Байк Макса медленно двигался по вымощенной плиткой дорожке прямо к его дому на территории кампуса. Он заглушил двигатель, но не сразу слез, силясь отогнать от себя леденящий душу образ, нарисованный отцом. «Он будет мстить. Он уничтожит всё, что ты любишь». Эти слова звенели в его ушах навязчивым, ядовитым припевом.
Люди из «Братства Львов» не боялись открытой конфронтации. Они были к ней готовы. Но тень Джеймса Сеймура, невидимого, призрачного врага, который бьёт исподтишка, навевала страх. Как можно защититься от того, кого не видишь? Как оградить от этой тени хрупкую, ничего не подозревающую девушку, которая по воле случая оказалась под его крышей и в его сердце?
Лана. Мысль о ней заставила его сжаться внутри. Её упрямство, её наивная вера в то, что мир справедлив, её глаза, в которых он тонул вопреки всем доводам рассудка. Отец был прав – его чувство к ней было непозволительной роскошью, смертельно опасной слабостью. И единственный способ быть сильным – оттолкнуть её, сделать вид, что ей нет места в его жизни. Только так можно было сбить со следа того, кто, возможно, уже наблюдает за ним, а значит и за ней.
С тяжёлым вздохом он загнал байк в гараж и направился к входной двери в дом. План был простым: быть холодным, отстранённым, возможно, даже грубым. Заставить её ненавидеть его. Это была бы лучшая броня.
Он вошёл в холл, привычным движением сбросил кожаную куртку. Дом был погружён в тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем напольных часов в гостиной. Он уже мысленно репетировал первые безразличные фразы, готовый к встрече с ней.
И тут увидел её.
Она стояла на первой ступеньке парадной лестницы, ведущей на второй этаж, вся залитая мягким светом, падающим от бра прикреплённом рядом на стене. Она только что вышла из ванной. Светящиеся на влажной коже капли воды сверкали, как крошечные алмазы. Её тело, едва прикрывая грудь и бёдра было завёрнуто в пушистое белое банное полотенце, а волосы, тяжёлые от воды, рассыпались по плечам, оставляя мокрые пятна на ткани.
Она замерла, увидев его, её глаза, широко распахнутые, отразили ту же оленью потрясённость, что и в ту ночь, когда она застала его с Кариной. В её позе читалась готовая к бегству напряжённость, а пальцы судорожно сжали край полотенца, прижимая его к груди.
Для Макса время остановилось. Все тщательно выстроенные планы, все суровые решения, вся ярость и страх – всё это испарилось в одно мгновение, сожжённое простой и оглушительной физиологией её присутствия. Он не видел жертву, не видел разменную монету в войне кланов. Он видел просто женщину. Неприкрытую, уязвимую и до абсурда прекрасную. Воздух словно стал гуще, наполнившись запахом её шампуня – чего-то цветочного и неуловимо сладкого.
Он видел, как по её щеке скатилась капля воды, проделав путь от виска к подбородку, и ему безумно захотелось стереть её пальцем или слизнуть языком. Он видел, как вздрогнули её обнажённые плечи от прохлады, царящей в холле или от чего- то ещё более интимного и откровенного.
Он растерялся. Это было настолько неожиданно, так выбивало из колеи, что все отрепетированные холодные фразы застряли комом в горле. Он просто стоял и смотрел, чувствуя, как его собственное дыхание становится прерывным. Наконец ему удалось побороть волнение.
– Ты всегда голышом разгуливаешь по дому? – хриплым от возбуждения голосом спросил, прислонившись плечом к колонне.
Лана опомнилась. Испуганный, смущённый вздох вырвался из её груди.
– Я… я не знала, что ты уже вернулся, – прошептала она, и её голос прозвучал хрипло, сбито.
Она рванулась с места, словно ошпаренная, и пустилась вверх по лестнице, стараясь удержать полотенце и не споткнуться. Звук её торопливых, лёгких шагов отдавался эхом в тишине дома.
И только когда она скрылась из виду, за поворотом лестницы, Макс смог пошевелиться. Инстинкт, гораздо более древний, чем долг перед семьёй, заставил его открыть рот. Ему нужно было что-то сказать. Что-то обыденное, бытовое, что вернуло бы их в русло нормальности, сгладило бы эту неловкость, этот наэлектризованный разряд, повисший в воздухе.
– Я не против поужинать! – крикнул он ей вслед, и его голос прозвучал нелепо громко и глупо в роскошной тишине холла.
В ответ донесся лишь звук захлопнувшейся двери её спальни.
Макс остался стоять один в центре прихожей, чувствуя себя полнейшим идиотом. «Я не против поужинать?» Что, чёрт возьми, это было? Он, Макс Родин, выпускник Гарварда, наследник огромной империи, только что прокричал банальность вслед девушке, которая едва не разделась перед ним по случайности.
Он провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. План провалился с треском. Вместо того чтобы оттолкнуть её, он выставил себя дураком. И вместо того, чтобы думать о коварных планах Джеймса Сеймура, его мозг упрямо возвращался к капле воды на её щеке и к дрожи в её пальцах, сжимавших край полотенца.
Внезапно дом, который всегда был для него просто удобной резиденцией, наполнился новым смыслом. В нём теперь была она. Её запах, её страх, её смущение. И его долг, его проклятый долг, заключался в том, чтобы сделать вид, что всего этого не существует. Чтобы защитить её, ему предстояло стать для неё самым большим источником боли – холодным и безразличным тираном.
С тяжестью на душе он подошёл к бару. Ему нужен был виски. Очень крепкий виски. Война только началась, а он уже проигрывал первое сражение – сражение с самим собой.
В тот вечер ей так и не хватило смелости спуститься вниз. Она слышала, как Макс сказал, что он не против поужинать. В другое время она бы обрадовалась, что он согласился есть её стряпню, но не сегодня. Если бы она знала, что он вернулся домой, то не появилась бы в таком виде перед ним. Ужасно стыдно, как будто она специально предлагала ему себя.
Было уже около трёх часов ночи, когда она поняла, что сегодня сон решил обойти её стороной. Что-то непонятное творилось с её организмом. Во рту пересохло так, что казалось там образовалась пустыня. Нужно было срочно исправлять ситуацию. Встав с кровати Лана, направилась к выходу из комнаты.
Чтобы не разбудить Макса босиком, на цыпочках, прошла по тёмному слабо освещённому холлу по направлению к кухне, но, не дойдя нескольких шагов, замерла. В гостиной горел свет. Приглушённый, исходящий от бра напротив камина, он отбрасывал на стены длинные, тревожные тени.
В кресле у потухшего огня сидел Макс. Он не спал. В его руке был бокал с тёмно-золотистым виски, который он медленно поворачивал, уставившись в пустоту. Его профиль, освещённый мягким светом, казался высеченным из мрамора — жёстким, отстранённым и невероятно уставшим. Он был погружён в себя, в какой-то тяжёлый, мрачный внутренний монолог.
Лана застыла в дверном проёме, наблюдая за ним. И вдруг её дыхание перехватило. Не его нынешний вид, и даже не его поза. А то, как его пальцы сжимали бокал... белые костяшки, напряжение в худых, сильных пальцах...Но даже не это ввело её в шок. Он сидел в домашних бермудах белого цвета без носков в домашних туфлях на ногах. На его щиколотках виднелись чёткие отпечатки. Грубые, давно зажившие рубцы - немой свидетель нескольких месяцев, проведенных в оковах. Кожа вокруг была слегка потемневшей, с синеватым оттенком, словно кровообращение так и не восстановилось полностью. В некоторых местах остались маленькие белесые шрамы, возникшие от трения металла по нежной коже.
Перед её глазами с бешеной скоростью пронеслись воспоминания. Не сон – это было нечто большее. Стены гостиной поплыли, растворились, и её затянуло в воронку одного из дней в том подвала, который снился ей едва ли не каждую ночь.
Она увидела себя маленькой девочкой, сидящей возле обнажённого мальчика, слегка прикрытого старым банным полотенцем. На улице осень, в подвале холодно. Мальчик на тюфяке скрутившись калачиком дрожит. Дотронувшись до его лба, она поняла, что у него температура. Он едва успел выпить воду, которую она достала из своей сумочки и поднесла к его губам, как снаружи раздались шаги. Так легко и громко цокая каблуками, могла ходить только её мамочка. Лана испугалась, если мама увидит, что она забралась в подвал и узнала её тайну Лану накажут. Мамочка запрёт её в кладовку и будет держать столько дней сколько потребуется для того, чтобы папа вернулся из своей рабочей поездки. Раньше Лана была в этом подвале только однажды она уже не помнила, когда и зачем, но вспомнила, что здесь в противоположном углу было небольшое помещение похожее на кладовку, такую же как в доме на первом этаже. Оглянувшись, она увидела дверь и решила спрятаться там.
– Ты только не говори, что я была здесь, а то меня накажут, – попросила она мальчика. Он кивнул и она, схватив пустую бутылочку, которую он всё ещё держал в руках, бросилась к спасительной двери. К счастью, она оказалась открытой и Лана могла спрятаться там и слышать всё, что происходит в большом помещении.
Мамочка говорила странные слова, называла мальчика своим чертёнком, а он молчал. Тогда мама стала кричать, обзывала мальчика. Потом Лана услышала странный звук, похожий на щелчок. Она стала считать один, два, три…набравшись смелости немного приоткрыла дверь и выглянула наружу. Мама была одета в короткое платье чёрного цвета, в руках у неё был хлыст, которым пользовался папа, когда скакал на лошади.
Мальчик стоял на коленях выпячив спину, а мама хлыстом стегала его по обнажённой спине. Лана кусала свои маленькие детские кулачки, чтобы не закричать и не выдать себя.
Наконец, дядя Бакстер, который везде сопровождал мамочку, перехватил у неё хлыст.
– Хватит, Сара, похоже у мальца температура. Видишь горит весь. Может отвезти его да закопать?
– Нет, погоди, я ещё не наигралась с ним. Мама повернулась к дяде Бакстеру, провела накрашенными ярко красным лаком ногтями по его щеке, приподняла пальцами его подбородок.
Её голос, только что визгливый и злой, стал низким, сиплым и странно ласковым.
– Ты чего это такой нервный, а? Ревнуешь? – она фыркнула, и в этом звуке не было ничего весёлого, только яд. – Не переживай, мой большой мальчик. Он – просто игрушка. Развлечение. А ты моя радость, моя правая рука. Моя тень. Моя любовь. Без тебя я никто.
Она прижалась к нему всем телом, обвивая его шею руками. Бакстер, обычно такой огромный и грозный, казалось, съёжился под её прикосновением. Он не смотрел на неё, его взгляд был устремлён куда-то в пустоту поверх её головы.
– Просто он совсем слабый стал, Сара, – пробормотал он. И хозяин может вернуться раньше.
– О, мой осторожный Баксик, – она игриво ткнула его пальцем в грудь. – Джеймс вернётся только через неделю. А этот... – она ленивым жестом махнула рукой в сторону мальчика, который, обессилев, лежал на боку, и тихо стонал. – Этот ещё послужит. Я приведу его в чувство. У меня есть для него специальное лекарство.
Она отошла от Бакстера и снова приблизилась к мальчику. Присела на корточки, отчего её чёрное облегающее платье опасно натянулось на бёдрах. Она взяла его за подбородок, грубо повернув его лицо к себе.
– Ну что, мой чертёнок, повеселимся ещё? Или ты уже совсем раскис?
Мальчик не ответил. Его глаза были закрыты. Казалось, он вообще ничего не слышал. Только прерывистое, хриплое дыхание выдавало в нём жизнь.
Она бросила последний, полный презрения взгляд на дрожащее тело в углу и, грациозно повернувшись на каблуках, направилась к лестнице. Бакстер на секунду задержался. Лане показалось, что его взгляд скользнул по тёмному углу, где она пряталась, и её сердце замерло. Но нет, он просто посмотрел на мальчика с каким-то странным, нечитаемым выражением – может, с отвращением, а может, с крошечной каплей жалости. Потом он потушил свет в основной части подвала, оставив только тусклый ночник где-то у лестницы, и тяжело зашагал вслед за Сарой. Через несколько мгновений дверь захлопнулась, к счастью не на замок.
Лана сидела в своей тёмной кладовке, не смея пошевелиться, пока звук их шагов и скрип закрывающейся двери не сменились полной, оглушительной тишиной. Тишиной, в которой было слышно, как плакал мальчик, потом он замолчал, и она долго ещё слушала его тяжёлое, прерывистое дыхание и бешеный стук своего собственного сердца.
Она не сразу решилась выйти. Она сидела там, в темноте, прижавшись коленями к подбородку, и плакала тихо-тихо, пока не уснула.
После оглушительного гула воспоминаний в ушах наступила оглушительная, давящая тишина. Лана стояла в дверном проёме, вцепившись пальцами в косяк, чтобы не упасть. Её колени подкашивались, в висках стучало, а перед глазами всё ещё стояли картины из того ада: извращённая улыбка матери, покорность Бакстера, измождённое тело мальчика на холодном полу.
Но это был не сон. Это было нечто большее.
Это было воспоминание.
Чёткое, детализированное, пахнущее сыростью, страхом и дорогими духами её матери. Оно возродилось в ней не как смутный образ, а как физическое переживание. Она до сих пор чувствовала во рту вкус собственных слёз, сдавленность в груди от подавленных рыданий в той тёмной кладовке.
И самое главное – она вспомнила. Не обрывки, не намёки, а цельный, ужасающий кусок своего детства, который кто-то, или она сама её психика, старательно вычеркнули из её сознания.
Целых пятнадцать лет память была заблокирована. И теперь, глядя на шрамы на щиколотках Макса, эта блокада дала трещину и рухнула, выпустив на свободу всех демонов разом.
Её взгляд снова прилип к Максу. Он всё так же сидел в кресле, не подозревая о буре, бушующей в ней. Но теперь она видела его не просто Макса Родина. Она видела в нём того мальчика. Жертву. Соучастника её самого страшного секрета.
Он пошевелился, и Лана инстинктивно отпрянула в тень коридора, прижав ладонь ко рту, чтобы заглушить предательский звук собственного дыхания. Она не могла с ним говорить. Не сейчас. Не после того, что только что узнала.
Она отступила, пятясь как загипнотизированная, не в силах оторвать взгляд от его силуэта, пока не упёрлась спиной в холодную стену холла. Сердце бешено колотилось, выстукивая сумасшедший ритм паники и прозрения.
Он был там. И я была там. Это наше с ним детство.
Эти мысли крутились в голове, сливаясь в одну всепоглощающую истину. Их жизни были переплетены задолго до университета, задолго до насмешек Дилона. Их связала тайна, кровь и общая боль, о которой он, похоже, ничего не помнил.
И внезапно его холодность, его резкие перепады настроения, его язвительные замечания, всё это обрело новое, пугающее измерение. Что, если это не высокомерие богатого наследника? Что, если это щит? Броня, которую он выковал за годы, чтобы скрыть того сломленного, истерзанного мальчика, которым он когда-то был?
Лана медленно соскользнула по стене на пол, обхватив колени руками. Она сидела в темноте холла, всего в нескольких метрах от него, но их разделяла пропасть из лет молчания и вытесненных травм.
Ей нужно было время. Чтобы осмыслить. Чтобы переварить. Чтобы решить, что делать с этой правдой, которая теперь жгла её изнутри, требуя выхода.
Но одно она понимала с кристальной ясностью: всё, что она думала о Максе Родине, о их отношениях, о самой себе – было лишь вершиной айсберга. А под поверхностью скрывалась тёмная, ледяная бездна общего прошлого. И теперь она смотрела в эту бездну, и бездна смотрела в ответ.
Люди из «Братства Львов» не боялись открытой конфронтации. Они были к ней готовы. Но тень Джеймса Сеймура, невидимого, призрачного врага, который бьёт исподтишка, навевала страх. Как можно защититься от того, кого не видишь? Как оградить от этой тени хрупкую, ничего не подозревающую девушку, которая по воле случая оказалась под его крышей и в его сердце?
Лана. Мысль о ней заставила его сжаться внутри. Её упрямство, её наивная вера в то, что мир справедлив, её глаза, в которых он тонул вопреки всем доводам рассудка. Отец был прав – его чувство к ней было непозволительной роскошью, смертельно опасной слабостью. И единственный способ быть сильным – оттолкнуть её, сделать вид, что ей нет места в его жизни. Только так можно было сбить со следа того, кто, возможно, уже наблюдает за ним, а значит и за ней.
С тяжёлым вздохом он загнал байк в гараж и направился к входной двери в дом. План был простым: быть холодным, отстранённым, возможно, даже грубым. Заставить её ненавидеть его. Это была бы лучшая броня.
Он вошёл в холл, привычным движением сбросил кожаную куртку. Дом был погружён в тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем напольных часов в гостиной. Он уже мысленно репетировал первые безразличные фразы, готовый к встрече с ней.
И тут увидел её.
Она стояла на первой ступеньке парадной лестницы, ведущей на второй этаж, вся залитая мягким светом, падающим от бра прикреплённом рядом на стене. Она только что вышла из ванной. Светящиеся на влажной коже капли воды сверкали, как крошечные алмазы. Её тело, едва прикрывая грудь и бёдра было завёрнуто в пушистое белое банное полотенце, а волосы, тяжёлые от воды, рассыпались по плечам, оставляя мокрые пятна на ткани.
Она замерла, увидев его, её глаза, широко распахнутые, отразили ту же оленью потрясённость, что и в ту ночь, когда она застала его с Кариной. В её позе читалась готовая к бегству напряжённость, а пальцы судорожно сжали край полотенца, прижимая его к груди.
Для Макса время остановилось. Все тщательно выстроенные планы, все суровые решения, вся ярость и страх – всё это испарилось в одно мгновение, сожжённое простой и оглушительной физиологией её присутствия. Он не видел жертву, не видел разменную монету в войне кланов. Он видел просто женщину. Неприкрытую, уязвимую и до абсурда прекрасную. Воздух словно стал гуще, наполнившись запахом её шампуня – чего-то цветочного и неуловимо сладкого.
Он видел, как по её щеке скатилась капля воды, проделав путь от виска к подбородку, и ему безумно захотелось стереть её пальцем или слизнуть языком. Он видел, как вздрогнули её обнажённые плечи от прохлады, царящей в холле или от чего- то ещё более интимного и откровенного.
Он растерялся. Это было настолько неожиданно, так выбивало из колеи, что все отрепетированные холодные фразы застряли комом в горле. Он просто стоял и смотрел, чувствуя, как его собственное дыхание становится прерывным. Наконец ему удалось побороть волнение.
– Ты всегда голышом разгуливаешь по дому? – хриплым от возбуждения голосом спросил, прислонившись плечом к колонне.
Лана опомнилась. Испуганный, смущённый вздох вырвался из её груди.
– Я… я не знала, что ты уже вернулся, – прошептала она, и её голос прозвучал хрипло, сбито.
Она рванулась с места, словно ошпаренная, и пустилась вверх по лестнице, стараясь удержать полотенце и не споткнуться. Звук её торопливых, лёгких шагов отдавался эхом в тишине дома.
И только когда она скрылась из виду, за поворотом лестницы, Макс смог пошевелиться. Инстинкт, гораздо более древний, чем долг перед семьёй, заставил его открыть рот. Ему нужно было что-то сказать. Что-то обыденное, бытовое, что вернуло бы их в русло нормальности, сгладило бы эту неловкость, этот наэлектризованный разряд, повисший в воздухе.
– Я не против поужинать! – крикнул он ей вслед, и его голос прозвучал нелепо громко и глупо в роскошной тишине холла.
В ответ донесся лишь звук захлопнувшейся двери её спальни.
Макс остался стоять один в центре прихожей, чувствуя себя полнейшим идиотом. «Я не против поужинать?» Что, чёрт возьми, это было? Он, Макс Родин, выпускник Гарварда, наследник огромной империи, только что прокричал банальность вслед девушке, которая едва не разделась перед ним по случайности.
Он провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. План провалился с треском. Вместо того чтобы оттолкнуть её, он выставил себя дураком. И вместо того, чтобы думать о коварных планах Джеймса Сеймура, его мозг упрямо возвращался к капле воды на её щеке и к дрожи в её пальцах, сжимавших край полотенца.
Внезапно дом, который всегда был для него просто удобной резиденцией, наполнился новым смыслом. В нём теперь была она. Её запах, её страх, её смущение. И его долг, его проклятый долг, заключался в том, чтобы сделать вид, что всего этого не существует. Чтобы защитить её, ему предстояло стать для неё самым большим источником боли – холодным и безразличным тираном.
С тяжестью на душе он подошёл к бару. Ему нужен был виски. Очень крепкий виски. Война только началась, а он уже проигрывал первое сражение – сражение с самим собой.
Прода от 08.11.2025, 17:11
ГЛАВА 36
В тот вечер ей так и не хватило смелости спуститься вниз. Она слышала, как Макс сказал, что он не против поужинать. В другое время она бы обрадовалась, что он согласился есть её стряпню, но не сегодня. Если бы она знала, что он вернулся домой, то не появилась бы в таком виде перед ним. Ужасно стыдно, как будто она специально предлагала ему себя.
Было уже около трёх часов ночи, когда она поняла, что сегодня сон решил обойти её стороной. Что-то непонятное творилось с её организмом. Во рту пересохло так, что казалось там образовалась пустыня. Нужно было срочно исправлять ситуацию. Встав с кровати Лана, направилась к выходу из комнаты.
Чтобы не разбудить Макса босиком, на цыпочках, прошла по тёмному слабо освещённому холлу по направлению к кухне, но, не дойдя нескольких шагов, замерла. В гостиной горел свет. Приглушённый, исходящий от бра напротив камина, он отбрасывал на стены длинные, тревожные тени.
В кресле у потухшего огня сидел Макс. Он не спал. В его руке был бокал с тёмно-золотистым виски, который он медленно поворачивал, уставившись в пустоту. Его профиль, освещённый мягким светом, казался высеченным из мрамора — жёстким, отстранённым и невероятно уставшим. Он был погружён в себя, в какой-то тяжёлый, мрачный внутренний монолог.
Лана застыла в дверном проёме, наблюдая за ним. И вдруг её дыхание перехватило. Не его нынешний вид, и даже не его поза. А то, как его пальцы сжимали бокал... белые костяшки, напряжение в худых, сильных пальцах...Но даже не это ввело её в шок. Он сидел в домашних бермудах белого цвета без носков в домашних туфлях на ногах. На его щиколотках виднелись чёткие отпечатки. Грубые, давно зажившие рубцы - немой свидетель нескольких месяцев, проведенных в оковах. Кожа вокруг была слегка потемневшей, с синеватым оттенком, словно кровообращение так и не восстановилось полностью. В некоторых местах остались маленькие белесые шрамы, возникшие от трения металла по нежной коже.
Перед её глазами с бешеной скоростью пронеслись воспоминания. Не сон – это было нечто большее. Стены гостиной поплыли, растворились, и её затянуло в воронку одного из дней в том подвала, который снился ей едва ли не каждую ночь.
Она увидела себя маленькой девочкой, сидящей возле обнажённого мальчика, слегка прикрытого старым банным полотенцем. На улице осень, в подвале холодно. Мальчик на тюфяке скрутившись калачиком дрожит. Дотронувшись до его лба, она поняла, что у него температура. Он едва успел выпить воду, которую она достала из своей сумочки и поднесла к его губам, как снаружи раздались шаги. Так легко и громко цокая каблуками, могла ходить только её мамочка. Лана испугалась, если мама увидит, что она забралась в подвал и узнала её тайну Лану накажут. Мамочка запрёт её в кладовку и будет держать столько дней сколько потребуется для того, чтобы папа вернулся из своей рабочей поездки. Раньше Лана была в этом подвале только однажды она уже не помнила, когда и зачем, но вспомнила, что здесь в противоположном углу было небольшое помещение похожее на кладовку, такую же как в доме на первом этаже. Оглянувшись, она увидела дверь и решила спрятаться там.
– Ты только не говори, что я была здесь, а то меня накажут, – попросила она мальчика. Он кивнул и она, схватив пустую бутылочку, которую он всё ещё держал в руках, бросилась к спасительной двери. К счастью, она оказалась открытой и Лана могла спрятаться там и слышать всё, что происходит в большом помещении.
Мамочка говорила странные слова, называла мальчика своим чертёнком, а он молчал. Тогда мама стала кричать, обзывала мальчика. Потом Лана услышала странный звук, похожий на щелчок. Она стала считать один, два, три…набравшись смелости немного приоткрыла дверь и выглянула наружу. Мама была одета в короткое платье чёрного цвета, в руках у неё был хлыст, которым пользовался папа, когда скакал на лошади.
Мальчик стоял на коленях выпячив спину, а мама хлыстом стегала его по обнажённой спине. Лана кусала свои маленькие детские кулачки, чтобы не закричать и не выдать себя.
Наконец, дядя Бакстер, который везде сопровождал мамочку, перехватил у неё хлыст.
– Хватит, Сара, похоже у мальца температура. Видишь горит весь. Может отвезти его да закопать?
– Нет, погоди, я ещё не наигралась с ним. Мама повернулась к дяде Бакстеру, провела накрашенными ярко красным лаком ногтями по его щеке, приподняла пальцами его подбородок.
Её голос, только что визгливый и злой, стал низким, сиплым и странно ласковым.
– Ты чего это такой нервный, а? Ревнуешь? – она фыркнула, и в этом звуке не было ничего весёлого, только яд. – Не переживай, мой большой мальчик. Он – просто игрушка. Развлечение. А ты моя радость, моя правая рука. Моя тень. Моя любовь. Без тебя я никто.
Она прижалась к нему всем телом, обвивая его шею руками. Бакстер, обычно такой огромный и грозный, казалось, съёжился под её прикосновением. Он не смотрел на неё, его взгляд был устремлён куда-то в пустоту поверх её головы.
– Просто он совсем слабый стал, Сара, – пробормотал он. И хозяин может вернуться раньше.
– О, мой осторожный Баксик, – она игриво ткнула его пальцем в грудь. – Джеймс вернётся только через неделю. А этот... – она ленивым жестом махнула рукой в сторону мальчика, который, обессилев, лежал на боку, и тихо стонал. – Этот ещё послужит. Я приведу его в чувство. У меня есть для него специальное лекарство.
Она отошла от Бакстера и снова приблизилась к мальчику. Присела на корточки, отчего её чёрное облегающее платье опасно натянулось на бёдрах. Она взяла его за подбородок, грубо повернув его лицо к себе.
– Ну что, мой чертёнок, повеселимся ещё? Или ты уже совсем раскис?
Мальчик не ответил. Его глаза были закрыты. Казалось, он вообще ничего не слышал. Только прерывистое, хриплое дыхание выдавало в нём жизнь.
Она бросила последний, полный презрения взгляд на дрожащее тело в углу и, грациозно повернувшись на каблуках, направилась к лестнице. Бакстер на секунду задержался. Лане показалось, что его взгляд скользнул по тёмному углу, где она пряталась, и её сердце замерло. Но нет, он просто посмотрел на мальчика с каким-то странным, нечитаемым выражением – может, с отвращением, а может, с крошечной каплей жалости. Потом он потушил свет в основной части подвала, оставив только тусклый ночник где-то у лестницы, и тяжело зашагал вслед за Сарой. Через несколько мгновений дверь захлопнулась, к счастью не на замок.
Лана сидела в своей тёмной кладовке, не смея пошевелиться, пока звук их шагов и скрип закрывающейся двери не сменились полной, оглушительной тишиной. Тишиной, в которой было слышно, как плакал мальчик, потом он замолчал, и она долго ещё слушала его тяжёлое, прерывистое дыхание и бешеный стук своего собственного сердца.
Она не сразу решилась выйти. Она сидела там, в темноте, прижавшись коленями к подбородку, и плакала тихо-тихо, пока не уснула.
Прода от 09.11.2025, 11:40
ГЛАВА 37
После оглушительного гула воспоминаний в ушах наступила оглушительная, давящая тишина. Лана стояла в дверном проёме, вцепившись пальцами в косяк, чтобы не упасть. Её колени подкашивались, в висках стучало, а перед глазами всё ещё стояли картины из того ада: извращённая улыбка матери, покорность Бакстера, измождённое тело мальчика на холодном полу.
Но это был не сон. Это было нечто большее.
Это было воспоминание.
Чёткое, детализированное, пахнущее сыростью, страхом и дорогими духами её матери. Оно возродилось в ней не как смутный образ, а как физическое переживание. Она до сих пор чувствовала во рту вкус собственных слёз, сдавленность в груди от подавленных рыданий в той тёмной кладовке.
И самое главное – она вспомнила. Не обрывки, не намёки, а цельный, ужасающий кусок своего детства, который кто-то, или она сама её психика, старательно вычеркнули из её сознания.
Целых пятнадцать лет память была заблокирована. И теперь, глядя на шрамы на щиколотках Макса, эта блокада дала трещину и рухнула, выпустив на свободу всех демонов разом.
Её взгляд снова прилип к Максу. Он всё так же сидел в кресле, не подозревая о буре, бушующей в ней. Но теперь она видела его не просто Макса Родина. Она видела в нём того мальчика. Жертву. Соучастника её самого страшного секрета.
Он пошевелился, и Лана инстинктивно отпрянула в тень коридора, прижав ладонь ко рту, чтобы заглушить предательский звук собственного дыхания. Она не могла с ним говорить. Не сейчас. Не после того, что только что узнала.
Она отступила, пятясь как загипнотизированная, не в силах оторвать взгляд от его силуэта, пока не упёрлась спиной в холодную стену холла. Сердце бешено колотилось, выстукивая сумасшедший ритм паники и прозрения.
Он был там. И я была там. Это наше с ним детство.
Эти мысли крутились в голове, сливаясь в одну всепоглощающую истину. Их жизни были переплетены задолго до университета, задолго до насмешек Дилона. Их связала тайна, кровь и общая боль, о которой он, похоже, ничего не помнил.
И внезапно его холодность, его резкие перепады настроения, его язвительные замечания, всё это обрело новое, пугающее измерение. Что, если это не высокомерие богатого наследника? Что, если это щит? Броня, которую он выковал за годы, чтобы скрыть того сломленного, истерзанного мальчика, которым он когда-то был?
Лана медленно соскользнула по стене на пол, обхватив колени руками. Она сидела в темноте холла, всего в нескольких метрах от него, но их разделяла пропасть из лет молчания и вытесненных травм.
Ей нужно было время. Чтобы осмыслить. Чтобы переварить. Чтобы решить, что делать с этой правдой, которая теперь жгла её изнутри, требуя выхода.
Но одно она понимала с кристальной ясностью: всё, что она думала о Максе Родине, о их отношениях, о самой себе – было лишь вершиной айсберга. А под поверхностью скрывалась тёмная, ледяная бездна общего прошлого. И теперь она смотрела в эту бездну, и бездна смотрела в ответ.
