– Хреново как-то, – призадумалась Камилла, а Гвоздинский, не выдержав, со смеху фыркнул.
А вот на подъезде к дому фыркать резко расхотелось. Гвоздинский сделал каменным лицо и боковым зрением заметил, как подобралась и напряглась в кресле Камилла.
– Это че – полицейская, что ли?
Глеб был не меньше удивлен, хоть внешне и спокоен.
– Делаем отстраненный вид и, не торопясь, выходим, – процедил он сквозь зубы.
– Как? – зашипела та. – Я не умею «виды делать».
– Послушай, Камилла, – продолжал произносить звуки Гвоздинский, феноменально умудряясь почти не шевелить губами. – Даже если я тебя сейчас в канализационный люк запихну или ты примешь жидкообразное состояние и стечешь на пол, это не поможет. У нее стопроцентное зрение. Поэтому не будь дурой и спокойно выйди из машины. Возьми ключи и шагай в подъезд.
– А ты?
– Возьми ключи и шуруй в подъезд.
Виктория неотрывно следила за Камиллой. Как та выходит из машины, направляется к подъезду. Как она умудряется так долго не моргать? На Глеба даже не скосила стеклянных глаз.
– Здрасьте, – проходя мимо нее, крякнула невнятно вежливая девушка.
Климова молчала. По-прежнему не мигала и позы не меняла. Следила прицельно и мрачно, как Камилла скрывается за дверью.
Гвоздинский установился прямо перед Климовой.
Вся тяжесть положения пронзила его разом. С тяжелым, выжигающим все клетки мозга взглядом. И это она еще ничего не говорит.
Иногда ты не понимаешь возможных последствий. Догадываешься о них, подозреваешь. Чувствуешь краем сознания, что может закончиться не слишком хорошо.
Но при единственном таком вот взгляде все сразу вмиг осознаешь. Точка невозврата достигнута, горшочек полон.
– У нее ключи? – спросила Климова хрипло.
Нормальный вопрос. Касательный. С такого и нужно начинать.
– Мои. Я только что ей дал.
Это правда. Она описывает в общем сложившуюся ситуацию.
– Она живет здесь?
Хреновый вопрос. Расстрельный.
– Временно.
И ответ такой же. Временный.
– Сколько?
– Третий день.
Климова невесело усмехнулась.
– С пятницы?
Календарно с субботы, фигурально – с пятницы. Если бы Виктория позвонила в пятницу, то Камилла с субботы б не жила. Глеб бы не поехал вечером на чертово Матросова, а утром нежился бы в постели шикарного отеля. В знакомых и лаймовых объятьях Климовой.
– А это имеет значение?
Неправильный ответ. Ошибка. Нужно было просто подтвердить или опровергнуть.
– Да в принципе нет. – Виктория наконец-то первый раз моргнула. – Просто стало интересно… Интересно, для тебя вообще что-нибудь в жизни имеет значение?
Сам же и дал ей возможность развернуть. Повернуть. Придурок.
– В смысле?
Прикинуться неумным человеком тоже вариант.
– «Мы» имеем хоть какое-то значение?
Ни черта себе как развернула… красиво. Главное – не сорваться в неподходящий момент. И ни одной успокаивающей мантры, как на грех, он не припомнит.
– Послушай-ка, Вика, – сощурился Глеб непроизвольно. – В чем вопрос? За весь период «мы» я только и слышу о свободных отношениях. Вот, пожалуйста, как ты же и заказывала: вот Камилла, вытекающая из пресловутых свободных отношений. Свободно передвигается по квартире и мне особо не мешает. По крайней мере, до тех пор, пока не разбрасывает по этой же квартире свои вещи. Вик, – добавил он тише. – Ей нужно было где-то жить. Я просто предоставил ей жилье. Все.
– Все? Так просто?
У Виктории внезапно изменилось лицо. Вот почему, пока он трындел о свободных отношениях – она стояла и молчала. Только попытался спокойно объяснить, как все на самом деле – понеслось.
Покатилось по деревне утро.
– Это так просто – пустить девушку в квартиру. Это так просто – просто пожить. Тут же нет ничего удивительного «просто». А я тебе просто скажу – это совершенно непросто.
– А в чем трудность и непростота? – уточнил Глеб. – И я попрошу тебя: мы можем плавно съехать со слова «просто»? Просто от него у меня уже в голове звенит.
– У тебя все шуточки, все прибаутки. Все весело тебе, – прорычала Виктория. – Неужели ты считал, что я ничего не узнаю? А если узнаю, то настолько себя не уважаю, что это спущу?
– Так, – вытянул вперед ладонь Гвоздинский. – Отвечу по порядку. Ни хрена мне сейчас не весело. Я даже не пойму, за что сейчас я огребаю. Считал ли я, что ты не узнаешь – да. Я считал, что она поживет на выходных, и ты ничего об этом не узнаешь… Про уважение и спуск я сейчас не понял от слова совсем. Если бы ко мне дед с Перещепино пожить заявился, ты бы тоже себя перестала уважать?
– Не увиливай, – покачала головой Виктория. – Ты прекрасно понимаешь, что это не одно и то же. К деду бы ты в постель не полез.
– Чего?
Вот это поворотец!
– А постель уже откуда выпрыгнула, извини? – попытался понять он на всякий случай.
– Она девушка, ты мужчина…
– И?
– И хочешь, чтобы я поверила, что между вами ничего не было?
– Хочу.
Он чуть обмозговал заявленное.
– С чего вообще родились и развились такие уверенные фантазии?
Климова зло поджала губы.
– Она спит с тобой в одной квартире. Когда никто не видит. А…
– …А когда на город спускается ночь, я теряю свой облик. Набрасываюсь на любую жертву, терзаю и не выпускаю из лап до самого утра. Высасываю все соки и бросаю ее, изможденную и обескровленную, на ложе… Ты че? Что за предъявы?
– Ты не можешь пропустить ни одной юбки, – прошипела Виктория. – Ни одних ног, ни одного декольте.
– Так в этом прелесть и изюминка свободных отношений, – прошипел в ответ ей Глеб. – Хочу – декольте разглядываю, хочу – Камиллу селю.
– Она еще ребенок! – воскликнула Виктория.
– А, – кивнул Гвоздинский. – Теперь уже ребенок. Была потенциально опасной девушкой в квартире, при необходимости переоблачилась в ребенка… Человек-трансформер! Хотя мне-то что – я же сексуально-террористический изверг, – взревел он громогласно. – Хоть девушка, хоть ребенок, хоть дед с Перещепино, хоть три декольте. Была бы ночь, была б квартира!
– Как бы ты сам отнесся, если бы я подселила к себе молодого человека с расчетом, что ты ничего не узнаешь?
– А я тебе скажу – как. Скажу! Тут без сюрпризов и точно уж просто. Я бы сказал, понимаешь? Сказал бы: «Какого черта? Мне этот хрен в твоей квартире не нравится. Я против!» Я бы не разглагольствовал о свободных отношениях, когда мне это удобно, а потом бы не прыгал в обвинениях с девочки на ребенка.
Он выдержал паузу, чтобы немного остыть.
– Я тебе так скажу: если выбрала такую форму отношений – научись доверять своему половому партнеру. Или живи рядом и следи, или расслабься и доверяй. Риск есть? Да, он есть. Но он присутствует и при совместной жизни. Вот толку, что ты выбирала, просчитывала варианты. Где сейчас твой майор? Расчеты дали погрешность? Ты считала, что я ненадежный, безответственный, эгоистичный. Но я с тобой. А надежный майор накрылся медным тазом.
– Как я могу тебе доверять? – нахмурилась Климова внезапно. – Я попросила о такой мелочи: выступить с уже написанным докладом. Но ты и здесь же все сделал назло. Нес с трибуны детям свою чушь. Эту свою честность. Кому это было нужно? Для чего? Мстил за моей спиной за то, что я не смогла прийти на турнир? Тоже надеялся, что я не узнаю?
– Чушь? – возмутился Гвоздинский. – Чушь была в докладе. Нудная, бесполезная чушь, которую и не слушал никто.
– Зато так тебя послушали. Ты же отличился. Мне стыдно, стыдно за тебя! Этим своим выбрыком ты меня просто-напросто подставил.
– Подставил? Ты даже туда не явилась…
– А ты? – взвизгнула Виктория. – Пошатался для видимости и смылся, а потом рассказывал, как ты потерял целый выходной. Как это в твоем репертуаре. Тоже думал, что эта информация до меня не дойдет? Я попросила человека тебя найти. И знаешь что? Уже в полдесятого тебя там и близко не было.
Вот лучше бы она это не говорила. Вот это уже полный перебор. У Гвоздинского глаза налились кровью.
– То есть ты попросила какого-то человека за мной следить на этом твоем дебильном турнире? Куда ты дальше зайдешь? Попросишь доблестных коллег сидеть в кустах по пути моего следования на работу? Или расставишь в моей спальне жучки? Я тебе скажу: твой агентишка справился хреновенько. Да. Я ушел в полдесятого, а в двенадцать был на месте. Слонялся по унылому мероприятию до семи. Для чего? Услышать, что меня там не было? Что я запорол твой волшебный, головокружительный доклад? Ты вообще сказала, цитирую: «Тебе и не нужно сидеть там с девяти до семи». Так какого хрена укоряешь меня сейчас? А теперь второй животрепещущий вопрос: если я весь такой похотливый, что ко мне и девушку в квартиру-то не подсели, то какого опять-таки хрена я несколько недель вместо секса на… бобах.
– Тебя только это и интересует, – скривилась Виктория. – Очень сомневаюсь, что ты на… бобах.
– Знаешь что? – сузил глаза Гвоздинский. – Мне по, в чем ты сомневаешься.
– Вот, вот! – вскинулась Климова. – Послушай себя, как ты заговорил. Эти твои выражения! «Мне по, предъява, запорол». Будто тебе пятнадцать. Ты уже весь пропитался, пропах Камиллой… Знаешь ТЫ что? Я так не могу. Мне это не подходит.
– Вот и отлично, – подытожил Глеб. – Мне тоже это все уже по горло.
– Отлично, – подтвердила Виктория.
– Замечательно, – согласился Гвоздинский и направился к подъезду.
Хрена с два он теперь выпустит Камиллу из квартиры. В школу отвезет, из школы заберет. Хотя бы пару дней, чтобы всякие разумные некоторые не думали, что чего-то своим скандалом и обвинениями добились. Это уже точно ни в какие ворота!
– Я не голоден, – прокричал он с порога. – Кушай сама.
Хотел добавить про мытье посуды, но… лень. Хватило сил только переодеться и рухнуть на диван. Включить телевизор без выбора канала. Примет душ чуть позже, минут через пятнадцать.
Он расплывчатым взглядом смотрел в темное окно. Камилла тихой мышей прошелестела рядом. Уселась дивным чудом в его ногах на подлокотнике дивана. Вот почему иногда удобно быть худой. Висишь на деревяшке, подобно обезьянке, где любой другой бы и одну ногу не умостил.
– Ты не вспомнила, может твой папа – стекольщик? – лениво буркнул Глеб.
– Та лан, – вздохнула она в ответ. – Я тебе почти не загораживаю… ночь в окне. Можно я телик посмотрю?
– Можно, – чуть кивнул Гвоздинский. В принципе, за окном и правда не видно ни черта.
Он полудремал. Камилла сидела тихо. Когда Глеб приоткрывал глаза, наблюдал, как она, застыв, смотрит на экран.
– Может, все же перекусим? – спросила через время. – Одной мне скучно. Один разок, в виде исключения… в комнате… Я потом все уберу.
Гвоздинский снова думал возразить…
Камилла прошмыгнула в кухню и вернулась с двумя тарелками. Опять замотанными в пленку, блин.
– Последний раз, – предупредительно пояснила.
Еще и тарелку на живот поставила ему. Сама снова устроилась на том же месте. Старалась очень есть аккуратно, но иногда крошки все же попадали на диван. Гвоздинский лениво оглядел свою тарелку. Очень медленно наколол кусок еды на вилку и принялся жевать.
Он не помнил, сколько съел и когда уснул. Просто провалился постепенно в пограничное состояние сознания. Из него, очевидно, в сон.
Проснулся, когда за окном уже светало. Камилла скрутилась клубком на его бедре. Как она умудрилась поместиться на таком небольшом участке? И как всю ночь так проспала? Он попытался освободить ногу или хоть немного позу сменить: конечность ужасно затекла и отзывалась в кожу колючими иголками. Но девушка дернулась во сне, и он застыл. Так и пролежал до того, как будильник зазвонил.
На звук недовольно зашевелилась Камилла. Буркнула что-то неприлично-грозное. Потерлась лицом об его брюки и уставилась сонным рассеянным взглядом. Вмиг даже будто еще меньше стала.
– Подъем! – бодро произнес Глеб и соскочил на пол.
Тарелок грязных нет. Она убрала, а потом вернулась? Смотрела телик и уснула?
– Чего в такую рань-то? – Девушка вытянула ноги и как пружина выстрелила телом вверх. С удовольствием улеглась на освободившееся место. Причмокнула губами и, кажется, вдохнула его воздух. С негой втянула носом запах, оставшийся на обивке от него.
Гвоздинский закусил с внутренней стороны щеку. Она нацепила на себя его старую футболку. Та выглядит слишком объемной, почти до щиколоток ей достает. Выглядит слишком… там, где быть должна. Даже сил нет злиться, что без спросу. Футболка старая, Камилла в ней своя. Домашняя и словно жизни его часть. Неотъемлемая.
Как вообще за три лишь дня их отношения запрыгнули на эту ступеньку, благополучно миновав все остальные?
– По твоей милости пробежка переносится на более раннее время.
Опять летит к чертям весь распорядок дня. По милости и в угоду. По потребности, на благо, вопреки. Режиму, привычке, смыслу здравому.
– Чего это? – даже не открыла глаз она.
– Того это, что ты в ней участвуешь. Потом завтрак и заезд в школу. А это все неучтенное время.
– Я не люблю бегать, – начала Камилла с малого. Завтрак упустит и про школу упомянет.
– Утренняя пробежка и школа не обсуждаются, – пресек ее Гвоздинский.
– Это как-то… – призадумалась девушка, приоткрыв один глаз.
– Авторитарно, деспотично и…
– …хреновенько.
– Это жиза, – прервал жалобы Глеб. – Вставай, угнетенная. Вста-вай, про-клятьем закле-ейме-енный, – забасил во всю громкость он.
– Господи! – закрыла уши Камилла руками. – Твою жеж… бабушку.
– Весь мир голодных и рабов! – усилил звучание Глеб. – Ки-пииит наш разум во-о-о-змущенный! – с наслаждением оторвался на «о».
– Я не могу слушать этот вопль! – не отрывая рук от головы, девушка вскочила и выбежала в холл.
– Да-а здра-а-авствует… а не, погоди, это из другой оперы… Весь ми-и-ир наси-и-лья…
– Туалет занят! – прокричала Камилла.
– Потому что ты ешь много, – ворчал Гвоздинский в машине. – Бегаешь медленно, а ешь как не в себя… И вообще подозрительно, что у тебя живот вооот прямо перед школой разболелся.
– То бег, а то еда. Они не связаны. – Камилла грустно посмотрела в окно.
– Не верю, – отрезал Глеб.
– И мне форма нужна, без нее не пускают.
– А где твоя?
– Дома.
– И?
– Ладно, – вздохнула она. – Думаю, ненадолго заехать можно.
Гвоздинский быстро скосил глаза. Что вообще за тайны и интриги? Домой «ненадолго», в школу не хотим… Что происходит?
– Так что – на Строителей?
– Угу, – вздохнула снова Камилла.
Глеб принялся с азартом рассуждать. Про нерезиновое утро и планирование. Про пропускные системы предприятия, пробки на дорогах и «малявок». Камилла напряженно молчала в ответ.
Так же молча вышла из машины возле дома. Также молча вскоре вернулась. Глеб тем временем оглядывал «дворец». Ну и какого лешего в дворце-то не сидится? Ешь, гуляй, стаканы бей. Папа хоть и не любимый отчим, а все оплатит и простит. Если еще, конечно, заметит.
– За тобой кто-нибудь присматривает? – спросил Глеб, когда Камилла села в машину.
Гимназическая форма делала девушку очень хорошенькой, несмотря на страдающе-отрешенное выражение лица. Правда, юбка тут же задралась. Гвоздинский машинально одернул ее подол.
– Ну… – протянула Камилла. – Помощница по хозяйству присматривает.
– И что она может сказать по поводу наблюдения тебя на пятый день отсутствия? – насторожился Глеб.
– Ну… – снова мяукнула Камилла. – Я ей смс-ки отправляю… Периодически. Что все хорошо… в порядке… А ей-то че? Своих дел по горло. А так я под ногами не болтаюсь. Взаимовыгодное сотрудничество, – наконец-то улыбнулась победоносно. – Вот динозавры вернутся, тогда да. Следить, конечно, придется.
А вот на подъезде к дому фыркать резко расхотелось. Гвоздинский сделал каменным лицо и боковым зрением заметил, как подобралась и напряглась в кресле Камилла.
– Это че – полицейская, что ли?
Глеб был не меньше удивлен, хоть внешне и спокоен.
– Делаем отстраненный вид и, не торопясь, выходим, – процедил он сквозь зубы.
– Как? – зашипела та. – Я не умею «виды делать».
– Послушай, Камилла, – продолжал произносить звуки Гвоздинский, феноменально умудряясь почти не шевелить губами. – Даже если я тебя сейчас в канализационный люк запихну или ты примешь жидкообразное состояние и стечешь на пол, это не поможет. У нее стопроцентное зрение. Поэтому не будь дурой и спокойно выйди из машины. Возьми ключи и шагай в подъезд.
– А ты?
– Возьми ключи и шуруй в подъезд.
Виктория неотрывно следила за Камиллой. Как та выходит из машины, направляется к подъезду. Как она умудряется так долго не моргать? На Глеба даже не скосила стеклянных глаз.
– Здрасьте, – проходя мимо нее, крякнула невнятно вежливая девушка.
Климова молчала. По-прежнему не мигала и позы не меняла. Следила прицельно и мрачно, как Камилла скрывается за дверью.
Гвоздинский установился прямо перед Климовой.
Вся тяжесть положения пронзила его разом. С тяжелым, выжигающим все клетки мозга взглядом. И это она еще ничего не говорит.
Иногда ты не понимаешь возможных последствий. Догадываешься о них, подозреваешь. Чувствуешь краем сознания, что может закончиться не слишком хорошо.
Но при единственном таком вот взгляде все сразу вмиг осознаешь. Точка невозврата достигнута, горшочек полон.
– У нее ключи? – спросила Климова хрипло.
Нормальный вопрос. Касательный. С такого и нужно начинать.
– Мои. Я только что ей дал.
Это правда. Она описывает в общем сложившуюся ситуацию.
– Она живет здесь?
Хреновый вопрос. Расстрельный.
– Временно.
И ответ такой же. Временный.
– Сколько?
– Третий день.
Климова невесело усмехнулась.
– С пятницы?
Календарно с субботы, фигурально – с пятницы. Если бы Виктория позвонила в пятницу, то Камилла с субботы б не жила. Глеб бы не поехал вечером на чертово Матросова, а утром нежился бы в постели шикарного отеля. В знакомых и лаймовых объятьях Климовой.
– А это имеет значение?
Неправильный ответ. Ошибка. Нужно было просто подтвердить или опровергнуть.
– Да в принципе нет. – Виктория наконец-то первый раз моргнула. – Просто стало интересно… Интересно, для тебя вообще что-нибудь в жизни имеет значение?
Сам же и дал ей возможность развернуть. Повернуть. Придурок.
– В смысле?
Прикинуться неумным человеком тоже вариант.
– «Мы» имеем хоть какое-то значение?
Ни черта себе как развернула… красиво. Главное – не сорваться в неподходящий момент. И ни одной успокаивающей мантры, как на грех, он не припомнит.
– Послушай-ка, Вика, – сощурился Глеб непроизвольно. – В чем вопрос? За весь период «мы» я только и слышу о свободных отношениях. Вот, пожалуйста, как ты же и заказывала: вот Камилла, вытекающая из пресловутых свободных отношений. Свободно передвигается по квартире и мне особо не мешает. По крайней мере, до тех пор, пока не разбрасывает по этой же квартире свои вещи. Вик, – добавил он тише. – Ей нужно было где-то жить. Я просто предоставил ей жилье. Все.
– Все? Так просто?
У Виктории внезапно изменилось лицо. Вот почему, пока он трындел о свободных отношениях – она стояла и молчала. Только попытался спокойно объяснить, как все на самом деле – понеслось.
Покатилось по деревне утро.
– Это так просто – пустить девушку в квартиру. Это так просто – просто пожить. Тут же нет ничего удивительного «просто». А я тебе просто скажу – это совершенно непросто.
– А в чем трудность и непростота? – уточнил Глеб. – И я попрошу тебя: мы можем плавно съехать со слова «просто»? Просто от него у меня уже в голове звенит.
– У тебя все шуточки, все прибаутки. Все весело тебе, – прорычала Виктория. – Неужели ты считал, что я ничего не узнаю? А если узнаю, то настолько себя не уважаю, что это спущу?
– Так, – вытянул вперед ладонь Гвоздинский. – Отвечу по порядку. Ни хрена мне сейчас не весело. Я даже не пойму, за что сейчас я огребаю. Считал ли я, что ты не узнаешь – да. Я считал, что она поживет на выходных, и ты ничего об этом не узнаешь… Про уважение и спуск я сейчас не понял от слова совсем. Если бы ко мне дед с Перещепино пожить заявился, ты бы тоже себя перестала уважать?
– Не увиливай, – покачала головой Виктория. – Ты прекрасно понимаешь, что это не одно и то же. К деду бы ты в постель не полез.
– Чего?
Вот это поворотец!
– А постель уже откуда выпрыгнула, извини? – попытался понять он на всякий случай.
– Она девушка, ты мужчина…
– И?
– И хочешь, чтобы я поверила, что между вами ничего не было?
– Хочу.
Он чуть обмозговал заявленное.
– С чего вообще родились и развились такие уверенные фантазии?
Климова зло поджала губы.
– Она спит с тобой в одной квартире. Когда никто не видит. А…
– …А когда на город спускается ночь, я теряю свой облик. Набрасываюсь на любую жертву, терзаю и не выпускаю из лап до самого утра. Высасываю все соки и бросаю ее, изможденную и обескровленную, на ложе… Ты че? Что за предъявы?
– Ты не можешь пропустить ни одной юбки, – прошипела Виктория. – Ни одних ног, ни одного декольте.
– Так в этом прелесть и изюминка свободных отношений, – прошипел в ответ ей Глеб. – Хочу – декольте разглядываю, хочу – Камиллу селю.
– Она еще ребенок! – воскликнула Виктория.
– А, – кивнул Гвоздинский. – Теперь уже ребенок. Была потенциально опасной девушкой в квартире, при необходимости переоблачилась в ребенка… Человек-трансформер! Хотя мне-то что – я же сексуально-террористический изверг, – взревел он громогласно. – Хоть девушка, хоть ребенок, хоть дед с Перещепино, хоть три декольте. Была бы ночь, была б квартира!
– Как бы ты сам отнесся, если бы я подселила к себе молодого человека с расчетом, что ты ничего не узнаешь?
– А я тебе скажу – как. Скажу! Тут без сюрпризов и точно уж просто. Я бы сказал, понимаешь? Сказал бы: «Какого черта? Мне этот хрен в твоей квартире не нравится. Я против!» Я бы не разглагольствовал о свободных отношениях, когда мне это удобно, а потом бы не прыгал в обвинениях с девочки на ребенка.
Он выдержал паузу, чтобы немного остыть.
– Я тебе так скажу: если выбрала такую форму отношений – научись доверять своему половому партнеру. Или живи рядом и следи, или расслабься и доверяй. Риск есть? Да, он есть. Но он присутствует и при совместной жизни. Вот толку, что ты выбирала, просчитывала варианты. Где сейчас твой майор? Расчеты дали погрешность? Ты считала, что я ненадежный, безответственный, эгоистичный. Но я с тобой. А надежный майор накрылся медным тазом.
– Как я могу тебе доверять? – нахмурилась Климова внезапно. – Я попросила о такой мелочи: выступить с уже написанным докладом. Но ты и здесь же все сделал назло. Нес с трибуны детям свою чушь. Эту свою честность. Кому это было нужно? Для чего? Мстил за моей спиной за то, что я не смогла прийти на турнир? Тоже надеялся, что я не узнаю?
– Чушь? – возмутился Гвоздинский. – Чушь была в докладе. Нудная, бесполезная чушь, которую и не слушал никто.
– Зато так тебя послушали. Ты же отличился. Мне стыдно, стыдно за тебя! Этим своим выбрыком ты меня просто-напросто подставил.
– Подставил? Ты даже туда не явилась…
– А ты? – взвизгнула Виктория. – Пошатался для видимости и смылся, а потом рассказывал, как ты потерял целый выходной. Как это в твоем репертуаре. Тоже думал, что эта информация до меня не дойдет? Я попросила человека тебя найти. И знаешь что? Уже в полдесятого тебя там и близко не было.
Вот лучше бы она это не говорила. Вот это уже полный перебор. У Гвоздинского глаза налились кровью.
– То есть ты попросила какого-то человека за мной следить на этом твоем дебильном турнире? Куда ты дальше зайдешь? Попросишь доблестных коллег сидеть в кустах по пути моего следования на работу? Или расставишь в моей спальне жучки? Я тебе скажу: твой агентишка справился хреновенько. Да. Я ушел в полдесятого, а в двенадцать был на месте. Слонялся по унылому мероприятию до семи. Для чего? Услышать, что меня там не было? Что я запорол твой волшебный, головокружительный доклад? Ты вообще сказала, цитирую: «Тебе и не нужно сидеть там с девяти до семи». Так какого хрена укоряешь меня сейчас? А теперь второй животрепещущий вопрос: если я весь такой похотливый, что ко мне и девушку в квартиру-то не подсели, то какого опять-таки хрена я несколько недель вместо секса на… бобах.
– Тебя только это и интересует, – скривилась Виктория. – Очень сомневаюсь, что ты на… бобах.
– Знаешь что? – сузил глаза Гвоздинский. – Мне по, в чем ты сомневаешься.
– Вот, вот! – вскинулась Климова. – Послушай себя, как ты заговорил. Эти твои выражения! «Мне по, предъява, запорол». Будто тебе пятнадцать. Ты уже весь пропитался, пропах Камиллой… Знаешь ТЫ что? Я так не могу. Мне это не подходит.
– Вот и отлично, – подытожил Глеб. – Мне тоже это все уже по горло.
– Отлично, – подтвердила Виктория.
– Замечательно, – согласился Гвоздинский и направился к подъезду.
Хрена с два он теперь выпустит Камиллу из квартиры. В школу отвезет, из школы заберет. Хотя бы пару дней, чтобы всякие разумные некоторые не думали, что чего-то своим скандалом и обвинениями добились. Это уже точно ни в какие ворота!
– Я не голоден, – прокричал он с порога. – Кушай сама.
Хотел добавить про мытье посуды, но… лень. Хватило сил только переодеться и рухнуть на диван. Включить телевизор без выбора канала. Примет душ чуть позже, минут через пятнадцать.
Он расплывчатым взглядом смотрел в темное окно. Камилла тихой мышей прошелестела рядом. Уселась дивным чудом в его ногах на подлокотнике дивана. Вот почему иногда удобно быть худой. Висишь на деревяшке, подобно обезьянке, где любой другой бы и одну ногу не умостил.
– Ты не вспомнила, может твой папа – стекольщик? – лениво буркнул Глеб.
– Та лан, – вздохнула она в ответ. – Я тебе почти не загораживаю… ночь в окне. Можно я телик посмотрю?
– Можно, – чуть кивнул Гвоздинский. В принципе, за окном и правда не видно ни черта.
Он полудремал. Камилла сидела тихо. Когда Глеб приоткрывал глаза, наблюдал, как она, застыв, смотрит на экран.
– Может, все же перекусим? – спросила через время. – Одной мне скучно. Один разок, в виде исключения… в комнате… Я потом все уберу.
Гвоздинский снова думал возразить…
Камилла прошмыгнула в кухню и вернулась с двумя тарелками. Опять замотанными в пленку, блин.
– Последний раз, – предупредительно пояснила.
Еще и тарелку на живот поставила ему. Сама снова устроилась на том же месте. Старалась очень есть аккуратно, но иногда крошки все же попадали на диван. Гвоздинский лениво оглядел свою тарелку. Очень медленно наколол кусок еды на вилку и принялся жевать.
Он не помнил, сколько съел и когда уснул. Просто провалился постепенно в пограничное состояние сознания. Из него, очевидно, в сон.
Проснулся, когда за окном уже светало. Камилла скрутилась клубком на его бедре. Как она умудрилась поместиться на таком небольшом участке? И как всю ночь так проспала? Он попытался освободить ногу или хоть немного позу сменить: конечность ужасно затекла и отзывалась в кожу колючими иголками. Но девушка дернулась во сне, и он застыл. Так и пролежал до того, как будильник зазвонил.
На звук недовольно зашевелилась Камилла. Буркнула что-то неприлично-грозное. Потерлась лицом об его брюки и уставилась сонным рассеянным взглядом. Вмиг даже будто еще меньше стала.
– Подъем! – бодро произнес Глеб и соскочил на пол.
Тарелок грязных нет. Она убрала, а потом вернулась? Смотрела телик и уснула?
– Чего в такую рань-то? – Девушка вытянула ноги и как пружина выстрелила телом вверх. С удовольствием улеглась на освободившееся место. Причмокнула губами и, кажется, вдохнула его воздух. С негой втянула носом запах, оставшийся на обивке от него.
Гвоздинский закусил с внутренней стороны щеку. Она нацепила на себя его старую футболку. Та выглядит слишком объемной, почти до щиколоток ей достает. Выглядит слишком… там, где быть должна. Даже сил нет злиться, что без спросу. Футболка старая, Камилла в ней своя. Домашняя и словно жизни его часть. Неотъемлемая.
Как вообще за три лишь дня их отношения запрыгнули на эту ступеньку, благополучно миновав все остальные?
– По твоей милости пробежка переносится на более раннее время.
Опять летит к чертям весь распорядок дня. По милости и в угоду. По потребности, на благо, вопреки. Режиму, привычке, смыслу здравому.
– Чего это? – даже не открыла глаз она.
– Того это, что ты в ней участвуешь. Потом завтрак и заезд в школу. А это все неучтенное время.
– Я не люблю бегать, – начала Камилла с малого. Завтрак упустит и про школу упомянет.
– Утренняя пробежка и школа не обсуждаются, – пресек ее Гвоздинский.
– Это как-то… – призадумалась девушка, приоткрыв один глаз.
– Авторитарно, деспотично и…
– …хреновенько.
– Это жиза, – прервал жалобы Глеб. – Вставай, угнетенная. Вста-вай, про-клятьем закле-ейме-енный, – забасил во всю громкость он.
– Господи! – закрыла уши Камилла руками. – Твою жеж… бабушку.
– Весь мир голодных и рабов! – усилил звучание Глеб. – Ки-пииит наш разум во-о-о-змущенный! – с наслаждением оторвался на «о».
– Я не могу слушать этот вопль! – не отрывая рук от головы, девушка вскочила и выбежала в холл.
– Да-а здра-а-авствует… а не, погоди, это из другой оперы… Весь ми-и-ир наси-и-лья…
– Туалет занят! – прокричала Камилла.
ГЛАВА 19
– Потому что ты ешь много, – ворчал Гвоздинский в машине. – Бегаешь медленно, а ешь как не в себя… И вообще подозрительно, что у тебя живот вооот прямо перед школой разболелся.
– То бег, а то еда. Они не связаны. – Камилла грустно посмотрела в окно.
– Не верю, – отрезал Глеб.
– И мне форма нужна, без нее не пускают.
– А где твоя?
– Дома.
– И?
– Ладно, – вздохнула она. – Думаю, ненадолго заехать можно.
Гвоздинский быстро скосил глаза. Что вообще за тайны и интриги? Домой «ненадолго», в школу не хотим… Что происходит?
– Так что – на Строителей?
– Угу, – вздохнула снова Камилла.
Глеб принялся с азартом рассуждать. Про нерезиновое утро и планирование. Про пропускные системы предприятия, пробки на дорогах и «малявок». Камилла напряженно молчала в ответ.
Так же молча вышла из машины возле дома. Также молча вскоре вернулась. Глеб тем временем оглядывал «дворец». Ну и какого лешего в дворце-то не сидится? Ешь, гуляй, стаканы бей. Папа хоть и не любимый отчим, а все оплатит и простит. Если еще, конечно, заметит.
– За тобой кто-нибудь присматривает? – спросил Глеб, когда Камилла села в машину.
Гимназическая форма делала девушку очень хорошенькой, несмотря на страдающе-отрешенное выражение лица. Правда, юбка тут же задралась. Гвоздинский машинально одернул ее подол.
– Ну… – протянула Камилла. – Помощница по хозяйству присматривает.
– И что она может сказать по поводу наблюдения тебя на пятый день отсутствия? – насторожился Глеб.
– Ну… – снова мяукнула Камилла. – Я ей смс-ки отправляю… Периодически. Что все хорошо… в порядке… А ей-то че? Своих дел по горло. А так я под ногами не болтаюсь. Взаимовыгодное сотрудничество, – наконец-то улыбнулась победоносно. – Вот динозавры вернутся, тогда да. Следить, конечно, придется.
