечью. И чем-то ещё — диким, неконтролируемым. Запахом сломанных тормозов.
Он вошёл, не шатаясь, но я чувствовала, как тяжело ему держать спину прямой. Куртка была расстёгнута, рубашка выбилась из брюк, волосы растрёпаны. Он никогда не позволял себе выглядеть так.
Я заметила его руки. Костяшки правой руки были сбиты, в крови, запёкшейся и свежей одновременно. Он бил стену. Или не стену. Я не знала. И не хотела знать.
Он скинул куртку на пол, подошёл к креслу и наклонился, упираясь руками в подлокотники, загораживая собой стену. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым. Сбитые костяшки были в сантиметре от моего лица.
— Смотри на меня, — выговорил он хрипло. Голос сел, сорвался, будто он кричал до этого. — Смотри, чёрт тебя дери.
Я подняла глаза. Пустые. Я смотрела на него, но не видела. Внутри была только тишина.
Он ждал. Я молчала.
— Ты думаешь, ты победила? — прошипел он, его лицо в сантиметрах от моего. Я чувствовала запах перегара.. — Думаешь, эта мёртвая тишина что-то изменит?
Он ударил ладонью по подлокотнику — левой, не сбитой, заставив меня вздрогнуть.
— Я могу сломать тебя иначе! — закричал он. — Не как Кратос. Как муж. Я сделаю так, что ты сама будешь просить меня остановиться.
Его рука — правая, с разбитыми костяшками — схватила меня за подбородок, задирая лицо вверх. Пальцы впивались в кожу до боли. Он провёл большим пальцем по моим губам — грубо, надавливая. Шея гнулась, как у куклы. Я не сопротивлялась.
— Я могу сделать тебя своей, — продолжал он, и слова стали тише, но от этого не легче. — Настолько своей, что ты забудешь, как дышать без моего разрешения. Ты хочешь этого? Хочешь, чтобы я взял то, на что у меня есть все права? Прямо сейчас?
Голос его дрожал. Не от гнева — от чего-то другого. Он ждал. Я молчала.
Он зарычал — низко, с надрывом, и прижался губами к моему рту.
Это не был поцелуй. Это была атака. Он вцепился в мои волосы, прижимая меня к спинке кресла, его зубы стукнулись о мои зубы, он кусал мою губу, пока не почувствовал вкус крови. Я чувствовала его руки на своей шее — шершавые, липкие от крови.
Я не оттолкнула его. Не ответила. Мои губы были мягкими, влажными — и безжизненными.
Он отпрянул, тяжело дыша, и смотрел на меня. В его глазах была не только ярость. Было что-то ещё, чего я не видела раньше. Растерянность.
— Ну же, — прошептал он. — Ударь меня. Скажи что-нибудь. Плюнь в лицо. Хоть что-то.
Я смотрела на него. Ничего.
Он снова схватил меня за подбородок, сжал сильнее. Его пальцы впились в мою кожу.
— Ты слышишь меня?! — закричал он, и голос его сорвался на хрип. — Я здесь! Перед тобой! Я — тот, кто забрал у тебя всё! Я разрушил твой Хавен! Я забрал твоих людей! Ты ненавидишь меня! Ненавидь же меня! Сделай хоть что-то!
Он смотрел на меня. Его дыхание было тяжёлым, рваным. Потом он прильнул ко мне, прижался лбом к моему лбу. А когда поднял голову — поцеловал. Уже не жёстко, не больно. Медленно, тяжело, с каким-то отчаянным, почти нежным напором. Его губы двигались по моим, и где-то глубоко, на самом дне пустоты, что-то дрогнуло. Не чувство — отзвук. Тень того, чем когда-то могло стать это прикосновение.
Но я не вынырнула. Пустота была слишком глубокой.
Он отстранился. Резко, будто обжёгся. Отступил на шаг, провёл дрожащей рукой по лицу, смахивая пот. Его дыхание было тяжёлым, рваным.
— Чёрт… — выдохнул он. — Чёрт, чёрт, чёрт!
На моей губе остался привкус — его кровь, моя, не знаю. Я медленно слизнула её кончиком языка. Без вызова, без страха. Просто рефлекс
Он отступил к двери, сжимая кулаки, тяжело дыша. Кровь капала с его пальцев на пол. Смотрел на меня. В его глазах была ненависть. Но не ко мне. К себе.
— Хорошо, — сказал он наконец. Голос звучал глухо, без обычной жёсткости. Просто устало. — Хорошо. Ты выиграла.
Он повернулся к двери, но на полпути остановился. Не обернулся.
— Всё остаётся. Хавен, твои люди… Мне ничего от них не нужно. Я не за этим всё делал.
Он ждал. Я молчала.
Он вышел. Тихо, почти бережно прикрыл дверь. Не захлопнул, как всегда. Просто закрыл.
На полу остались капли его крови.
Когда звук его шагов затих в коридоре, я снова осталась одна. В комнате было тихо. Я смотрела на трещину в стене, на свои руки, на пятна крови на полу — его кровь. Не знаю, сколько прошло времени.
Потом я почувствовала — что-то тёплое скатилось по щеке. Слеза. Я не вытерла. Не заметила почти. Просто тело делало то, что должно, пока меня не было.
Что-то дрогнуло. Не во мне — на границе. Как будто в стене появилась трещина. Не от моей слезы. От него. От его голоса, от его сбитых костяшек, от того, как он смотрел на меня перед уходом.
Трещина была. Я не стала в неё смотреть. Не стала к ней прикасаться.
— Он не выдержал первым, — сказала я тихо. Или не сказала. Может, просто подумала.
Этого было достаточно.
Я закрыла глаза.
Глава 28.
Я не знаю, сколько прошло. Может, неделя. Может, больше. Я перестала считать.
После той ночи, когда он сорвался, во мне что-то треснуло. Совсем чуть-чуть. Не настолько, чтобы я выплыла из этого состояния. Но достаточно, чтобы я начала замечать чуть больше, чем раньше.
Мы молчали. Оба. Он входил, садился в кресло, листал бумаги. Я смотрела в стену. Иногда взгляд сам соскальзывал с побелки на него. И каждый раз я натыкалась на его глаза. Он смотрел на меня так, будто всё ещё ждал. Чего — не знаю. Может, того, что я взгляну на него по-другому. А когда я отводила глаза, он снова видел, что нет. И так каждый день. Каждый раз.
Ни слова. Ни жеста. Только тишина. Она заполняла комнату, застревала в горле, мешала дышать. Тишина, которая не лечит. Которая душит.
Ночью мы спали на одной кровати. Этого он не изменил. Но больше не касался. Даже случайно. Даже во сне. Он лежал на своём краю, напряжённый, будто боялся пошевелиться. Между нами было несколько сантиметров пустоты. И он не пытался их сократить.
Я привыкла к его дыханию. К его взгляду. К тому, как его пальцы сжимаются в кулаки. Теперь он был рядом, но комната стала пустой. Ничего. Только стены. Наша война застыла.
Я думала, что это и есть конец. Не смерть. Просто ничего. Нет цели. Нет желания. Нет надежды. Я смотрела на свои руки — они были чужими. Он называл меня по имени, а я не откликалась. Я сидела здесь, но меня не было.
А потом я поймала себя на том, что слушаю. Его шаги в коридоре. Звук открываемой двери. То, как он ставит поднос на столик. Я не хотела этого замечать. Но замечала. И не знала, что с этим делать.
Так шли дни. Утром он уходил. Я оставалась. Еда появлялась на столике — я не знала, когда он приносил. Иногда горячее. Иногда хлеб и воду. Я ела, потому что тело требовало. Без вкуса. Без мысли. Жевать, глотать, не чувствуя. Как машина. Сколько можно так протянуть? Я не знала. И не хотела знать.
Он возвращался под вечер. Садился в кресло. Листал бумаги. Я смотрела в стену. Иногда я засыпала в кресле — он переносил меня на кровать. Я не просыпалась. Или делала вид. Его руки были осторожными, чужими. Он не прижимал меня к себе, не задерживался. Просто переносил и отходил. А потом, когда он уходил, я чувствовала его запах на своей одежде. И не смывала его.
Он не говорил. Я не говорила.
Однажды он принёс стопку книг. Положил на столик. Не сказал ни слова. Я не взяла их. Они лежали три дня. Потом я открыла одну. Не читала — листала. Смотрела на буквы. Они не складывались в слова. Глаза скользили по строчкам, но смысл ускользал. Я закрыла книгу. Он видел. Ничего не сказал. Просто убрал книги через неделю. И принёс другие. Я не открыла и их.
В другой день он пришёл с чистой рубашкой. Положил на стул. Я не сопротивлялась. Он вышел. Я переоделась. Ткань пахла чужим мылом. Я вдохнула этот запах и почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не от отвращения. От того, что этот запах перестал быть чужим.
Он вернулся, забрал старую рубашку. Мы не смотрели друг на друга.
Однажды он переодевался в комнате, думая, что я сплю. Я увидела его спину, лопатки, шрамы. Старые, белые полосы. Новые, розовые, ещё не зажившие. Он заметил, что я смотрю. Ничего не сказал. Оделся и ушёл. А я долго смотрела на закрытую дверь.
Однажды он принёс тарелку супа. Поставил передо мной. Я не ела. Он сел напротив. Взял ложку. Поднял. Замер. Положил обратно. Встал. Вышел. Я смотрела на дверь, за которой он исчез. Не понимала. Зачем он пришёл, если не собирался заставлять? Зачем сел, если не собирался кормить?
Потом взяла ложку. Суп был холодный. Я съела его до дна. Когда он вернулся, тарелка была пуста. Он посмотрел на неё. Ничего не сказал. Но я заметила — его плечи чуть расслабились.
Вечером он включал лампу. Свет падал на его лицо, делая тени глубже. Я смотрела на него, потом переводила взгляд на руки. Водила глазами за ними. Как переворачивают страницы. Как сжимают ручку. Те же пальцы. Которые держали меня. Сжимали запястья. Гладили лицо. Теперь листают бумаги.
Иногда я думала: а что, если это всё? Если я больше никогда не выйду из этой комнаты? Если до конца моих дней я буду сидеть на этой кровати, смотреть в эту стену, слушать, как он листает бумаги? И странное дело — эта мысль перестала пугать. Она стала просто фактом. Как то, что за окном темнеет, а потом светает.
Он засыпал позже меня. Я чувствовала — он ждал, пока моё дыхание станет ровным. Только потом выключал свет. Только потом ложился. Иногда я слышала, как он вздыхает. Тяжело. Как человек, который несёт что-то неподъёмное.
Иногда я просыпалась ночью и видела, что он не спит. Лежит с открытыми глазами, смотрит в потолок. Я закрывала глаза. Он не знал, что я видела. Но я видела. Его лицо в лунном свете. Ни маски, ни брони. Просто усталость. И что-то ещё — то, что я не хотела называть.
Я думала: о чём он думает в эти минуты? О Хавене? Об отце? О том, что между нами? Я не знала. И не хотела знать. Но всё равно думала.
Он вставал раньше. Я слышала шаги, звук воды, шорох одежды. Не открывала глаз. Он выходил. Дверь закрывалась тихо. Я лежала ещё несколько минут. Потом вставала. Ела. Смотрела в окно. Солдаты ходили туда-сюда. Грузовики заезжали и выезжали. Жизнь шла своим чередом. Никто не знал, что здесь, за этой стеной, человек, которого они боялись, спит рядом со мной.
Однажды он не пришёл до самого вечера. Еда стояла на столике с утра. Я не ела. Сидела в кресле, смотрела, как солнце ползёт по стене. Мыслей не было. Только свет и тени. Когда стемнело, дверь открылась. Он вошёл. Посмотрел на нетронутую тарелку. Сел в кресло. Взял бумаги. Мы молчали. Через час я взяла хлеб. Съела. Он не поднял головы. Но я слышала, как он выдохнул. С облегчением? Я не знала.
Ночью я проснулась от того, что он смотрел на меня. Лежал на своём краю, повернув голову. Я не открывала глаз. Чувствовала его взгляд на своём лице. Долго. Потом он отвернулся.
Так шли дни. Я перестала их считать.
А потом наступила ночь, которая не была похожа на предыдущие.
Я уже задремала, когда с его стороны раздался сдавленный стон. Не крик, а звук, выдавленный сквозь стиснутые челюсти — низкий, животный, полный ужаса. У меня внутри что-то дрогнуло. Я замерла, притворяясь спящей.
Потом — шёпот. Бессвязный, отрывистый:
«…не надо… остановись… только не это…»
Голос не Кратоса. Голос мальчишки, загнанного в угол. Голос того, кто боится не врага, а того, кто стоит над ним.
Потом глухой удар — он вскочил, ударился коленом о тумбочку. Резкий выдох, больше похожий на рычание. Я приоткрыла веки. В слабом свете луны он сидел на краю своей стороны кровати, склонив голову в ладони, спина сгорблена. Он дрожал. Мелко, часто. Как в лихорадке.
Кратос. Дрожал.
Я закрыла глаза, вжимаясь в матрас. Не моё дело. Он этого заслуживает. Я пыталась вызвать в себе ярость, ненависть — но натыкалась только на пустоту. И только тогда заметила: под рёбрами что-то болит. Откуда? Когда появилось? Я не знала. Глупая, предательская боль. Ещё одна ночь. Он справится. Он же всегда справлялся.
Я слушала, как его дыхание постепенно выравнивается, слышала, как он провёл рукой по лицу. Он не лёг обратно. Сидел. Минуту, другую. Потом встал, зажёг лампу — резкий свет заставил меня сильнее зажмуриться. Шаги, скрип двери. Он ушёл. И не возвращался до рассвета.
Лампа горела. Я лежала одна под светом и слушала, как бьётся моё сердце. Не от страха. От того, что я не знала, что делать с тем, что увидела.
Утром еда стояла на столике. Я съела. Он не пришёл до вечера. Я сидела у окна, смотрела во двор. Солдаты ходили туда-сюда. Грузовики заезжали и выезжали. Всё как всегда. Но я заметила, что смотрю на ворота. Жду. Сама не знала, чего.
Он вернулся, когда уже стемнело. Сел в кресло. Взял бумаги. Мы не смотрели друг на друга. Он выглядел так, будто ничего не случилось. Но я заметила — его пальцы сжимали ручку крепче обычного. И он не поднимал глаз. Весь вечер. Ни разу.
На следующую ночь было тихо. Он спал, или делал вид, что спит, неподвижно. И ещё одну ночь. Та же тишина. Я почти поверила, что та первая была случайностью. Что он просто устал. Что это ничего не значит.
А потом кошмар вернулся.
В этот раз он не метался. Лежал неподвижно, вытянувшись, и издавал едва слышный, монотонный звук. Не стон. Что-то глухое, низкое. Его пальцы впились в простыню, побелели. Я старалась не дышать, не могла оторвать взгляд от его лица. Это была агония. В полной тишине.
Я видела, как по его виску скатилась капля пота — или слеза? — и впиталась в подушку. Длилось это долго. Потом звук прекратился, тело обмякло, дыхание стало неровным, прерывистым. Он не проснулся. Просто затих.
