— Я выбираю не быть частью вашей системы!
Мы стояли, тяжело дыша, разделённые пропастью, которую больше не могли игнорировать. Его страх за меня был осязаем, как дым. Мой гнев на него — острый, как лезвие.
— А что мне делать, Кайден?! — голос мой сорвался, в нём прозвучали слёзы. — Смотреть, как ты становишься его тенью? Я помню тебя! Я помню человека, которому было больно. Который чувствовал, даже когда учил меня не чувствовать. Куда он делся?!
— Он понял, что мир несправедлив по своей природе! — его голос надломился. — И что единственный способ спасти хоть кого-то — это играть по его жестоким правилам! Я не могу позволить себе роскоши сомневаться! Потому что если я дрогну, рухнет всё! И твоя жизнь в том числе!
— Моя жизнь здесь — это не жизнь!
— Это единственная жизнь, которая у тебя есть! — он прошипел, его лицо было в сантиметрах от моего. — И если ты продолжишь эту игру, она закончится очень скоро. И очень больно. И знаешь, что самое ужасное? Отец не станет тебя убивать. Он сделает её — рычагом.
Он посмотрел на дверь, за которой была мама. И в его взгляде была не угроза, а страшное, беспощадное предвидение.
— Он возьмёт её. Не чтобы убить сразу. Чтобы сломать тебя через неё. Ты этого хочешь? Стать палачом собственной матери?
От его слов похолодела кровь. Он не выдумывал. Он знал. Он знал, как работает логика его отца.
— Завтра, — сказал он, и его голос стал низким, ровным, лишённым всякой эмоции, — тебя вызовут на плац. Формально — для награды за вылазку. На деле — для ареста по подозрению в саботаже. Доказательства уже собраны. Ты не выйдешь оттуда свободной. Ты выйдешь либо сломленной, либо мёртвой.
Он сделал паузу, вглядываясь в меня, будто проверяя, дошло ли.
— Но этого не случится. Есть другой выход. Единственный, который он примет.
Он выпрямился, и в его позе появилась та самая железная выправка наследника.
— Ты выйдешь за меня замуж. Публично. По всем правилам. Как жена наследника, ты перейдёшь под мою прямую защиту и покровительство. Все обвинения будут сняты. Твоя мать получит статус и уход. Ты будешь жить со мной. В безопасности. Под моим наблюдением. Это уже решено. Отец согласен. Это логичное решение проблемы.
В этих словах не было предложения. Не было просьбы. Был холодный, рассчитанный приговор. Он взвесил все варианты и выбрал тот, где я оставалась жива, но переставала быть собой.
— Ты даже не спросил. Просто поставил перед фактом.
— А надо было? Я и так видел всё в твоих глазах. Каждый раз, когда ты смотрела на меня. Ты выбрала бы бороться. До конца. А конца бы не было — только смерть. Я не могу этого допустить.
— Это тюрьма, Кайден! Ты предлагаешь мне выбрать между смертью и позолоченной клеткой — и называешь это спасением?!
— Это убежище! — в его голосе прорвалась та самая отчаянная паника, которую я видела в гараже. — Я смогу тебя защитить! Разве это не главное?!
— Главное — не жить в страхе! — я отчаянно мотнула головой. — Поэтому давай убежим! Вместе! Сегодня же! Бросим всё это! Твой отец, эти правила… Мы выживем! Мы найдём место, где не нужно никого ломать!
Я смотрела ему в глаза, вкладывая в свой взгляд последнюю надежду. Я видела, как в них мелькнуло что-то — тоска, страх, жажда простоты. Миг слабости.
И затем — щелчок. Забрало опустилось.
— Убежим? — он повторил тихо, и в голосе его звучала уже не ярость, а усталая жалость к моему безумию. — Куда? В мир, где за каждой дверью — смерть? Где любая царапина гноится? У нас нет ничего. Мы станем лёгкой добычей. Это не свобода. Это самоубийство для нас.
Он медленно, с огромным усилием, высвободил свой рукав из моих пальцев — я даже не заметила, когда успела вцепиться в него.
— Нет, Оливия. Я не могу. Я не могу бросить тех, кто на меня рассчитывает. И я не позволю тебе уничтожить себя. Даже если для этого мне придётся навесить замок на дверь твоей клетки.
Он посмотрел на меня в последний раз. Взгляд был пустым, как у солдата, заминировавшего мост позади себя.
— Я сделаю всё, чтобы ты была жива. Даже если ты будешь ненавидеть меня за это до конца своих дней.
Он развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Я осталась стоять посреди комнаты. Воздух словно загустел. Он ушёл. Он только что похоронил последний осколок нашего гаража. Теперь между нами лежало кладбище всего, что могло бы быть.
Мы с мамой просидели в оцепенении, может, час, может, два. Потом я тихо сказала: «Мы должны бежать. Сейчас». У нас не было выбора. Мы начали суматошно собирать жалкие пожитки. Это был не план. Это был акт отчаяния.
И тогда в дверь ворвались. Не постучали. Её высадили ударом плеча.
Двое охранников Маркуса ввалились внутрь.
— Оливия. По приказу Маркуса.
Я заслонила маму.
— Что? Что случилось?
— С нами. Быстро.
Они даже не дали нам проститься. Один грубо оттолкнул маму, когда та бросилась ко мне. Второй скрутил мне руки за спиной. Наручники щёлкнули, холодные и тугие.
— Мама!
Меня потащили к выходу. Её крики остались за захлопнувшейся дверью нашего маленького, ненадолго ставшего домом убежища.
Меня провели через спящий Фортис. Не на плац. К тяжёлому дубовому входу дома Маркуса. Втолкнули внутрь, в холл, пахнущий воском и властью. Затолкали наверх, в комнату с ковром, кроватью под балдахином и наглухо зарешеченным окном. Ключ дважды повернулся в замке.
Роскошная клетка. Та самая, про которую я кричала Кайдену.
Маркус пришёл под утро. Он вошёл бесшумно. В его руке был стакан воды. Он поставил его на тумбочку, как будто навещая больного.
— Неудобно? — спросил он ровным голосом. — Привыкай. Здесь безопаснее.
Он сел на стул, сложив руки.
— Мой сын просил для тебя лучших условий. Он верит, что тебя можно переучить. Объясню правила. Мир снаружи мёртв. Я построил здесь цивилизацию. А в цивилизации есть законы. Железные. Для выживания вида.
Он говорил спокойно, логично, как учёный.
— Ты видишь страдание одного и думаешь: «Несправедливо». Но ты не видишь картины. Если я помогу одному, я отниму у двоих. Каждое моё решение — уравнение. Твоё возмущение — помеха в расчётах.
— Вы ломаете людей, — выдохнула я.
— Ломаю? Нет. Я обтачиваю. Убираю хрупкое, оставляю прочное. Как Кайдена. С тобой сложнее. В тебе много хрупкости. Но сын уверен, что под ней — ценный материал. Я даю ему шанс это доказать.
Он поднялся.
— Ты будешь жить здесь. Учиться. Смотреть. Поймёшь — займёшь место рядом с Кайденом. Не поймёшь… — он развёл руками. — Непонятливые детали либо выбрасывают, либо переплавляют. Болезненно.
Он ждал. Я подняла голову и посмотрела ему прямо в лицо. Холодной, тихой ненавистью.
— Я никогда не приму ваши правила.
На его лице не дрогнул ни мускул. Но в глазах мелькнула досада. На брак.
— Жаль. Значит, будем действовать иначе. У каждого механизма есть точка давления. Рычаг.
Он сделал шаг вперёд.
— Твой рычаг — та женщина. Твоя мать.
Моё сердце остановилось.
— Её участь предрешена. Но я могу её… отложить. На неопределённый срок. При одном условии.
Он наклонился так близко, что я почувствовала запах его кожи.
— Если ты продолжишь свою игру… если хоть раз посмотришь не так, подумаешь не то… я не стану её убивать. Я буду ломать тебя через неё. Через её страдания. День за днём. Пока ты не поймёшь. Пока ты сама не возненавидишь её за свою боль. Пока не попросишь меня прекратить её мучения, чтобы облегчить свои. Понятно?
В его глазах не было злобы. Только холодный расчёт. Как если бы он говорил о ремонте механизма.
— Ты не смеешь…
— О, я смею. Ради целостности системы. Выбор за тобой. Прими правила. Или наблюдай, как твоя любовь к ней превратится в орудие её пытки и твоего рабства.
Он выпрямился, развернулся и вышел. Дверь закрылась беззвучно.
Я осталась одна в роскошной тишине. Ледяной ком в животе медленно раскалялся, превращаясь в нечто новое. Не ярость. Не страх. Абсолютную, безоговорочную решимость.
Он только что дал мне величайший дар — показал свою суть и назвал мою слабость.
Хорошо.
Значит, война будет вестись в тишине. В терпении. В одном-единственном, выстраданном ударе. Он думал, что поставил пистолет к виску моей матери.
На самом деле он вложил его в мою руку и сам подставил свой висок.
Война перешла на новый, чудовищный уровень. И правила в ней диктовал он.
Но в этой тишине, в этой каменной решимости, я уже писала свои.
Глава 6.
Несколько дней в золотой клетке текли мучительно долго. Комната, в которой меня держали, была просторной, даже слишком. Не просто камера с голыми стенами, а чья-то бывшая спальня — чувствовалось в высоких потолках, массивном деревянном комоде и паре книг, оставленных на полке. На столе стоял пустой графин для воды, на кровати — чистое, пахнущее мылом бельё. Было непривычно чисто и тихо. Даже тепло от небольшого камина в углу казалось искусственным, купленным.
Я бегло осматривала её в первый же день, ища слабые места: окно наглухо зарешечено, дверь массивная, в замке слышался чёткий поворот ключа снаружи. Но среди этой вынужденной «заботы» сквозили странные детали.
В углу комнаты, чуть выше плинтуса, я заметила глубокие зарубки в деревянной панели. Их было много — старые, почти чёрные, и свежие, светлые, поверх. Кто-то метал сюда нож. Раз за разом. Год за годом.
Одна царапина выделялась — самая старая, самая глубокая. А рядом — россыпь других, помельче, но их было больше. Намного больше.
Я провела пальцем по свежему сколу. Этому, может, месяц. Или два.
Чья-то комната. Чья-то злость. Чья-то боль, вбитая в эту стену. Я не знала, чья именно. Но почему-то сразу подумала о нём.
На спинке стула висела не новая, но качественная, тёмно-серая кофта не по моему размеру.
Я ловила себя на мысли, что комната пахла не Маркусом. В ней пахло деревом, старой бумагой и чем-то знакомым — лёгким, почти неуловимым запахом оружия, кожи и… Кайдена. Может, это была его комната когда-то. Или он приказал обставить её так, чтобы мне было «не так страшно». Эта мысль вызывала не благодарность, а новый приступ ярости. Даже в здесь он пытался быть моим спасителем.
Но сейчас было не до анализа интерьера. Солнечные лучи, проникавшие сквозь решётку, отсчитывали часы, которые я тратила не на смирение, а на план. Каждый звук за дверью анализировался и вносился в схему в моей голове. Я должна была вырваться. И забрать маму.
Кайден пришёл на третий день. Он вошёл без стука, как хозяин. На нём была чистая, форма, но под глазами лежали тёмные круги. Он выглядел не как победитель, а как человек, тянущий непосильную ношу.
— Ты подумала? — спросил он без предисловий, остановившись посреди комнаты. В его голосе не было ни угрозы, ни просьбы. Была усталая констатация факта.
— О чём? О том, как стать твоей пленницей навсегда? И думать нечего.
Он сжал челюсть, и в виске заиграла жилка.
— Ты до сих пор не понимаешь, в какой игре играешь? Отец не шутит. У него на столе список. Твои «потери», твои «забывчивости» — всё сложилось в узор. Он видит твою игру, Оливия. И для него это не бунт души. Это саботаж.
— И что? — я вскочила, сжимая кулаки. — Пусть лечит! — выкрикнула я, и слово сорвалось само. Я знала, что будет дальше. Коллекторы, штрафники, медленная смерть. Но мне было всё равно.
— А если не тебя?
Я замерла.
— Он уже сказал, что сделает. Или ты забыла?
Я не забыла. Она — гарант моего хорошего поведения. Пока я послушна — она жива. Но я не могу быть послушной. Не могу смотреть на это и молчать.
— Я в клетке, Кайден! — голос сорвался. — Я не могу смириться — и не могу бунтовать. Не могу умереть — и не могу жить. Понимаешь? Выхода нет. Совсем.
Я замолчала, задыхаясь. А потом во мне что-то перевернулось.
— Но если выбирать между этой ледяной тюрьмой и смертью... — я подняла на него глаза, и в них был уже не страх, а холодная решимость. — Я выберу смерть. Но не просто так. Я заберу с собой эту систему. Или хотя бы того, кто её создал.
Он замер. В его глазах мелькнуло что-то — может, впервые за весь разговор — настоящий, живой страх.
— Ты — он усмехнулся, но в глазах всё ещё плескался тот страх. — Планируешь сломать эту систему? Ты даже представить не можешь, сколько таких, как ты, уже пыталось. Они все мертвы. А он — жив. Думаешь, ты особенная?
Он шагнул ближе, и его голос стал тише, но от этого не менее страшным.
— А даже если... даже если у тебя получится... ты хоть понимаешь, что тогда будет? Этот мир держится на нём. На его правилах. На его страхе. Убери его — и рухнет всё. Начнётся война. За власть, за ресурсы, за стены. Погибнут сотни. Может, тысячи. И ты будешь знать, что это ты их убила.
Он помолчал.
— Или хуже, ты хоть понимаешь, что тогда будет с тобой? Ты станешь убийцей. Не солдатом, не бойцом — убийцей. И этот груз будет с тобой всегда. Каждое утро ты будешь просыпаться и вспоминать его лицо. Каждую ночь — видеть во сне. Ты думаешь, что боролась за свободу? А станешь просто человеком, который убил. И уже не сможешь быть той, кто ты есть сейчас. Никогда.
— А сейчас я кто? — голос дрогнул. — Я уже не та, кем была. Вы убиваете меня. В этом доме, в этой системе, в этой клетке. Каждый день, просыпаясь здесь, я умираю по кусочку. Это медленнее, чем пуля, но не менее верно. И ты убьёшь меня до конца — если заставишь жить по вашим правилам.
— Я хочу, чтобы ты жила! — вырвалось у него.
— Жила? — я горько усмехнулась. — Ты называешь это жизнью? Я хочу свободу! Хочу просыпаться и не бояться, что сегодня твой отец решит, что я «неэффективна»! Не бояться, что мой друг исчезнет за то, что усомнился! Здесь не жизнь, Кайден! Здесь — конвейер для послушных рабов! А ты — его главный надсмотрщик!
— Я его защитник! — он шагнул вперёд, его лицо исказила ярость. — Я стою на этой стене и отбиваю ту самую «свободу», о которой ты мечтаешь! Она выглядит как стая живых мертвецов, которые хотят только одного — разорвать тебя на куски! И да, чтобы эта стена стояла, нужен порядок! Жёсткий, беспощадный порядок! Да, отец… он перегибает. Но он держит этот мир от падения в окончательный хаос!
— Перегибает? — я засмеялась, и смех прозвучал истерично. — Он калечит людей, Кайден! Он убивает в них всё человеческое! И ты помогаешь ему! Где тот человек, который учил меня в гараже? — голос сорвался. — Который говорил: «Страх — это реакция, но решение принимаешь ты»? Который признался однажды, что завидует моей ярости, потому что свою похоронил так глубоко, что она отравляет всё изнутри? Куда он делся, Кайден? Ты его убил? Или просто забыл, каково это — чувствовать?
Он молчал. Слишком долго.
— Ты думаешь, я не помню? — продолжила я тише. — Тот вечер, когда ты сказал, что я вытягиваю из тебя всё, что ты закопал. Что это чертовски больно. Ты тогда был живой. А сейчас... сейчас от тебя осталась только форма. И приказы. И эта твоя ледяная уверенность, что ты прав.
— Я делаю то, что должен, — глухо ответил он.
— Должен? Или привык? — я покачала головой. — Ты стал таким же, как они. Как все здесь. Только хуже. Потому что ты знаешь цену — и всё равно платишь.
Он молчал. Долго. А когда заговорил, голос был тихим, почти спокойным — и от этого ещё страшнее.
