— Ты добровольно отходишь от всех дел. Ты остаешься в этом поместье, тебе обеспечат уход, почет, всё, что пожелаешь. Но ты больше не принимаешь решений. Ни в бизнесе, ни в семье. Твои внешние связи будут полностью контролироваться мной. Ты получил мой ответ, дед. Ты всегда хотел, чтобы я проявил характер. Вот он я.
Эдвард Рудклиф задрожал. Он схватился за спинку кресла, чтобы не упасть. В его глазах бушевала буря из ярости, обиды и… страха. Страха перед тем, что его собственное творение, его идеальный наследник, обратился против него.
— Ты… ты не смеешь… Я… я уничтожу тебя! Я объявлю тебя сумасшедшим! Я найду Дилона! Он…
— Дилона разыскивает FBI, и он вскоре предстанет перед правосудием за похищение и покушение на убийство, — холодно оборвал его Макс. — И, если ты ему поможешь, ты разделишь его участь. Выбор за тобой. Остаток жизни в почетной ссылке здесь или в тюрьме. Решай.
Сказав это, Макс развернулся и пошел к выходу. Он сделал всё, что мог.
— Она тебя сломала! — прохрипел вслед старик, и в его голосе впервые послышались старческая слабость и отчаяние. — Она забрала у меня моего наследника! Ты стал её оружием против меня!
Макс остановился у двери, но не обернулся.
— Нет, дед. Она меня не сломала. Она меня починила. Впервые за долгие годы я сплю спокойно. Попробуй и ты. Может, тебе тоже станет легче.
Он вышел, тихо закрыв за собой дверь. Оставив лорда Эдварда Рудклифа одного в его огромном, роскошном кабинете, перед умирающим огнем в камине. Один на один с крахом всего, ради чего он жил.
Но на этом дело не закончилось. Макс не собирался повторять ошибок и оставлять деду даже призрачной возможности нанести ответный удар.
В холле его уже ждал Майк с двумя новыми, бесстрастными охранниками в строгой форме частной службы безопасности и Лео — два человека преданные ему до мозга костей.
— Сэр? — спросил Лео, хотя по глазам Макса всё уже понял.
— Начинаем, — коротко кивнул Макс.
Он наблюдал, стоя у мраморной лестницы, как приводился в действие его план. Это была не месть. Это была хирургическая операция по нейтрализации угрозы.
Первыми под раздачу попала прислуга. Горничные, дворецкие, повар — вся старая гвардия, десятилетиями служившая лорду Эдварду и бывшая его глазами и ушами. Их собрали в главном холле.
Макс обратился к ним лично, его голос был ровным и не допускающим возражений:
— Ваша служба в поместье «Рэвенхёрст» завершена. Вам будет выплачено трёхгодовое жалование и предоставлены безупречные рекомендации в обмен на подписание соглашения о неразглашении. Любая попытка связаться с лордом Рудклифом или обсудить обстоятельства его жизни будет считаться нарушением контракта и повлечёт судебное преследование, а возможно что-то более серьёзное. Автобус отвезёт вас в Лондон. Благодарю за службу.
Он видел в их глазах шок, недоумение, страх. Но не видел сопротивления. Деньги и закон были вескими аргументами.
Затем пришел черед садовников и технического персонала. Их сменила новая бригада, нанятая через анонимные кадровые агентства, лояльные исключительно Максу. Никто из них не знал, кто такой лорд Эдвард Рудклиф. Они знали только, что должны ухаживать за территорией.
Охрана была заменена полностью. Новые люди Майка, холодные профессионалы, заняли все посты. Их инструкция была четкой: лорд Рудклиф ни при каких обстоятельствах не должен покидать территорию поместья. Никакие посетители не допускаются. Весь входящий и исходящий почтовый груз тщательно досматривается и передаётся Майку для принятия решения.
Макс вновь поднялся в кабинет деда. Старик все еще сидел в своем кресле, глядя в пустоту. Он даже не пошевелился, когда Макс вошел.
Не говоря ни слова, Макс отключил и извлек SIM-карту из его личного спутникового телефона. Затем подошел к массивному дубовому столу, отключил стационарный телефон, выдернув провод из розетки. Последним действием он закрыл крышку старого, но мощного ноутбука деда и забрал его с собой.
— Завтра тебе привезут новый компьютер, — сказал Макс, наконец нарушая тишину. — Без доступа в интернет. На него будет установлена библиотека книг и фильмов, которые ты любишь. Ты сможешь смотреть новости через внутреннюю сеть, но не сможешь ответить на них. У тебя будет всё для комфортной жизни. Но не будет связи с внешним миром и власти. Никакой.
Эдвард медленно поднял на него взгляд. В его глазах уже не было ярости. Там была пустота и горькое, леденящее осознание полного поражения.
— Ты… ты поступил как настоящий аристократ, как дворянин, как наследный герцог Рудклиф, — просипел он. — Холодно. Беспощадно. Я… я почти горжусь.
— Я поступил не как Рудклиф, — тихо ответил Макс. — Я поступил как человек, который устал от бесконечной войны. Отдохни, дед. Война окончена.
Он вышел из кабинета, оставив старика в полной, абсолютной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей в камине. Лорд Эдвард Рудклиф остался в роскошной, идеально охраняемой клетке, отрезанный от мира, который он когда-то контролировал.
Спустившись вниз, Макс отдал последние распоряжения Майку:
— Никаких жестокостей. Обеспечить ему максимальный комфорт. Хорошая еда, хорошие вина, его любимые сигары. Врач, преданный нам, должен посещать его два раза в неделю ты обязан присутствовать при этом. И никаких новостей извне. Никаких контактов. Он должен доживать свой век в тишине и покое, глядя на эти стены. Для человека, которым он был, это — худшая из возможных кар.
— Будет сделано, сэр, — кивнул Майк. — А что с Дилоном?
Макс посмотрел на заходящее солнце. Одна тирания была низвергнута. Предстояло разобраться с другой.
—Он поохотился теперь наша очередь. — Сказал Макс, направляясь к ждущему автомобилю.
Возвращение в Нью-Йорк было похоже на вход в другую реальность. Небоскрёбы Манхэттена подпирали свинцовое небо, но для Макса они больше не казались символами его могущества. Теперь это были просто здания. Камни и стекло. Его пентхаус, некогда бывший штаб-квартирой и склепом, теперь был временным операционным центром. С него словно сдуло шеллак безупречной, но мёртвой роскоши. Повсюду лежали папки с документами, ноутбуки, а на огромном экране вместо котировок акций висела карта города с метками.
Люк, с лицом, не выражающим ничего, кроме профессиональной концентрации, делал доклад.
— Он как таракан. Выползает из щелей. Пытался снять наличные через подставное лицо в Неваде. Продавал часы в ломбарде в Квинсе. Его кредитная карта мелькнула при оплате бензина в Нью-Джерси двенадцать часов назад. Он паникует. Совершает ошибки.
Макс молча слушал, глядя на метку в Нью-Джерси.
— Он не опасен как стратег. Он опасен как загнанная крыса. У него нет плана, только инстинкт выживания. И это делает его непредсказуемым. Усиль охрану Ланы. Невидимую. Чтобы она даже не догадывалась.
— Уже сделано, сэр.
— И найдите его. Не для расправы. Я хочу, чтобы его арестовали в трусах где-нибудь в мотеле при попытке смыть в унитаз очередную бесполезную кредитку. Я хочу, чтобы он предстал перед судом. Публично. Чтобы все увидели, во что превратился «достойный» наследник герцога Рудклифа.
Он говорил без злорадства. С холодным, почти бюрократическим спокойствием. Это была не месть. Это была санация. Очищение раны от инфекции.
Охота заняла неделю. Дилон, лишённый покровительства, метался, как шар в пинболе. Он пытался шантажировать бывших партнёров, угрожая рассказать об их тёмных делишках, но те, чувствуя, что ветер переменился, просто слали его к Максу. Он пытался связаться с остатками «Легиона», но те уже были в розыске или давно сменили работодателя.
Свою финальную ошибку он совершил, попытавшись шантажировать Карину. Та, уже почувствовавшая вкус свободы и испуганная возможным скандалом, сама вышла на Макса и сдала место, где предположительно мог прятаться Дилон. Его место укрытия находилось в душном, пропахшем плесенью и отчаянием мотеле на окраине Нью -Йорка.
Макс не поехал туда. Он мысленно представлял, как к мотелю подъезжают чёрные SUV без опознавательных знаков. Видел, как люди в строгих костюмах с бейджами FBI на ремнях поднимаются по лестнице. Слышал в наушнике приглушённые крики, ругань, потом тишину.
Через несколько минут в эфире раздался голос Люка:
— Готово. Его взяли живым. Он пытался спрятаться. Сопротивлялся. Пришлось немного усмирить. Ничего серьёзного.
Макс выключил трансляцию. Он ждал триумфа, облегчения, хоть чего-то. Но чувствовал лишь пустоту и лёгкую тошноту. Это было необходимо. Как вынести мусор.
Через час ему на телефон поступило короткое сообщение от неизвестного номера. Фотография. Дилон в помятой футболке, с синяком под глазом, идёт, сгорбившись, к машине FBI, а агент придерживает его за локоть. Его лицо было искажено животным страхом и ненавистью.
Макс удалил сообщение.
Он подошёл к панорамному окну. Город жил своей жизнью. Где-то там теперь был Дилон. Не грозный соперник, а обвиняемый по целому букету статей. Его судьба была предрешена. В совокупности преступлений его ожидало несколько пожизненных.
Война была окончена. По-настоящему.
Он приказал Люку начать процесс. Продать пентхаус. Ликвидировать офис. Он больше не хотел этой крепости. Ему нужен был дом.
Сам он поехал к Лане. Он не стал заранее сообщать ей о своём приезде. Он просто стоял под её дверью, чувствуя себя не графом Рудклифом, а школьником, явившимся на экзамен.
Она открыла. На ней были простые джинсы и старая футболка, в руках — тряпка для пыли. Она убиралась. Жила.
Увидев его, она не улыбнулась, но и не захлопнула дверь. Её взгляд был вопросительным.
— Макс? Не ожидала тебя увидеть. Всё в порядке?
— Война окончена, — сказал он просто, без пафоса. — Дилон в тюрьме. Дед больше не представляет угрозы. Ты в безопасности. Окончательно.
Он видел, как по её лицу прокатилась волна облегчения. Она отступила вглубь холла, молча приглашая его войти.
Они сидели в гостиной. Между ними на столе стояли два недопитых стакана воды. Тишина была тягучей и насыщенной их молчанием. Им нужно было время, чтобы, находясь в одном пространстве не чувствовать боли и угроз.
— Что будешь делать теперь? — спросила она наконец.
— Не знаю, — честно признался он. — У меня есть деньги. Есть связи. Но нет цели. Вся моя жизнь была построена вокруг этой войны. Теперь её нет.
— Это должно быть страшно, — тихо сказала она.
— Это… свободно, — поправил он. — Я продаю пентхаус. Уезжаю. Ненадолго. Мне нужно время, чтобы перезагрузиться.
Он боялся увидеть в её глазах безразличие. Но увидел понимание.
— Это хорошая идея.
— Я не буду звонить. Не буду писать. Я дам тебе время и пришлю свой новый адрес. Просто… — он запнулся, подбирая слова, которые не звучали бы как просьба или манипуляция, — … просто знай, что, когда ты решишь, что хочешь, чтобы мы были … ты знаешь, где меня найти.
Он не ждал ответа. Он встал и вышел. Спускаясь на лифте, он чувствовал не боль расставания, а странное, щемящее чувство надежды. Он сделал всё, что мог. Теперь очередь была за ней.
А впереди у него была только одна, но самая важная битва — битва с самим собой. И впервые за долгие годы он шёл на неё без оружия, с голыми руками.
Два года спустя
За окном старого дома в Вест-Виллидж (западная часть района Гринвич-Виллидж на Манхэттене в Нью-Йорке. Известного атмосферой богемного образа жизни, историческими улицами и культурой), медленно падал снег. Он ложился на пожарные лестницы, приглушая шум города, превращая его в далёкий, убаюкивающий гул. Здесь пахло не деньгами и властью, а свежей краской, деревом и кофе.
Макс стоял у огромного окна, вглядываясь в снежную пелену. Он не смотрел на город как на владение. Он наблюдал за жизнью. За людьми, спешащими по своим делам, за огнями, зажигающимися в окнах напротив. На первом этаже в одной половине этого огромного дома, царил творческий беспорядок: чертежи и эскизы на столе, несколько незаконченных картин стояли у стены. Он не стал художником, но нашёл отдушину в том, чтобы создавать что-то своими руками, а не покупать или завоёвывать.
Он научился молчать. Научился слушать тишину внутри себя. Шрамы остались, но они больше не болели. Они просто напоминали о том, где он был и какой путь проделал.
Его телефон завибрировал, но почти сразу смолк. Макс даже не стал смотреть, кто звонил. Единственный человек, который звонил ему ежедневно, был отец. После смерти деда, почившего полгода назад, Уильям, наконец-то сбросивший груз воли Эдварда, оказался неплохим собеседником. Их отношения были далеки от идеальных, но в них появилось что-то новое, хрупкое уважение и общая тихая грусть по утраченному времени.
Но сегодня звонка не последовало. Вместо этого в дверь тихо постучали.
Сердце Макса пропустило удар. Он не ждал гостей. Люк всегда предупреждал о своих визитах. Медленно, почти не дыша, он подошёл к двери и посмотрел в глазок.
За дверью стояла…Лана.
В тёмном пальто, с заиндевевшими волосами, присыпанными снежинками. В руках она держала два бумажных стаканчика с кофе. Она не улыбалась. Её лицо было серьёзным, почти испуганным, будто она боялась, что сделала что-то не то и он не примет её, отправит туда откуда она пришла.
Он распахнул дверь. Холодный воздух ворвался в тёплое помещение.
Они молча смотрели друг на друга, разделённые порогом и двумя годами молчания. Он видел в её глазах ту же усталость, что и тогда, но теперь её оттенял лучик неуверенного любопытства. И надежды.
— Я принесла тебе кофе. Но он успел остыть. Я знала, что ты здесь, — тихо сказала она, её голос был чуть хриплым то ли от волнения или может, от холода. — Я не звонила. Решила просто прийти. Примешь?
Он отступил, пропуская её внутрь. Она вошла, оглядываясь. Её взгляд упал на ту половину помещения, где была его творческая мастерская. Скользнул по эскизам, по картинам, по виду из окна. Он видел, как она изучает его новую жизнь, ищет в ней знакомые черты или, наоборот, изменения.
— Вот, — она протянула ему один стаканчик. — Твой, с двойной порцией эспрессо, без всего. Как ты любишь.
Он взял стаканчик. Бумага была ещё тёплой. Он не спрашивал, почему она помнит.
— Спасибо, — его собственный голос показался ему грубым и охрипшим то ли от волнения, то ли от долгого молчания.
Они стояли посреди комнаты, как два корабля, после долгой бури нашедшие друг друга в тихом заливе. Неловкость таяла с каждым вздохом, уступая место чему-то более глубокому и спокойному.
— Как ты? — спросил он, наконец, глядя на неё.
— Живу, — она ответила просто, и в этом слове был целый мир.
— Сначала было страшно. Потом тихо. А потом… я начала вспоминать. Не плохое. А то, что было с нами до всего этого. Себя. Свои мечты.
Глядя в окно на падающий снег, она сделала глоток кофе.
— А ты?
— Учусь, — честно сказал он. — Учусь жить. Просто быть. Без войны. Без звания. Без Устава. Иногда получается.
Он не стал рассказывать о ночных кошмарах, о приступах паники, о том, как долго он отвыкал от необходимости всё контролировать. Это было неважно. Важно было то, что он был здесь. И она — тоже.
— Я переехала, — вдруг сказала она, поворачиваясь к нему. — Купила студию поменьше. Отвела место под фортепиано. Наняла хорошего педагога и начала музицировать.
Он смотрел на неё и в её глазах видел не ту боль, что была два года назад, а искру. Крошечную, но живую. Искру её настоящей, не отнятой у него жизни.
Эдвард Рудклиф задрожал. Он схватился за спинку кресла, чтобы не упасть. В его глазах бушевала буря из ярости, обиды и… страха. Страха перед тем, что его собственное творение, его идеальный наследник, обратился против него.
— Ты… ты не смеешь… Я… я уничтожу тебя! Я объявлю тебя сумасшедшим! Я найду Дилона! Он…
— Дилона разыскивает FBI, и он вскоре предстанет перед правосудием за похищение и покушение на убийство, — холодно оборвал его Макс. — И, если ты ему поможешь, ты разделишь его участь. Выбор за тобой. Остаток жизни в почетной ссылке здесь или в тюрьме. Решай.
Сказав это, Макс развернулся и пошел к выходу. Он сделал всё, что мог.
— Она тебя сломала! — прохрипел вслед старик, и в его голосе впервые послышались старческая слабость и отчаяние. — Она забрала у меня моего наследника! Ты стал её оружием против меня!
Макс остановился у двери, но не обернулся.
— Нет, дед. Она меня не сломала. Она меня починила. Впервые за долгие годы я сплю спокойно. Попробуй и ты. Может, тебе тоже станет легче.
Он вышел, тихо закрыв за собой дверь. Оставив лорда Эдварда Рудклифа одного в его огромном, роскошном кабинете, перед умирающим огнем в камине. Один на один с крахом всего, ради чего он жил.
Но на этом дело не закончилось. Макс не собирался повторять ошибок и оставлять деду даже призрачной возможности нанести ответный удар.
В холле его уже ждал Майк с двумя новыми, бесстрастными охранниками в строгой форме частной службы безопасности и Лео — два человека преданные ему до мозга костей.
— Сэр? — спросил Лео, хотя по глазам Макса всё уже понял.
— Начинаем, — коротко кивнул Макс.
Он наблюдал, стоя у мраморной лестницы, как приводился в действие его план. Это была не месть. Это была хирургическая операция по нейтрализации угрозы.
Первыми под раздачу попала прислуга. Горничные, дворецкие, повар — вся старая гвардия, десятилетиями служившая лорду Эдварду и бывшая его глазами и ушами. Их собрали в главном холле.
Макс обратился к ним лично, его голос был ровным и не допускающим возражений:
— Ваша служба в поместье «Рэвенхёрст» завершена. Вам будет выплачено трёхгодовое жалование и предоставлены безупречные рекомендации в обмен на подписание соглашения о неразглашении. Любая попытка связаться с лордом Рудклифом или обсудить обстоятельства его жизни будет считаться нарушением контракта и повлечёт судебное преследование, а возможно что-то более серьёзное. Автобус отвезёт вас в Лондон. Благодарю за службу.
Он видел в их глазах шок, недоумение, страх. Но не видел сопротивления. Деньги и закон были вескими аргументами.
Затем пришел черед садовников и технического персонала. Их сменила новая бригада, нанятая через анонимные кадровые агентства, лояльные исключительно Максу. Никто из них не знал, кто такой лорд Эдвард Рудклиф. Они знали только, что должны ухаживать за территорией.
Охрана была заменена полностью. Новые люди Майка, холодные профессионалы, заняли все посты. Их инструкция была четкой: лорд Рудклиф ни при каких обстоятельствах не должен покидать территорию поместья. Никакие посетители не допускаются. Весь входящий и исходящий почтовый груз тщательно досматривается и передаётся Майку для принятия решения.
Макс вновь поднялся в кабинет деда. Старик все еще сидел в своем кресле, глядя в пустоту. Он даже не пошевелился, когда Макс вошел.
Не говоря ни слова, Макс отключил и извлек SIM-карту из его личного спутникового телефона. Затем подошел к массивному дубовому столу, отключил стационарный телефон, выдернув провод из розетки. Последним действием он закрыл крышку старого, но мощного ноутбука деда и забрал его с собой.
— Завтра тебе привезут новый компьютер, — сказал Макс, наконец нарушая тишину. — Без доступа в интернет. На него будет установлена библиотека книг и фильмов, которые ты любишь. Ты сможешь смотреть новости через внутреннюю сеть, но не сможешь ответить на них. У тебя будет всё для комфортной жизни. Но не будет связи с внешним миром и власти. Никакой.
Эдвард медленно поднял на него взгляд. В его глазах уже не было ярости. Там была пустота и горькое, леденящее осознание полного поражения.
— Ты… ты поступил как настоящий аристократ, как дворянин, как наследный герцог Рудклиф, — просипел он. — Холодно. Беспощадно. Я… я почти горжусь.
— Я поступил не как Рудклиф, — тихо ответил Макс. — Я поступил как человек, который устал от бесконечной войны. Отдохни, дед. Война окончена.
Он вышел из кабинета, оставив старика в полной, абсолютной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей в камине. Лорд Эдвард Рудклиф остался в роскошной, идеально охраняемой клетке, отрезанный от мира, который он когда-то контролировал.
Спустившись вниз, Макс отдал последние распоряжения Майку:
— Никаких жестокостей. Обеспечить ему максимальный комфорт. Хорошая еда, хорошие вина, его любимые сигары. Врач, преданный нам, должен посещать его два раза в неделю ты обязан присутствовать при этом. И никаких новостей извне. Никаких контактов. Он должен доживать свой век в тишине и покое, глядя на эти стены. Для человека, которым он был, это — худшая из возможных кар.
— Будет сделано, сэр, — кивнул Майк. — А что с Дилоном?
Макс посмотрел на заходящее солнце. Одна тирания была низвергнута. Предстояло разобраться с другой.
—Он поохотился теперь наша очередь. — Сказал Макс, направляясь к ждущему автомобилю.
Прода от 06.01.2026, 17:38
ГЛАВА 64
Возвращение в Нью-Йорк было похоже на вход в другую реальность. Небоскрёбы Манхэттена подпирали свинцовое небо, но для Макса они больше не казались символами его могущества. Теперь это были просто здания. Камни и стекло. Его пентхаус, некогда бывший штаб-квартирой и склепом, теперь был временным операционным центром. С него словно сдуло шеллак безупречной, но мёртвой роскоши. Повсюду лежали папки с документами, ноутбуки, а на огромном экране вместо котировок акций висела карта города с метками.
Люк, с лицом, не выражающим ничего, кроме профессиональной концентрации, делал доклад.
— Он как таракан. Выползает из щелей. Пытался снять наличные через подставное лицо в Неваде. Продавал часы в ломбарде в Квинсе. Его кредитная карта мелькнула при оплате бензина в Нью-Джерси двенадцать часов назад. Он паникует. Совершает ошибки.
Макс молча слушал, глядя на метку в Нью-Джерси.
— Он не опасен как стратег. Он опасен как загнанная крыса. У него нет плана, только инстинкт выживания. И это делает его непредсказуемым. Усиль охрану Ланы. Невидимую. Чтобы она даже не догадывалась.
— Уже сделано, сэр.
— И найдите его. Не для расправы. Я хочу, чтобы его арестовали в трусах где-нибудь в мотеле при попытке смыть в унитаз очередную бесполезную кредитку. Я хочу, чтобы он предстал перед судом. Публично. Чтобы все увидели, во что превратился «достойный» наследник герцога Рудклифа.
Он говорил без злорадства. С холодным, почти бюрократическим спокойствием. Это была не месть. Это была санация. Очищение раны от инфекции.
Охота заняла неделю. Дилон, лишённый покровительства, метался, как шар в пинболе. Он пытался шантажировать бывших партнёров, угрожая рассказать об их тёмных делишках, но те, чувствуя, что ветер переменился, просто слали его к Максу. Он пытался связаться с остатками «Легиона», но те уже были в розыске или давно сменили работодателя.
Свою финальную ошибку он совершил, попытавшись шантажировать Карину. Та, уже почувствовавшая вкус свободы и испуганная возможным скандалом, сама вышла на Макса и сдала место, где предположительно мог прятаться Дилон. Его место укрытия находилось в душном, пропахшем плесенью и отчаянием мотеле на окраине Нью -Йорка.
Макс не поехал туда. Он мысленно представлял, как к мотелю подъезжают чёрные SUV без опознавательных знаков. Видел, как люди в строгих костюмах с бейджами FBI на ремнях поднимаются по лестнице. Слышал в наушнике приглушённые крики, ругань, потом тишину.
Через несколько минут в эфире раздался голос Люка:
— Готово. Его взяли живым. Он пытался спрятаться. Сопротивлялся. Пришлось немного усмирить. Ничего серьёзного.
Макс выключил трансляцию. Он ждал триумфа, облегчения, хоть чего-то. Но чувствовал лишь пустоту и лёгкую тошноту. Это было необходимо. Как вынести мусор.
Через час ему на телефон поступило короткое сообщение от неизвестного номера. Фотография. Дилон в помятой футболке, с синяком под глазом, идёт, сгорбившись, к машине FBI, а агент придерживает его за локоть. Его лицо было искажено животным страхом и ненавистью.
Макс удалил сообщение.
Он подошёл к панорамному окну. Город жил своей жизнью. Где-то там теперь был Дилон. Не грозный соперник, а обвиняемый по целому букету статей. Его судьба была предрешена. В совокупности преступлений его ожидало несколько пожизненных.
Война была окончена. По-настоящему.
Он приказал Люку начать процесс. Продать пентхаус. Ликвидировать офис. Он больше не хотел этой крепости. Ему нужен был дом.
Сам он поехал к Лане. Он не стал заранее сообщать ей о своём приезде. Он просто стоял под её дверью, чувствуя себя не графом Рудклифом, а школьником, явившимся на экзамен.
Она открыла. На ней были простые джинсы и старая футболка, в руках — тряпка для пыли. Она убиралась. Жила.
Увидев его, она не улыбнулась, но и не захлопнула дверь. Её взгляд был вопросительным.
— Макс? Не ожидала тебя увидеть. Всё в порядке?
— Война окончена, — сказал он просто, без пафоса. — Дилон в тюрьме. Дед больше не представляет угрозы. Ты в безопасности. Окончательно.
Он видел, как по её лицу прокатилась волна облегчения. Она отступила вглубь холла, молча приглашая его войти.
Они сидели в гостиной. Между ними на столе стояли два недопитых стакана воды. Тишина была тягучей и насыщенной их молчанием. Им нужно было время, чтобы, находясь в одном пространстве не чувствовать боли и угроз.
— Что будешь делать теперь? — спросила она наконец.
— Не знаю, — честно признался он. — У меня есть деньги. Есть связи. Но нет цели. Вся моя жизнь была построена вокруг этой войны. Теперь её нет.
— Это должно быть страшно, — тихо сказала она.
— Это… свободно, — поправил он. — Я продаю пентхаус. Уезжаю. Ненадолго. Мне нужно время, чтобы перезагрузиться.
Он боялся увидеть в её глазах безразличие. Но увидел понимание.
— Это хорошая идея.
— Я не буду звонить. Не буду писать. Я дам тебе время и пришлю свой новый адрес. Просто… — он запнулся, подбирая слова, которые не звучали бы как просьба или манипуляция, — … просто знай, что, когда ты решишь, что хочешь, чтобы мы были … ты знаешь, где меня найти.
Он не ждал ответа. Он встал и вышел. Спускаясь на лифте, он чувствовал не боль расставания, а странное, щемящее чувство надежды. Он сделал всё, что мог. Теперь очередь была за ней.
А впереди у него была только одна, но самая важная битва — битва с самим собой. И впервые за долгие годы он шёл на неё без оружия, с голыми руками.
ЭПИЛОГ
Два года спустя
За окном старого дома в Вест-Виллидж (западная часть района Гринвич-Виллидж на Манхэттене в Нью-Йорке. Известного атмосферой богемного образа жизни, историческими улицами и культурой), медленно падал снег. Он ложился на пожарные лестницы, приглушая шум города, превращая его в далёкий, убаюкивающий гул. Здесь пахло не деньгами и властью, а свежей краской, деревом и кофе.
Макс стоял у огромного окна, вглядываясь в снежную пелену. Он не смотрел на город как на владение. Он наблюдал за жизнью. За людьми, спешащими по своим делам, за огнями, зажигающимися в окнах напротив. На первом этаже в одной половине этого огромного дома, царил творческий беспорядок: чертежи и эскизы на столе, несколько незаконченных картин стояли у стены. Он не стал художником, но нашёл отдушину в том, чтобы создавать что-то своими руками, а не покупать или завоёвывать.
Он научился молчать. Научился слушать тишину внутри себя. Шрамы остались, но они больше не болели. Они просто напоминали о том, где он был и какой путь проделал.
Его телефон завибрировал, но почти сразу смолк. Макс даже не стал смотреть, кто звонил. Единственный человек, который звонил ему ежедневно, был отец. После смерти деда, почившего полгода назад, Уильям, наконец-то сбросивший груз воли Эдварда, оказался неплохим собеседником. Их отношения были далеки от идеальных, но в них появилось что-то новое, хрупкое уважение и общая тихая грусть по утраченному времени.
Но сегодня звонка не последовало. Вместо этого в дверь тихо постучали.
Сердце Макса пропустило удар. Он не ждал гостей. Люк всегда предупреждал о своих визитах. Медленно, почти не дыша, он подошёл к двери и посмотрел в глазок.
За дверью стояла…Лана.
В тёмном пальто, с заиндевевшими волосами, присыпанными снежинками. В руках она держала два бумажных стаканчика с кофе. Она не улыбалась. Её лицо было серьёзным, почти испуганным, будто она боялась, что сделала что-то не то и он не примет её, отправит туда откуда она пришла.
Он распахнул дверь. Холодный воздух ворвался в тёплое помещение.
Они молча смотрели друг на друга, разделённые порогом и двумя годами молчания. Он видел в её глазах ту же усталость, что и тогда, но теперь её оттенял лучик неуверенного любопытства. И надежды.
— Я принесла тебе кофе. Но он успел остыть. Я знала, что ты здесь, — тихо сказала она, её голос был чуть хриплым то ли от волнения или может, от холода. — Я не звонила. Решила просто прийти. Примешь?
Он отступил, пропуская её внутрь. Она вошла, оглядываясь. Её взгляд упал на ту половину помещения, где была его творческая мастерская. Скользнул по эскизам, по картинам, по виду из окна. Он видел, как она изучает его новую жизнь, ищет в ней знакомые черты или, наоборот, изменения.
— Вот, — она протянула ему один стаканчик. — Твой, с двойной порцией эспрессо, без всего. Как ты любишь.
Он взял стаканчик. Бумага была ещё тёплой. Он не спрашивал, почему она помнит.
— Спасибо, — его собственный голос показался ему грубым и охрипшим то ли от волнения, то ли от долгого молчания.
Они стояли посреди комнаты, как два корабля, после долгой бури нашедшие друг друга в тихом заливе. Неловкость таяла с каждым вздохом, уступая место чему-то более глубокому и спокойному.
— Как ты? — спросил он, наконец, глядя на неё.
— Живу, — она ответила просто, и в этом слове был целый мир.
— Сначала было страшно. Потом тихо. А потом… я начала вспоминать. Не плохое. А то, что было с нами до всего этого. Себя. Свои мечты.
Глядя в окно на падающий снег, она сделала глоток кофе.
— А ты?
— Учусь, — честно сказал он. — Учусь жить. Просто быть. Без войны. Без звания. Без Устава. Иногда получается.
Он не стал рассказывать о ночных кошмарах, о приступах паники, о том, как долго он отвыкал от необходимости всё контролировать. Это было неважно. Важно было то, что он был здесь. И она — тоже.
— Я переехала, — вдруг сказала она, поворачиваясь к нему. — Купила студию поменьше. Отвела место под фортепиано. Наняла хорошего педагога и начала музицировать.
Он смотрел на неё и в её глазах видел не ту боль, что была два года назад, а искру. Крошечную, но живую. Искру её настоящей, не отнятой у него жизни.
