Голос дрожал. Руки дрожали. Всё тело дрожало. Я переводила взгляд с одного на другого. Люди, которых я любила. Которые были моей семьёй. Теперь они ловили меня для него.
Кайден сделал шаг ко мне.
— Пошли, — сказал он, протягивая руку.
— Нет! — я отшатнулась.
Он схватил меня за запястье. Я рванулась, ударила его свободной рукой в грудь.
— Отпусти! — закричала я. — Не прикасайся ко мне! Не смей!
Я ударила снова, в плечо, в ключицу, куда придётся. Он не защищался, но и не отпускал. Сжал челюсть, дышал тяжело, сдерживался. Я чувствовала, как его рука дрожит — от напряжения, от злости, от чего-то ещё.
— Хватит, — сказал он тихо, но голос сел, сорвался.
Я не прекращала сопротивляться. Пыталась вырваться из его хватки, била, толкала, но он держал крепко.
Он смотрел на меня, не отпуская. Потом его взгляд сместился куда-то за мою спину — туда, где стояли мои люди. Я не оборачивалась, но чувствовала их присутствие. Он перевёл взгляд на них.
— Уходите, — сказал он негромко.
Я слышала шаги за спиной — сначала один, потом другой, потом третий. Они расходились. Они все отдавали меня ему.
Кайден прижал меня к себе сильнее, так, что я не могла пошевелиться.
— Оливия, хватит. Прекрати, — сказал он зло, сквозь зубы.
Я замерла. Слёзы навернулись на глаза. Я не хотела, чтобы он видел. Уткнулась лицом ему в грудь, чтобы он не заметил. Перестала бить. Опустила руки. Стояла, тяжело дыша, чувствуя, как его пальцы всё ещё сжимают мои запястья.
Он не отпускал. Потом медленно ослабил хватку. Взял меня за руку.
— Пошли, — сказал он тихо.
Я не сопротивлялась. Не было сил.
Мы пошли через лес, обратно к Хавену. Я смотрела под ноги, не поднимая головы. Он шёл рядом, держа меня за руку, не отпуская.
В какой-то момент он остановился. Я подняла глаза. Он смотрел не на меня, а куда-то в сторону, в темноту между деревьями.
— Ты видела? — спросил он без предисловий. — Они живы. Они сыты. Их дети не умрут от голода или хрипящих. Всё, ради чего ты строила этот Хавен, — безопасность, выживание — достигнуто. Разве не этого ты хотела, когда отбивала эту землю у тварей?
Я смотрела на него. Внутри было пусто.
— Я хотела, чтобы они были живыми. Не сытыми и послушными. А живыми. Чтобы дети не боялись сказать, что думают. Чтобы взрослые любили, а не выполняли приказы. Чтобы они смеялись по-настоящему, а не делали вид, что им хорошо.
— Порядок — это жизнь, — ответил он. — А свобода, которую ты им предлагаешь, — это хаос, который все разрушает. Они сделали выбор. Они выбрали то, что работает. Твоя правда их убила бы.
Я сжала кулаки, но не было сил даже на ярость. Только дрожь.
— Они предали себя. А я предала их тем, что привела сюда. Думала, строю дом. А построила клетку.
— Ты не виновата, что они хотят жить, — сказал он. — Виновата в том, что не хочешь это принять. Ты здесь им не нужна. Ты — напоминание о том, от чего они отказались. И они правы. Отказались ради жизни.
Он сделал паузу.
— Твоё место не здесь. Твоё место — там, откуда ты пришла. Где твоё сопротивление ещё что-то значит. Где оно нужно.
Он не сказал «со мной». Он сказал «там». Он предлагал не клетку. Он предлагал единственное место, где я ещё могу быть собой. Где моя ярость, моя боль, моё упрямство — не ошибка, а то, ради чего я здесь. Где я, в каком-то смысле, всё ещё нужна.
Я смотрела на него. В темноте его лица было не разобрать, но голос был спокойным, ровным. Как будто он говорил о погоде. Как будто не решал за меня мою жизнь.
— Пойдём, — сказал он.
И мы пошли дальше. К Хавену.
Мы подошли к воротам. У дороги стоял его транспорт — тот самый, на котором он приехал. Чёрная машина, без опознавательных знаков. Водитель сидел внутри, ждал.
Я остановилась. Он не сказал ни слова, просто прошёл мимо, открыл дверь, сел внутрь. Не обернулся. Не позвал. Знал, что я поеду.
Я смотрела на Хавен. На стены, которые когда-то строила. На крыши, под которыми спали те, кого я любила. На людей, которые вышли посмотреть. Генри, женщины, следопыты. Тереза. Рейн.
Они стояли у ворот, не приближаясь. Смотрели на меня. В их глазах было что-то — я не могла разобрать. Стыд? Облегчение? Жалость?
Я смотрела на них и понимала: здесь мне больше нет места. Они отдали меня. Не руками — глазами, молчанием, тем, как стояли и смотрели, как не сказали ни слова.
Рейн смотрел на меня. В его глазах — не пустота. Что-то живое, что он не мог спрятать. Боль? Я не знала. Я уже не была уверена, что могу читать его лицо.
Тереза сделала шаг вперёд, остановилась. Хотела что-то сказать, но не сказала.
Я смотрела на них. На Хавен. На озеро. На всё, что когда-то было моим.
Слеза скатилась по щеке. Я не вытерла.
Развернулась. Открыла дверь машины. Села внутрь.
Кайден сидел рядом, не глядя на меня.
Я смотрела в окно, пока Хавен не скрылся из виду. Потом закрыла глаза.
Внутри было пусто. Ни мыслей, ни чувств. Только тяжесть, которая тянула вниз, в темноту.
Я не знала, сколько мы ехали. Не знала, смотрит ли он на меня. Не знала, что будет дальше. И не хотела знать.
Я закрылась в себе. Слова кончились. Сопротивление кончилось. Даже слёзы кончились.
Осталось только молчание. И дорога. Туда, где меня ждали. В клетку, которая стала единственным местом, где я ещё что-то значила.
Глава 27.
Я не помнила, как мы вернулись в Фортис. Дорога стёрлась из памяти, оставив только смутное ощущение тряски, чужих рук, которые вели меня по коридорам, и тишины, которая стала моим единственным убежищем.
Меня привели в эту комнату. Ту самую, где я уже была. С царапинами на подоконнике, с запахом, который я когда-то не могла узнать. Теперь я знала всё. И это не имело значения.
Кайден не запирал дверь. Не ставил охрану. Он оставлял меня одну, уходил на часы, возвращался. Приносил еду. Смотрел. Ждал.
Я сидела в кресле. Смотрела в стену. Он что-то говорил — я не слышала. Голос был далёким. Иногда он подходил близко, вставал между мной и стеной, заставляя смотреть на него. Я смотрела сквозь. Он уходил.
Сначала он злился. Я чувствовала это — тяжёлые шаги, хриплое дыхание, звон посуды, которую он швырял на стол. Потом злость ушла. Осталось что-то другое. Он стал тише, осторожнее. Как будто боялся сделать хуже.
Он пытался достучаться. Пытался говорить о прошлом. О гараже. О том, как я училась стрелять. О Рейне. Я слышала его голос, но слова не складывались в смысл. Они были просто звуками, как ветер за окном.
Он перестал уговаривать. Просто приходил, садился на край кровати, смотрел. Иногда подолгу. Я не знала, сколько времени проходило между его приходами. Может, часы. Может, дни.
Я перестала есть. Не специально. Просто не замечала еду. Тарелки появлялись и исчезали. Иногда он кормил меня сам — ложка у моих губ, его рука на затылке. Я глотала механически, не чувствуя вкуса. Потом он перестал.
Я перестала спать. Или спала всё время. Я не различала. Сон и явь слились в одну серую массу, в которой не было ни боли, ни страха, ни надежды. Только тишина. И трещина на стене.
Он смотрел на меня. Я видела это краем глаза, когда он думал, что я не вижу. В его взгляде было что-то, чего я не могла разобрать. Не злость. Не жалость. Растерянность. Он получил то, что хотел. Я была здесь. В его комнате. В его власти. Но меня не было.
Он пытался вернуть меня — угрозами, обещаниями, прикосновениями. Я не чувствовала.
— Я прикажу заварить дверь в старый гараж, — сказал он, вставая между мной и стеной. — Тот, где мы тренировались. Его превратят в склад угля. Ты больше никогда туда не войдёшь.
Я слышала его голос. Видела, как движутся его губы. Понимала смысл слов. Гараж. Место, где я училась не бояться. Где он впервые коснулся меня не как учитель. Где пахло маслом и ржавчиной, и где я впервые почувствовала, что могу быть сильной. Место, которое стало моим убежищем задолго до того, как я нашла Хавен.
Я смотрела на него. Медленно перевела взгляд с его груди на лицо. Он ждал — я видела это по тому, как напряглись его плечи, как сжалась челюсть. Он думал, что это сработает. Что гараж — последняя ниточка, которая меня держит.
Я снова вернулась к точке на стене.
Гараж заварили на следующий день. Я слышала стук молотков под окном. Смотрела, как уносят покрышки, верстак, инструменты. Уносили запах машинного масла и всё, что с ним было связано. Ящики с запчастями, которые мы с ним собирали по ночам. Старый боксёрский мешок, в который я била, пока не сбивала костяшки. Ржавый стул, на котором он сидел, пока я училась дышать после ударов.
Я смотрела на пустой двор и не чувствовала ничего.
Где-то глубоко внутри что-то маленькое и хрупкое умерло. Я даже не поняла, что именно. Может, последняя ниточка, которая связывала меня с той, другой жизнью. Может, та Оливия, которая умела злиться и бояться и всё равно идти вперёд. Может, та её часть, которая ещё надеялась, что есть что-то, что он не сможет отнять.
Она умерла тихо. Без боли. Просто перестала быть.
Кайден пытался вытащить меня наружу чем угодно. Приказал привести Терезу.
Она вошла бледная, в простой одежде. Её глаза метались от Кайдена, стоявшего у двери, к моей неподвижной фигуре. Я видела, как она боится. Не меня. Не его. За меня. И ещё — вину. Она смотрела на меня так, будто я была её приговором.
— Поговори с ней, — бросил он. — До вечера.
Он вышел. Тереза осторожно подошла, опустилась на корточки перед креслом. Её руки дрожали.
— Лив… — голос сорвался. — Оливия, послушай меня. Пожалуйста.
Я смотрела сквозь неё. Она взяла мою холодную руку в свои, начала тереть, пытаясь согреть. Её пальцы были шершавыми, мозолистыми — она много работала. Я чувствовала тепло, но оно не проникало внутрь. Оставалось снаружи, на коже.
— У нас всё не так плохо, — заговорила она быстро. — Честно. Урожай собираем, запасы делаем. Защиты стало больше. Оружие теперь есть, медикаменты. Всё, чего мы хотели. Всё, ради чего мы сюда шли.
Она говорила, говорила, говорила. О том, что теперь есть порядок, которого раньше не было. Что по вечерам иногда играет кто-нибудь на гитаре — и никто не боится, что на шум придут хрипящие. Что Тим, сын Марты, научился читать по букварю, который выдали в Фортисе. Что дети теперь не мёрзнут по ночам и у них есть тёплая одежда. Что всё это — то, чего мы хотели для них. Безопасность, сытость, спокойствие. Только всё это пришло не с нами.
Она замолчала. Потом, не глядя на меня, тихо:
— Я думала, так будет лучше. Для всех. Он сказал… он сказал, что ты будешь в порядке. Что ты… что ты сама выберешь остаться.
Она подняла глаза. В них были слёзы. Что-то дрогнуло в ледяной пустоте внутри меня. Не эмоция — отзвук. Слишком много пауз. Слишком много взглядов на дверь. Слишком много заученных слов, за которыми пряталось что-то другое.
— Я не знала, что он… что ты… — она запнулась, будто хотела сказать больше, но не могла. — Если бы я знала раньше…
Она резко замолчала. Её взгляд метнулся к двери, потом обратно ко мне. Она сжала мою руку, потом отпустила, поправила воротник блузы — новой, фортисовской. Я заметила это. Она перехватила мой взгляд, и её щёки залила краска. Она отдёрнула руку, потом снова взяла меня за пальцы, сжала сильнее, будто извиняясь.
— Мы все… — начала она и замерла. — Мы просто… хотели, чтобы ты была жива.
Она не договорила. Но я поняла. Не умом — чем-то другим, что ещё оставалось живого в этой пустоте. Они знали. Они играли. Они отдали меня. И теперь она сидела передо мной, плакала, просила прощения, которое не могла вымолвить.
Я смотрела на неё. На её лицо, на котором было всё — надежда, вина, страх, любовь, которую она не знала, как показать. Я знала это лицо. Я знала эту женщину. Она была моей семьёй.
Но сознание было слишком глубоко. Импульс угас, не родившись. Я медленно, с трудом перевела взгляд с Терезы на стену за её плечом. На трещину, которую изучала каждый день.
Она просидела со мной весь день. Говорила о мелочах, о погоде, о том, как чинят лодки на озере. Иногда замолкала, просто держа меня за руку. В её глазах стояли слёзы. Она плакала тихо, без звука, вытирая щёки рукавом.
К вечеру она встала. Её лицо осунулось, глаза покраснели. Она выглядела старше, чем я её помнила.
— Она не слышит, — голос её дрогнул. — Её тут нет. Я не знаю, где она. Я не могу до неё достучаться. Я не знаю, что делать.
Он кивнул. Терезу увели. Она обернулась в дверях, посмотрела на меня ещё раз. Её губы шевельнулись, но я не услышала звука
Он остался посреди комнаты, глядя на меня. Я чувствовала его взгляд даже сквозь туман. Он смотрел долго. Потом не выдержал.
— Ты хоть что-нибудь чувствуешь? — голос сорвался. — Хоть что-то?!
Я молчала.
Он ударил кулаком по стене. Штукатурка треснула, посыпалась крошка. Я не моргнула.
— Ты слышишь меня?! — закричал он. — Я здесь! Смотри на меня, чёрт возьми!
Он схватил стул, швырнул его в угол. Стул разлетелся на куски. Я не двинулась.
Он подошёл ко мне, наклонился, его лицо в сантиметрах от моего.
— Ты думаешь, твоё молчание — это сила? — голос хриплый, срывающийся. — Думаешь, ты так манипулируешь мной? Закрываешься, делаешь вид, что меня нет, думаешь, что ты что-то выигрываешь? Ты проиграла, ещё не успев начать. Ты просто не понимала. Потому что всё, что у тебя было, я тебе дал!
Я слышала. Веки дрогнули.
Он схватил меня за подбородок, задрал лицо вверх.
— Твой Хавен! — прорычал он. — Твоё убежище у озера! Ты помнишь, как ты нашла это место? Как ты думала, что тебе повезло? Как ты верила, что вы отбили его у тварей сами?
Я смотрела на него. Сквозь. В пустоту.
— Это было не везение, сука! — голос сорвался на крик. — Это была подготовленная территория! Маркус считал захват озера слишком затратным. А я… я видел в нём идеальное место.
Он отпустил меня. Отступил на шаг. Провёл рукой по лицу, и вдруг засмеялся — коротко, хрипло, истерически.
— Бляя… — выдохнул он. — Я потратил годы. Ещё до твоего побега. Очищал эти земли. Контролировал тварей. Думал, что таким образом я сделаю его безопасным. А потом ты сбежала, и я оказался тем, благодаря кому ты смогла там хоть что-то построить.
Он замолчал. Ждал. Я не двигалась.
— Ты строила свою крепость на фундаменте, который я заложил, — снова заговорил он. — Ты вела со мной войну на поле, которое я для тебя расчистил. Помнишь тех хрипящих, которые сгорели? Это я поджёг их. Я всегда знал, где ты. Я просто позволял тебе делать то, что ты делала. Твой бунт, твоя ненависть, твоя гордость — всё это выросло там, где я создал условия. Ты думала, ты свободна? Ты была свободна на моих условиях. И когда ты поверила, что у тебя есть что-то своё — я просто вошёл и взял это. Потому что это всегда было моим. Потому что ты всегда была моей.
Он наклонился, упёрся руками в подлокотники.
— Вся твоя жизнь — это мой проект. Самый долгий и дорогой в моей жизни. Проект под названием «Оливия». Ты — это я. Моя работа, моя цель, моя одержимость. И ты никогда не была ничьей, кроме меня.
Пальцы сжались сильнее.
Он выпрямился.
— Ради тебя я стал Кратосом, — сказал он. Голос ровнее, но всё ещё тяжелый. Помолчал. — Чтобы тебе было с кем воевать. Чтобы твоя ненависть нашла достойную цель. Чтобы ты не растратила себя на мелочи, на выживание, на эту жалкую жизнь, которую строила.
