Так яви же мне поскорее свое хлипкое изнеженное человеческое нутро!
— Было бы на что смотреть, — фыркнул парень. В тени капюшона на мгновение блеснули его глаза — изучал. Точно так же, как и я его. — И много уже взывающих вляпались в тот меморий?
Эти слова царапнули предчувствие, заставив насторожиться. Тот меморий? А что, их у меня теперь несколько? Я, бесов хвост, все никак не разберусь, из каких щелей смертные вообще мои мемории достают, а у него на руках уже какая-то новая версия имеется? А можно мне сразу весь тираж, а?
Ладно, по ходу дела разберемся.
Я опустила руки и, зловеще ухмыльнувшись, обнажила клыки.
— Ты первый.
Парень на секунду застыл. В комнате воцарилась въедливая густая тишина, прервать которую мог позволить себе лишь тот, кто полностью владеет ситуацией.
И что-то мне подсказывало, что на сей раз это буду не я.
— Да неужели?
Взывающий довольно быстро взял себя в руки и, кивнув в сторону потрепанного временем и многочисленными ручонками фолианта, криво ухмыльнулся.
Я с досадой закусила губу: так, спокойно. Да, этот смертный не из простых самоучек, и, связываясь с предвечными, определенно знал, что делает. У него есть способности и даже некоторые навыки в призывах, но этого все еще недостаточно, чтобы, выходя на контакт с обитателем Хейма, рассчитывать на благоприятный исход призыва. А уж позволять себе столь вызывающее поведение в присутствии предвечного и вовсе в высшей степени беспечно. Фатально, я бы даже сказала.
Как, впрочем, и соваться к нам без крайней на то необходимости.
— Как твое наречение, бес? — его спокойный голос выдернул меня из размышлений.
Я заскрежетала зубами. Вы только посмотрите на него, даже вопросы этот смертный задает верные и продуманные! Столь раздражающе спокоен, что так и тянет клыки почесать об его слегка раздутую самонадеянность!
— Инферия, — машинально поправила я и, следуя сиюминутной прихоти, аккуратно двинулась в сторону — мой эфир пронзили ледяные иглы: я не смогла выйти за пределы пентаграммы!
Более того, невидимый барьер сильно и крайне болезненно ужалил кончики пальцев, задевших края временной клетки.
Я растерянно застыла. Всего на мгновение. Спохватившись, я тут же взяла себя в руки и, бросив взгляд на мешковатую фигуру, выпрямилась.
Заметил? Догадался? Никак не разобрать. Моровая урна! Этот его драный плащ наглухо закрывал от меня не только движения и жесты взывающего, но даже его эмоции!
— Листера, — ответила я, наигранно пожав плечами. — Полагаю, в меморий ты все же не заглядывал, если…
— Полное наречение, бес.
— Инферия, — рыкнула я.
Да чтоб тебя, смертный! Я же изо всех сил пытаюсь тобой восхищаться, а ты прямо на ходу все портишь, мастерски расшатывая мое терпение и напускное дружелюбие.
— Inferius Listera mori Sheole. Приятно познакомиться, — дала я исчерпывающий ответ и испытующе уставилась на взывающего.
— Не взаимно, — полностью проигнорировал мое приветствие тот и приподнял подбородок, отчего я успела разглядеть его заросшую трехдневной щетиной щеку и прямой нос. — Значит, так. Я твой хозяин, и отныне ты, как призванная моей кровью, полностью и безоговорочно будешь мне подчиняться.
Хозяин? А чего б сразу не повелитель?! Или не дорос, властелин комнатный? Понимаю, эволюция та еще сволочь. Вот только я еще хуже. И коль скоро ты не захотел по-хорошему: с криками восхищения преклониться пред моим великолепием — значит, будем по-простому, по-людски. То есть ты будешь отыгрывать привычную для тебя и меня роль презренного смертного, а я буду делать вид, что мне это нравится. Не то чтобы для тебя что-то изменится, но поверь: я могла бы быть куда благожелательней, не злоупотреби ты моим терпением.
— Ваша кровь, хозяин? А вы разве девственник? — искренне удивилась я и взволнованно всплеснула руками.
Взывающий застыл, и впервые с момента моего появления наши взгляды встретились. Я искренне улыбнулась, обнажив заострившиеся клыки; он прищурился. Но никто из нас не посмел прервать зрительный контакт. Что ж, мне это нравится.
— Ай-яй, ну как же так? — запричитала я, укоризненно качая головой и нервно кусая губу от едва сдерживаемого смеха. — Неужели все-таки не читал меморий-то? Что же делать теперь, как мне быть? Привязка не создана, как же теперь понять, кто мой хозяин и кому следует подчиняться? — я воздела руки к потолку.
— Да что ты несешь?! — «хозяин» не выдержал моей душераздирающей феерии и даже шагнул ко мне, но вовремя опомнился и снова укутался в свой плащ. — Ты мне зубы не заговаривай, бес. Не сделай я все правильно, ты бы уже давно меня уничтожила. Не так ли? — его глаза в тени капюшона вызывающе блеснули.
Все так, мой сладкий. Вот только не идет тебе ни это напускное равнодушие, ни уж тем более пропитанная наигранным бесстрашием дерзость.
— У меня на человечью кровь аллергия так-то, — уже спокойнее поведала я, пренебрежительно ковыряясь в ухе. — И потом, — я поднесла пальцы к губам и легонько дунула — по подвалу пронесся сильный порыв ледяного ветра, разом задувшего все свечи и разметавшего по каменному полу посыпанные пеплом и солью границы пентаграммы. Капюшон взывающего мгновенно слетел, послушно явив моему взору его худое лицо. — Сделай ты все правильно, был бы шанс дожить до преклонных лет в благоденствии и счастливом неведении. Но теперь…
Взывающий нервно дернул плечом и хмуро огляделся.
Хм, забавная реакция. Особенно учитывая тот факт, что я не просто сквозняк по подвалу гоняла, а наслала на взывающего моровое поветрие. Слабенькое такое — всего-то с парочкой гнилостных язв да кровавым кашлем в комплекте, — но все же довольно болезненное. А взывающий, который по идее должен был тотчас же покрыться струпьями и упасть немощной массой наземь, всего лишь окинул меня удивленным взором и пригладил слегка растрепавшиеся волосы.
Не может быть!
Я едва сдержалась, чтобы не выругаться: так и знала! Пентаграмма, в которую я угодила, завершена и полностью закрыта!
Вот так новость! То-то мне этот призыв сразу не понравился! Еще на стадии нашей с взывающим неспешной беседы, я незаметно пыталась опробовать пределы его и моей силы. И к своему неудовольствию выяснила, что пентаграмму этот стервец нарисовал основательно и на совесть. Равно, как и провел сложный ритуал призыва моей скромной персоны, мастерски избежав намеренно созданных и тщательно проработанных ошибок, с которыми мемории обычно попадают в руки смертных. В пентаграмме одного из которых, я, ослабленная и напрочь лишенная возможности уйти по своей воле, находилась прямо сейчас!
И как же это меня так угораздило-то?!
Ай да смертный! Интересно, и кто ж это додумался преподнести тебе рабочий меморий? Надеюсь только, что этот твой доброжелатель был с тобой предельно откровенен и предупредил, что никакая тщательно прорисованная пентаграмма идеально проведенного ритуала не способна удержать инферию, если та сама этого не захочет. А еще, надеюсь, он подсказал тебе, что, ограниченные в силе и связанные печатью, предвечные страшно нервничают, выходят из себя и начинают умерщвлять все, до чего дотянутся.
Особенно это касается моровой инферии — та вообще отбитая на все рога истеричка! Сама видела. И истерила тоже сама, да. Так что знаю, о чем говорю.
Я открыла было рот, чтобы щедро поделиться своим скверным настроением с его источником, но тут в нос ударил крайне неприятный запах. Я скривилась и прикрыла нос ладонью. Это еще откуда?
— Что, знакомая работа? — заметив мое недоумение, взывающий усмехнулся и спрятал руки в карманы широких потертых брюк.
Я принюхалась, хотя в этом не было необходимости: запах, исходивший от моего взывающего, был настолько же отчетлив, насколько и омерзителен.
И где же ты умудрился так вляпаться, мой сладкий?
Он, тем временем, аккуратно вынул из кармана брюк небольшой, с ладонь, ларец и поднял на уровень груди. Моя подвеска завибрировала, и я инстинктивно отшатнулась: мощно! Что бы сейчас ни покоилось внутри ларца, я бы настоятельно рекомендовала его там и оставить. А ларчик этот дивный обрядить в печать сорока земель, залить освященной в сорока соборах водой, цементом и слезами покойницы, а затем с молитвой бросить в раскаленную лаву. Помочь не поможет, но конец короткой жизни сделает ярким и эффектным. На том свете точно будет, что вспомнить.
— Я так понимаю, прошлый призыв не задался, — не удержалась я от соблазна подколоть и без того неудачливую душу. — Оно и не удивительно, с твоим-то характером, — важно кивнула, не сводя пристального взгляда с ларца в его руках. — И кто же так поиздевался над тобой?
Но взывающий не обратил на меня ни малейшего внимания, продолжая аккуратно водить указательным пальцем по камешкам на крышке ларца и что-то бормотать себе под нос. Нет, так-то он, наверное, прав, отдавая все свое внимание зловещему проклятому предмету, нежели какой-то там моровой инферии, пускай и способной одним щелчком скрутить его в эту самую шкатулку.
Но за репутацию все равно немного обидно.
Взывающий, наконец, снял все печати с ларца и аккуратно отворил крышку. Поднял на меня мрачный решительный взгляд.
— Это тебе как раз и предстоит выяснить, — и, расположив ларец открытой частью в мою сторону, подошел к пентаграмме почти вплотную.
Я недовольно скривилась. Нет, вы только посмотрите каков наглец, а! Неужели ты настолько уверен в своей защите, что не боишься приближаться к моровой инферии с активным проклятием в руках?! Или это такой извращенный способ уйти из жизни? Тогда так прямо и скажи: глядишь, и подсоблю чем-нибудь.
— С чего бы? — вежливо осведомилась я, хотя, признаться, этот помор меня заинтриговал. Точнее, меня заинтересовал тот, кто наложил помор. Потому как никогда прежде я не сталкивалась с чужой работой. Работой, остаточный эфир которой мне был совершенно незнаком. — Отомстить хочешь?
Я с любопытством уставилась на лежащую на дне ларца фигурку неказистого ангелочка с золотыми крылышками. Безвкусица. В смысле — накладывать помор на атрибуты уже пару веков как моветон. К тому же такое вот бесконтрольное разбрасывание атрибутов с помором в мире смертных для инферии может обернуться повышенным и крайне нежелательным вниманием церберов. И, как следствие, необратимым лишением сил и способностей. Что для любого предвечного, стремительно скатывающегося на дно иерархической лестницы, практически равносильно уничтожению. Так что мне стало очень даже интересно, кто же из наших осмелился вот так необдуманно оставить свой эфирный след. Мощный след.
— И это тоже, — подтвердил мои догадки взывающий, и я погрустнела — так предсказуемо. — Но сперва его нужно снять.
— Чего сделать? — встрепенулась я, пытаясь всунуть неожиданную просьбу в веками отработанную цепочку воздаяний и проклятий.
— Снять проклятие, — ответил он, настойчиво выжигая взглядом во мне призывную метку.
Я удивленно вскинула брови. Это что-то новенькое! Сколько призывов за плечами, а с такой просьбой ко мне еще никто не обращался.
— Ты не совсем по адресу, мой сладкий, — ответила я и еще раз окинула взглядом крылышки статуэтки с подпаленными багровыми краями — признаками наивных попыток убрать помор. — Выследить того, кто наложил помор я, конечно, могу, но со всем остальным обращайся к вашим местным ангелам и богам. Или кому вы там сейчас подношения таскаете?
Я снова втянула носом воздух, стараясь выцепить из сильного эфирного амбре слабый аромат проклятия. Слишком слабый, как для помора, готового вот-вот расцвести, обернув сосуд в нежные смертельные объятия. Не говоря уж о том, что, пребывая в непосредственной близости от помора, мой взывающий почему-то не попал под его воздействие. Не понимаю. Представить, что какой-то смертный все же смог его убрать было выше моей гордости; я скорее поверю в то, что с самого начала никакого помора не было вовсе. Ну, либо сосудом для помора является вовсе не эта злоклятая статуэтка, и уж тем более не сам взывающий. А ну-ка…
— Хотя знаешь, — задумчиво произнесла я, внимательно следя за взывающим. — Было бы с кого снимать. Мертвым уже не помочь.
— Она жива, — как-то слишком резко рубанул взывающий и посмотрел наверх. Костяшки на его пальцах, крепко удерживающих ларец, побелели. — Странно для беса проклятий этого не увидеть.
— Инферии, — снова поправила я, задумчиво проследив за его взглядом. — Странно этого не запомнить. Так значит «она»? И кто же эта несчастная?
Выходит, я была права, и он не для себя старается? А привести моров сосуд прямо ко мне, значит, побоялся. Что ж, по крайней мере, это объясняет слабый послед помора и возможность смертного спокойно и без последствий лапать эту злосчастную статуэтку, объятую мощным, не имеющим ничего общего с обычным помором, эфиром. И кто же его оставил? Никак не определить.
— Не твоего ума дело! — грубо отбрил взывающий и набычился.
— Ой ли? — тут же парировала я. — Видимо, без моего ума все же никак, раз позвал. Только вот ты что-то не сильно торопился. Судя по силе и длительности воздействия помора, — я втянула носом воздух: да, еще не расцвел, — сосуду осталось не так уж много лун. Крайне болезненных и мучительных лун, хочу заметить. И как бы ты ни старался, что бы ни делал — исход будет один…
— Она не умрет! — рявкнул взывающий и сжал зубы, шагнув к пентаграмме. Желваки на его скулах угрожающе вздулись. — Я не позволю!
Я невесело хмыкнула: ничего не меняется. И этот демонстративно самоуверенный взывающий на поверку оказался, как и все прочие, всего лишь отчаявшимся, загнанным в тупик жестокими обстоятельствами, смертным со своими слабостями. Одну и которых он так отчаянно пытался защитить, что мне теперь куда любопытнее взглянуть именно на нее, нежели на помор.
А этот заморыш умел заинтриговать!
— Как скажешь, — подняла я ладони в знак примирения. — И что ты предлагаешь, мой сладкий?
К моему удивлению, взывающий довольно быстро взял себя в руки. Отступив на пару шагов назад, он прищурился и спокойным, даже каким-то будничным тоном, произнес:
— Я сделаю все, чтобы разобраться с проклятием. И коль скоро ты бес…
— Инферия.
— …проклятий, ты определенно будешь мне полезна.
Я едва не поперхнулась от возмущения. Полезна? Вы только посмотрите, как он все перевернул! Ни слова о беспомощности, ни намека на собственное бессилие. И вместо того, чтобы, ползая на коленях, слезно взывать о помощи, он просто поставил меня перед фактом, спокойно рассуждая о моей полезности, будто я какой-то там вегетарианский салат, а не взбешенный крайним к себе неуважением предвечный.
— Не уверена, мой сладкий, что я вообще кому-то могу помочь, — ответила я и, многозначительно взглянув на его шею, демонстративно провела острым коготком по своей. — И я ведь, кажется, уже говорила, что помор не снимаю. Особенно, если он наложен не мной.
Сказать откровенно, и этот своевольный смертный, и цель, для которой он меня призвал, действительно заинтересовали. Так что кочевряжилась я скорее для вида, забавы ради. Скуку разогнать да эго потешить. Была, конечно, еще небольшая раздражающая загвоздка, заключавшаяся в привязке моей сущности к взывающему. Но, думается, если возьмусь за него всерьез, разорвать связку особого труда не составит.
Заметив мое замешательство, смертный, очевидно, решил, что ему наконец-то удалось меня прогнуть, и он, самоуверенно выпятив грудь, приблизился к пентаграмме.
— Было бы на что смотреть, — фыркнул парень. В тени капюшона на мгновение блеснули его глаза — изучал. Точно так же, как и я его. — И много уже взывающих вляпались в тот меморий?
Эти слова царапнули предчувствие, заставив насторожиться. Тот меморий? А что, их у меня теперь несколько? Я, бесов хвост, все никак не разберусь, из каких щелей смертные вообще мои мемории достают, а у него на руках уже какая-то новая версия имеется? А можно мне сразу весь тираж, а?
Ладно, по ходу дела разберемся.
Я опустила руки и, зловеще ухмыльнувшись, обнажила клыки.
— Ты первый.
Парень на секунду застыл. В комнате воцарилась въедливая густая тишина, прервать которую мог позволить себе лишь тот, кто полностью владеет ситуацией.
И что-то мне подсказывало, что на сей раз это буду не я.
— Да неужели?
Взывающий довольно быстро взял себя в руки и, кивнув в сторону потрепанного временем и многочисленными ручонками фолианта, криво ухмыльнулся.
Я с досадой закусила губу: так, спокойно. Да, этот смертный не из простых самоучек, и, связываясь с предвечными, определенно знал, что делает. У него есть способности и даже некоторые навыки в призывах, но этого все еще недостаточно, чтобы, выходя на контакт с обитателем Хейма, рассчитывать на благоприятный исход призыва. А уж позволять себе столь вызывающее поведение в присутствии предвечного и вовсе в высшей степени беспечно. Фатально, я бы даже сказала.
Как, впрочем, и соваться к нам без крайней на то необходимости.
— Как твое наречение, бес? — его спокойный голос выдернул меня из размышлений.
Я заскрежетала зубами. Вы только посмотрите на него, даже вопросы этот смертный задает верные и продуманные! Столь раздражающе спокоен, что так и тянет клыки почесать об его слегка раздутую самонадеянность!
— Инферия, — машинально поправила я и, следуя сиюминутной прихоти, аккуратно двинулась в сторону — мой эфир пронзили ледяные иглы: я не смогла выйти за пределы пентаграммы!
Более того, невидимый барьер сильно и крайне болезненно ужалил кончики пальцев, задевших края временной клетки.
Я растерянно застыла. Всего на мгновение. Спохватившись, я тут же взяла себя в руки и, бросив взгляд на мешковатую фигуру, выпрямилась.
Заметил? Догадался? Никак не разобрать. Моровая урна! Этот его драный плащ наглухо закрывал от меня не только движения и жесты взывающего, но даже его эмоции!
— Листера, — ответила я, наигранно пожав плечами. — Полагаю, в меморий ты все же не заглядывал, если…
— Полное наречение, бес.
— Инферия, — рыкнула я.
Да чтоб тебя, смертный! Я же изо всех сил пытаюсь тобой восхищаться, а ты прямо на ходу все портишь, мастерски расшатывая мое терпение и напускное дружелюбие.
— Inferius Listera mori Sheole. Приятно познакомиться, — дала я исчерпывающий ответ и испытующе уставилась на взывающего.
— Не взаимно, — полностью проигнорировал мое приветствие тот и приподнял подбородок, отчего я успела разглядеть его заросшую трехдневной щетиной щеку и прямой нос. — Значит, так. Я твой хозяин, и отныне ты, как призванная моей кровью, полностью и безоговорочно будешь мне подчиняться.
Хозяин? А чего б сразу не повелитель?! Или не дорос, властелин комнатный? Понимаю, эволюция та еще сволочь. Вот только я еще хуже. И коль скоро ты не захотел по-хорошему: с криками восхищения преклониться пред моим великолепием — значит, будем по-простому, по-людски. То есть ты будешь отыгрывать привычную для тебя и меня роль презренного смертного, а я буду делать вид, что мне это нравится. Не то чтобы для тебя что-то изменится, но поверь: я могла бы быть куда благожелательней, не злоупотреби ты моим терпением.
— Ваша кровь, хозяин? А вы разве девственник? — искренне удивилась я и взволнованно всплеснула руками.
Взывающий застыл, и впервые с момента моего появления наши взгляды встретились. Я искренне улыбнулась, обнажив заострившиеся клыки; он прищурился. Но никто из нас не посмел прервать зрительный контакт. Что ж, мне это нравится.
— Ай-яй, ну как же так? — запричитала я, укоризненно качая головой и нервно кусая губу от едва сдерживаемого смеха. — Неужели все-таки не читал меморий-то? Что же делать теперь, как мне быть? Привязка не создана, как же теперь понять, кто мой хозяин и кому следует подчиняться? — я воздела руки к потолку.
— Да что ты несешь?! — «хозяин» не выдержал моей душераздирающей феерии и даже шагнул ко мне, но вовремя опомнился и снова укутался в свой плащ. — Ты мне зубы не заговаривай, бес. Не сделай я все правильно, ты бы уже давно меня уничтожила. Не так ли? — его глаза в тени капюшона вызывающе блеснули.
Все так, мой сладкий. Вот только не идет тебе ни это напускное равнодушие, ни уж тем более пропитанная наигранным бесстрашием дерзость.
— У меня на человечью кровь аллергия так-то, — уже спокойнее поведала я, пренебрежительно ковыряясь в ухе. — И потом, — я поднесла пальцы к губам и легонько дунула — по подвалу пронесся сильный порыв ледяного ветра, разом задувшего все свечи и разметавшего по каменному полу посыпанные пеплом и солью границы пентаграммы. Капюшон взывающего мгновенно слетел, послушно явив моему взору его худое лицо. — Сделай ты все правильно, был бы шанс дожить до преклонных лет в благоденствии и счастливом неведении. Но теперь…
Взывающий нервно дернул плечом и хмуро огляделся.
Хм, забавная реакция. Особенно учитывая тот факт, что я не просто сквозняк по подвалу гоняла, а наслала на взывающего моровое поветрие. Слабенькое такое — всего-то с парочкой гнилостных язв да кровавым кашлем в комплекте, — но все же довольно болезненное. А взывающий, который по идее должен был тотчас же покрыться струпьями и упасть немощной массой наземь, всего лишь окинул меня удивленным взором и пригладил слегка растрепавшиеся волосы.
Не может быть!
Я едва сдержалась, чтобы не выругаться: так и знала! Пентаграмма, в которую я угодила, завершена и полностью закрыта!
Вот так новость! То-то мне этот призыв сразу не понравился! Еще на стадии нашей с взывающим неспешной беседы, я незаметно пыталась опробовать пределы его и моей силы. И к своему неудовольствию выяснила, что пентаграмму этот стервец нарисовал основательно и на совесть. Равно, как и провел сложный ритуал призыва моей скромной персоны, мастерски избежав намеренно созданных и тщательно проработанных ошибок, с которыми мемории обычно попадают в руки смертных. В пентаграмме одного из которых, я, ослабленная и напрочь лишенная возможности уйти по своей воле, находилась прямо сейчас!
И как же это меня так угораздило-то?!
Ай да смертный! Интересно, и кто ж это додумался преподнести тебе рабочий меморий? Надеюсь только, что этот твой доброжелатель был с тобой предельно откровенен и предупредил, что никакая тщательно прорисованная пентаграмма идеально проведенного ритуала не способна удержать инферию, если та сама этого не захочет. А еще, надеюсь, он подсказал тебе, что, ограниченные в силе и связанные печатью, предвечные страшно нервничают, выходят из себя и начинают умерщвлять все, до чего дотянутся.
Особенно это касается моровой инферии — та вообще отбитая на все рога истеричка! Сама видела. И истерила тоже сама, да. Так что знаю, о чем говорю.
Я открыла было рот, чтобы щедро поделиться своим скверным настроением с его источником, но тут в нос ударил крайне неприятный запах. Я скривилась и прикрыла нос ладонью. Это еще откуда?
— Что, знакомая работа? — заметив мое недоумение, взывающий усмехнулся и спрятал руки в карманы широких потертых брюк.
Я принюхалась, хотя в этом не было необходимости: запах, исходивший от моего взывающего, был настолько же отчетлив, насколько и омерзителен.
И где же ты умудрился так вляпаться, мой сладкий?
Он, тем временем, аккуратно вынул из кармана брюк небольшой, с ладонь, ларец и поднял на уровень груди. Моя подвеска завибрировала, и я инстинктивно отшатнулась: мощно! Что бы сейчас ни покоилось внутри ларца, я бы настоятельно рекомендовала его там и оставить. А ларчик этот дивный обрядить в печать сорока земель, залить освященной в сорока соборах водой, цементом и слезами покойницы, а затем с молитвой бросить в раскаленную лаву. Помочь не поможет, но конец короткой жизни сделает ярким и эффектным. На том свете точно будет, что вспомнить.
— Я так понимаю, прошлый призыв не задался, — не удержалась я от соблазна подколоть и без того неудачливую душу. — Оно и не удивительно, с твоим-то характером, — важно кивнула, не сводя пристального взгляда с ларца в его руках. — И кто же так поиздевался над тобой?
Но взывающий не обратил на меня ни малейшего внимания, продолжая аккуратно водить указательным пальцем по камешкам на крышке ларца и что-то бормотать себе под нос. Нет, так-то он, наверное, прав, отдавая все свое внимание зловещему проклятому предмету, нежели какой-то там моровой инферии, пускай и способной одним щелчком скрутить его в эту самую шкатулку.
Но за репутацию все равно немного обидно.
Взывающий, наконец, снял все печати с ларца и аккуратно отворил крышку. Поднял на меня мрачный решительный взгляд.
— Это тебе как раз и предстоит выяснить, — и, расположив ларец открытой частью в мою сторону, подошел к пентаграмме почти вплотную.
Я недовольно скривилась. Нет, вы только посмотрите каков наглец, а! Неужели ты настолько уверен в своей защите, что не боишься приближаться к моровой инферии с активным проклятием в руках?! Или это такой извращенный способ уйти из жизни? Тогда так прямо и скажи: глядишь, и подсоблю чем-нибудь.
— С чего бы? — вежливо осведомилась я, хотя, признаться, этот помор меня заинтриговал. Точнее, меня заинтересовал тот, кто наложил помор. Потому как никогда прежде я не сталкивалась с чужой работой. Работой, остаточный эфир которой мне был совершенно незнаком. — Отомстить хочешь?
Я с любопытством уставилась на лежащую на дне ларца фигурку неказистого ангелочка с золотыми крылышками. Безвкусица. В смысле — накладывать помор на атрибуты уже пару веков как моветон. К тому же такое вот бесконтрольное разбрасывание атрибутов с помором в мире смертных для инферии может обернуться повышенным и крайне нежелательным вниманием церберов. И, как следствие, необратимым лишением сил и способностей. Что для любого предвечного, стремительно скатывающегося на дно иерархической лестницы, практически равносильно уничтожению. Так что мне стало очень даже интересно, кто же из наших осмелился вот так необдуманно оставить свой эфирный след. Мощный след.
— И это тоже, — подтвердил мои догадки взывающий, и я погрустнела — так предсказуемо. — Но сперва его нужно снять.
— Чего сделать? — встрепенулась я, пытаясь всунуть неожиданную просьбу в веками отработанную цепочку воздаяний и проклятий.
— Снять проклятие, — ответил он, настойчиво выжигая взглядом во мне призывную метку.
Я удивленно вскинула брови. Это что-то новенькое! Сколько призывов за плечами, а с такой просьбой ко мне еще никто не обращался.
— Ты не совсем по адресу, мой сладкий, — ответила я и еще раз окинула взглядом крылышки статуэтки с подпаленными багровыми краями — признаками наивных попыток убрать помор. — Выследить того, кто наложил помор я, конечно, могу, но со всем остальным обращайся к вашим местным ангелам и богам. Или кому вы там сейчас подношения таскаете?
Я снова втянула носом воздух, стараясь выцепить из сильного эфирного амбре слабый аромат проклятия. Слишком слабый, как для помора, готового вот-вот расцвести, обернув сосуд в нежные смертельные объятия. Не говоря уж о том, что, пребывая в непосредственной близости от помора, мой взывающий почему-то не попал под его воздействие. Не понимаю. Представить, что какой-то смертный все же смог его убрать было выше моей гордости; я скорее поверю в то, что с самого начала никакого помора не было вовсе. Ну, либо сосудом для помора является вовсе не эта злоклятая статуэтка, и уж тем более не сам взывающий. А ну-ка…
— Хотя знаешь, — задумчиво произнесла я, внимательно следя за взывающим. — Было бы с кого снимать. Мертвым уже не помочь.
— Она жива, — как-то слишком резко рубанул взывающий и посмотрел наверх. Костяшки на его пальцах, крепко удерживающих ларец, побелели. — Странно для беса проклятий этого не увидеть.
— Инферии, — снова поправила я, задумчиво проследив за его взглядом. — Странно этого не запомнить. Так значит «она»? И кто же эта несчастная?
Выходит, я была права, и он не для себя старается? А привести моров сосуд прямо ко мне, значит, побоялся. Что ж, по крайней мере, это объясняет слабый послед помора и возможность смертного спокойно и без последствий лапать эту злосчастную статуэтку, объятую мощным, не имеющим ничего общего с обычным помором, эфиром. И кто же его оставил? Никак не определить.
— Не твоего ума дело! — грубо отбрил взывающий и набычился.
— Ой ли? — тут же парировала я. — Видимо, без моего ума все же никак, раз позвал. Только вот ты что-то не сильно торопился. Судя по силе и длительности воздействия помора, — я втянула носом воздух: да, еще не расцвел, — сосуду осталось не так уж много лун. Крайне болезненных и мучительных лун, хочу заметить. И как бы ты ни старался, что бы ни делал — исход будет один…
— Она не умрет! — рявкнул взывающий и сжал зубы, шагнув к пентаграмме. Желваки на его скулах угрожающе вздулись. — Я не позволю!
Я невесело хмыкнула: ничего не меняется. И этот демонстративно самоуверенный взывающий на поверку оказался, как и все прочие, всего лишь отчаявшимся, загнанным в тупик жестокими обстоятельствами, смертным со своими слабостями. Одну и которых он так отчаянно пытался защитить, что мне теперь куда любопытнее взглянуть именно на нее, нежели на помор.
А этот заморыш умел заинтриговать!
— Как скажешь, — подняла я ладони в знак примирения. — И что ты предлагаешь, мой сладкий?
К моему удивлению, взывающий довольно быстро взял себя в руки. Отступив на пару шагов назад, он прищурился и спокойным, даже каким-то будничным тоном, произнес:
— Я сделаю все, чтобы разобраться с проклятием. И коль скоро ты бес…
— Инферия.
— …проклятий, ты определенно будешь мне полезна.
Я едва не поперхнулась от возмущения. Полезна? Вы только посмотрите, как он все перевернул! Ни слова о беспомощности, ни намека на собственное бессилие. И вместо того, чтобы, ползая на коленях, слезно взывать о помощи, он просто поставил меня перед фактом, спокойно рассуждая о моей полезности, будто я какой-то там вегетарианский салат, а не взбешенный крайним к себе неуважением предвечный.
— Не уверена, мой сладкий, что я вообще кому-то могу помочь, — ответила я и, многозначительно взглянув на его шею, демонстративно провела острым коготком по своей. — И я ведь, кажется, уже говорила, что помор не снимаю. Особенно, если он наложен не мной.
Сказать откровенно, и этот своевольный смертный, и цель, для которой он меня призвал, действительно заинтересовали. Так что кочевряжилась я скорее для вида, забавы ради. Скуку разогнать да эго потешить. Была, конечно, еще небольшая раздражающая загвоздка, заключавшаяся в привязке моей сущности к взывающему. Но, думается, если возьмусь за него всерьез, разорвать связку особого труда не составит.
Заметив мое замешательство, смертный, очевидно, решил, что ему наконец-то удалось меня прогнуть, и он, самоуверенно выпятив грудь, приблизился к пентаграмме.
