Находиться в молчаливом одиночестве в гостиной, где всё дышало тишиной и усталостью, не хотелось. Он решил наведаться к Давиду на пост. Да и про подростка нужно было узнать подробности — пока Андрей не запутался в своих воображениях и догадках на эту тему.
Андрей прошёл на кухню, налил кофе в две кружки, взял их за ручки и, стараясь ступать ровно, направился к выходу.
Ночь встретила его прохладой и тишиной. Подходя к дому напротив, он поднял руку в приветствии — Давид заметил его сразу, ответил коротким жестом. Андрей зашёл в дом.
Подъём на чердак дался тяжелее, чем он ожидал. Ступени уплывали из-под ног, пришлось хвататься свободной рукой за перила. Голова снова закружилась, перед глазами поплыли тени, но он заставил себя двигаться дальше вверх — медленно и осторожно.
Андрей молча протянул кружку Давиду. Тот так же молча принял, коротко кивнув — и этим жестом, скупым и твёрдым, поблагодарил лучше любых слов.
Присев в углу на шаткий стул, Андрей достал сигарету, прикурил. Сделал глоток горячего кофе, обжигая губы, и поднял взгляд к небу. Там, за проёмом окна, которое почти полностью загораживала широкая спина Давида, угадывалась сиреневая пульсация за тяжёлыми тучами.
Андрей нарушил спокойное молчание, затянувшись перед этим поглубже:
— Извини, что втянули тебя в этот бардак.
Давид не обернулся. Стоял у окна, вглядываясь в темноту, и ответил тихо, но твёрдо:
— Это был мой выбор. Никто меня не втягивал.
Повисла пауза. Где-то вдалеке, за крышами, ухнула ночная птица. Давид сделал глоток кофе и продолжил, всё так же глядя вперёд:
— Главное, чтобы эти черти больше вас не беспокоили. Остальное — мелочи.
Андрей тщательно заткнул окурок в жестянку, пристроенную на подоконнике, и поднял взгляд на Давида:
— Как этот парень в доме оказался?
Давид на секунду обернулся, потом снова уставился в окно.
— Минут через пять после того, как ты рванул к своим, — начал он неспешно, — слышу — внизу возле крыльца кто-то возится. Я осмотрелся: никого. Дай, думаю, спущусь, проверю. Только к двери подошёл — а этот мелкий её открывает. Увидел меня — и рванул прочь, как заяц. Я его за плечо — придержать хотел, не больше. А он извернулся и ножом меня — по руке.
Давид показал перемотанное предплечье.
— Ну я ему... в репу прописал. Не рассчитал малость, — в голосе его впервые за вечер проскользнуло что-то похожее на смущение. — Нос сломал. Неловко вышло. Никогда детей не бил, а тут само как-то... видать, от шока.
Андрей хмыкнул, покрутил пустую кружку в руках.
— Раз этот пацан связался с такими упырями, — сказал он задумчиво, — думаю, он уже не совсем ребёнок. В такие компании просто так кого попало не берут. Заслужить надо.
Давид промолчал, но в темноте было видно, как согласно качнулась его голова.
— Меня больше волнует другое, — голос Давида прозвучал глухо, почти без интонаций. — То, что рассказывал ваш профессор. И увижу ли я теперь своих дочек и жену.
Андрей не нашёл слов. Только облокотился плечом о стену возле окна, вглядываясь в ночь. Что тут скажешь? Утешать — глупо, врать — бессмысленно.
— Вон там, — Давид вдруг вытянул руку, указывая куда-то в сторону. — Пятна. Крупные. Мне кажется, они сливаются в одно.
Андрей резко шагнул к окну, чуть не расплескав остывший кофе. Вгляделся в направление, куда показывал Давид.
Метрах в пятидесяти, на одном из соседних участков, два сиреневых пятна размером с автомобильное колесо будто тянулись друг к другу. Они пульсировали медленно, тяжело, и с каждой секундой граница между ними становилась всё тоньше. Казалось, ещё немного — и они сольются в одно огромное, живое нечто.
Андрей замер, не в силах оторвать взгляд. Это завораживало. В тишине ночи, под тяжёлыми тучами, зрелище казалось нереальным — будто кусок другого мира просочился в их реальность.
Внутри дёрнулось: рвануть вниз, подойти ближе, увидеть своими глазами, как это происходит. Но разум возобладал.
«Ещё успею, — подумал он. — Да и неизвестно, чем это может быть опасно. Надо дождаться, пока Иван Сергеевич очухается».
Он заставил себя отвести взгляд от пульсирующего, неземного зрелища.
— Ладно, — выдохнул Андрей. — Пойду пообщаюсь с этим малолетним. Пока профессор спит.
— Давай, — отозвался Давид, не оборачиваясь. — Только осторожнее. Он злой, как чёрт. Я таких даже среди взрослых редко встречал.
Андрей спустился в подвал. Лампочка на потолке сиротливо болталась на скрученном проводе — тусклый свет вырывал из темноты лишь центр помещения, оставляя углы в густой тени.
Первое, что бросилось в глаза, — бетонный пол, покрытый бурыми подсохшими разводами. Кровь. Много крови. Следы их первой встречи с этой бандой, оставленные теми двумя несколько дней назад.
У стены, опираясь спиной на холодный бетон, сидел парень. Руки связаны за спиной, ноги стянуты в щиколотках. Услышав шаги, он резко вскинул голову и смотрел на Андрея злым, изучающим взглядом из-под чёлки светлых, давно не стриженных волос. Таким, будто это не его связали и бросили в подвал, а он тут главный и просто делает одолжение, что сидит.
Несколько секунд они сверлили друг друга глазами. Андрей молчал, давая парню возможность проявить себя первым. Тот не выдержал.
— Ну и чё смотришь? — рявкнул он, дёрнувшись в путах. Голос детский, но грубый, надломленный, с вызовом.
Андрей аж опешил. От такой дерзости. От такого тона. Особенно от пацана, которому чуть больше, чем его сыну.
— Ничего себе, — протянул он, присаживаясь на корточки напротив. — Дерзкий какой.
— А тебе-то что? — огрызнулся парень. — Чего надо?
— Ну, для начала, — спокойно ответил Андрей, — понять, что ты забыл в компании уголовников и наркоманов. А дальше — видно будет.
Парень сплюнул кровью в сторону и демонстративно отвернулся. Но Андрей не торопил. Сидел, ждал, смотрел спокойно, без агрессии. Минута, две, три.
Потом парень снова повернулся. Взгляд уже не такой злой — усталый, настороженный.
— Чего тебе от меня надо, дядя?
— Имя скажи. Для начала.
— Егор, — буркнул он после паузы.
— Сколько лет?
— Четырнадцать.
Андрей присвистнул про себя. Мог бы дать и все семнадцать — по разговору, по взгляду, по той волчьей повадке, которая не появляется просто так.
— Детдомовский, — вдруг сказал Егор, будто прочитав его мысли. — Что, не похож?
— Похож, — честно ответил Андрей. — Там таких, как ты, много. Злых, битых, никому не нужных.
Парень дёрнулся, будто от пощёчины, но смолчал. А Андрей уже понял: с этим не работает ни агрессия, ни жалость. Только правда. Только ровный, спокойный разговор без сюсюканья.
— Как ты к этим попал? — спросил он уже мягче.
Егор долго молчал, уставившись в пол. Потом заговорил — отрывисто, зло, но уже без прежнего вызова.
— А куда мне было идти, когда всё рухнуло? В детдоме оставаться? Там два дня хернёй занимался, потом эти пришли. Сказали, что теперь всё по-новому, что сильным всё можно. Что мы теперь — семья.
Он сплюнул.
Андрей слушал молча. В голове укладывалась простая и страшная картина: пацан, которого жизнь ломала с детства, в новом мире просто перешёл из рук одних ублюдков в руки других. И никто ни разу не спросил, чего хочет он сам.
Андрей задумчиво посмотрел на пацана, потом перевёл взгляд на его связанные руки — верёвка врезалась в запястья, оставляя тёмные следы.
— Слушай, — протянул он негромко. — Я сейчас принесу тебе поесть. И чай. Руки развяжу.
Он выдержал паузу, ловя взгляд Егора. Тот смотрел настороженно, но молчал.
— И я очень надеюсь, что ты не будешь дёргаться, — продолжил Андрей ровно, без угрозы. — А спокойно покушаешь, как человек. Потому что если начнётся цирк — придётся снова вязать. А мне этого не хочется. И тебе, думаю, тоже.
Егор дёрнул плечом, отвёл глаза. Но в его напряжённой позе Андрей уловил не столько злость, сколько голодное ожидание.
Андрей вернулся в дом, прошёл на кухню и быстро собрал всё, что осталось от ужина. Нашёл в кастрюле отварную картошку, щедро посыпанную укропом, — ещё тёплую, рассыпчатую. Рядом пристроил небольшую порцию салата, два солёных огурца и налил в кружку горячего чая, от которого поднимался густой, успокаивающий пар.
Осторожно, стараясь не расплескать и не уронить, он пошёл обратно в дом напротив, спустился в подвал. Каждый шаг давался с трудом — тарелки предательски скользили, чай норовил выплеснуться через край, но Андрей упрямо балансировал, вцепившись в посуду как в самое ценное, что у него сейчас было.
Егор сидел всё там же, прислонившись к стене. При виде еды в его глазах мелькнуло что-то живое, но он тут же спрятал этот взгляд, натянув на лицо привычную злую маску.
— Руки давай, — коротко сказал Андрей, ставя посуду на пол.
Он развязал верёвку, готовый в любой момент перехватить пацана, если тот решит дёрнуться. Но Егор только потёр затёкшие запястья, разминая пальцы, и молча взял одну из тарелок.
Андрей отошёл на шаг, присел на перевёрнутый ящик, наблюдая. Егор ел жадно, быстро, будто боялся, что отнимут. Откусывал большие куски, запивал чаем, не глядя на Андрея.
— Ноги пока не развяжу, — спокойно сказал Андрей. — Доверия пока маловато.
Егор только фыркнул, но промолчал. Продолжал жевать, уставившись в пол. И в этом его молчании было не столько согласие, сколько усталое принятие: он на чужой территории, и правила здесь диктуют другие.
Закончив с едой, он отодвинул пустую тарелку в сторону и некоторое время сидел молча, глядя в пол. Потом поднял глаза на Андрея — в них вместо прежней злости появилось что-то другое. Неуверенность. Стыд? Андрей не мог разобрать, но взгляд был каким-то... виноватым.
— Чего? — спросил Андрей.
— Угостишь сигареткой?
Андрей аж поперхнулся воздухом. Закашлялся, уставился на пацана во все глаза.
— Ты это... — прокашлявшись, начал он. — Тебе рано ещё этой дрянью травиться.
Егор сощурился — зло, обиженно, по-взрослому. Дёрнулся и отвернулся к стене, бросив через плечо:
— «Саныч» без проблем сигареты давал. Никогда не отказывал.
Андрей тяжело вздохнул. Ну конечно. Саныч — тот самый авторитет, который собирал вокруг себя таких вот потерянных пацанов, поил, кормил, «по-отечески» заботился. И сигаретами снабжал, чтобы чувствовали себя взрослыми, нужными, своими.
— Саныч, — повторил Андрей устало. — Тот самый, который послал тебя сюда, к чужим людям, с ножом? Который за твою спину не впрягся, когда тебя скрутили?
Егор снова дёрнулся, но промолчал.
— Сигареты он давал, а защитить — не защитил, — продолжил Андрей. — Ты это понимаешь вообще?
— Да пошёл ты, — буркнул Егор в стену, но в голосе уже не было прежней уверенности.
Спустя минуту молчания Егор всё же повернулся обратно. В лице уже не было прежней злобы — скорее усталое любопытство человека, который наконец решил, что терять всё равно нечего.
— Тебя-то как зовут, дядя? — спросил он негромко.
— Андрей.
— А того, кто мне нос сломал? — Егор осторожно коснулся распухшей переносицы.
— Давид.
— Ясно, — Егор кивнул, глядя куда-то в пол. — Ясно...
Он помолчал, переваривая информацию, потом добавил уже тише:
— Скажи ему... ну, этому Давиду... я не в обиде. Сам нарвался.
Андрей улыбнулся — впервые за долгое время как-то тепло, по-человечески. Поднялся, хлопнув себя по коленям, и вышел из подвала.
Вернулся через несколько минут, нагруженный старым пледом, тонким одеялом и подушкой. Бросил всё это рядом с Егором.
— Ложись спать, — коротко сказал он. — Завтра, когда все проснутся, ещё спокойно поговорим уже в более приятной обстановке.
Егор покосился на ворох вещей, потом на Андрея.
— Тебе свет выключить? — спросил тот, уже коснувшись выключателя.
— Не, — Егор поёжился, но взгляд его остался твёрдым. — Не надо. Я так.
Андрей поднялся на чердак к Давиду. Тот всё так же сидел у окна, вглядываясь в темноту. Андрей положил руку ему на плечо.
— Спасибо тебе. За всё. Иди отдыхай, я подежурю.
Давид обернулся, коротко кивнул и, не говоря ни слова, начал спускаться вниз. Усталость читалась в каждом его движении.
Андрей долго не мог оторвать взгляда от двух огромных сиреневых пятен, пульсирующих в ночи. Они будто дышали — медленно, тяжело, в унисон, и с каждой секундой граница между ними становилась всё тоньше, прозрачнее, будто два живых организма тянулись друг к другу, не в силах больше существовать порознь.
И тогда это случилось.
В момент слияния внутри обоих пятен что-то дрогнуло. Тёмные сгустки, которые раньше лениво перетекали внутри, вдруг рванули к краям — стремительно, жадно, будто почуяв свободу. Они столкнулись, переплелись, и в центре новорождённого пятна вспухла пульсирующая тьма, густая и глубокая, как бездна.
Андрей замер, боясь дышать. Даже с расстояния в пятьдесят метров было видно, как изменилось движение внутри. То, что раньше казалось хаотичным броуновским мельтешением, теперь обрело структуру. Тьма пульсировала ритмично, будто огромное сердце, и в этом ритме угадывалась страшная, чуждая разумность.
Само пятно перестало быть просто пятном. Оно выросло — не только вширь, но и вверх, приподнявшись над землёй неровным, студенистым куполом. Его сиреневый свет стал гуще, насыщеннее, и пульсация теперь отдавалась где-то в глубине грудной клетки Андрея — глухим, вибрирующим эхом.
Внутри всё кричало: «Подойди, посмотри, прикоснись». Желание было почти физическим, навязчивым, липким, как сам этот свет. Андрей сжал подоконник так, что побелели костяшки, и заставил себя дышать глубже.
— Нет, — прошептал он одними губами. — Не сейчас. Не один. Только не один.
Он отступил от окна на шаг, потом ещё на один, не в силах оторвать взгляда от этого жуткого, завораживающего зрелища — слияния двух жизней, которым не место в этом мире. Или которым этот мир только предстояло завоевать.
Когда наваждение отступило и липкое, навязчивое желание подойти к пульсирующему новообразованию ослабло, Андрей наконец смог оторвать взгляд от окна. Руки всё ещё слегка дрожали, но он заставил их повиноваться — расстегнул внутренний карман куртки и достал телефон.
Холодный пластик в ладони показался посторонним предметом в их новом мире. Он нажал кнопку включения, и экран ожил, разрезая полумрак чердака бледным голубоватым свечением. Система загружалась мучительно долго. Каждая секунда ожидания отдавалась где-то в груди тягучей тоской. А когда на экране наконец высветился знакомый рабочий стол, он ткнул пальцем в иконку галереи.
Первое фото ударило под дых.
Лена. Она смеялась, запрокинув голову, ветер трепал её волосы, а на заднем плане застыли волны бушующего моря. Андрей провёл пальцем по экрану, будто пытаясь дотронуться до её лица сквозь стекло и время.
Следующее фото — Кирилл с огромным эскимо, перемазанный шоколадом до ушей, гордый, как победитель олимпиады. Палец скользнул дальше — вот они втроём на фоне осеннего парка, вот Лена на кухне с дымящейся сковородой, вот Кирюха с первой пятёркой в дневнике за новый учебный год, светящийся так, будто покорил Эверест.
Андрей листал и листал, и с каждым новым снимком в груди разрасталась знакомая, ноющая пустота. Но вместе с ней приходило и что-то ещё. Тёплое. Живое. Напоминание о том, что это всё было не зря. Что он любил. Был любим. Что его жизнь до того, как мир сошёл с ума, имела смысл.
Он задержался на последней фотографии — они с Леной на каком-то дурацком корпоративе, оба слегка пьяные, счастливые, дурачащиеся в фотозоне с картонными усами. Её рука в его руке. Её голова на его плече.
Андрей прошёл на кухню, налил кофе в две кружки, взял их за ручки и, стараясь ступать ровно, направился к выходу.
Ночь встретила его прохладой и тишиной. Подходя к дому напротив, он поднял руку в приветствии — Давид заметил его сразу, ответил коротким жестом. Андрей зашёл в дом.
Подъём на чердак дался тяжелее, чем он ожидал. Ступени уплывали из-под ног, пришлось хвататься свободной рукой за перила. Голова снова закружилась, перед глазами поплыли тени, но он заставил себя двигаться дальше вверх — медленно и осторожно.
Андрей молча протянул кружку Давиду. Тот так же молча принял, коротко кивнув — и этим жестом, скупым и твёрдым, поблагодарил лучше любых слов.
Присев в углу на шаткий стул, Андрей достал сигарету, прикурил. Сделал глоток горячего кофе, обжигая губы, и поднял взгляд к небу. Там, за проёмом окна, которое почти полностью загораживала широкая спина Давида, угадывалась сиреневая пульсация за тяжёлыми тучами.
Андрей нарушил спокойное молчание, затянувшись перед этим поглубже:
— Извини, что втянули тебя в этот бардак.
Давид не обернулся. Стоял у окна, вглядываясь в темноту, и ответил тихо, но твёрдо:
— Это был мой выбор. Никто меня не втягивал.
Повисла пауза. Где-то вдалеке, за крышами, ухнула ночная птица. Давид сделал глоток кофе и продолжил, всё так же глядя вперёд:
— Главное, чтобы эти черти больше вас не беспокоили. Остальное — мелочи.
Андрей тщательно заткнул окурок в жестянку, пристроенную на подоконнике, и поднял взгляд на Давида:
— Как этот парень в доме оказался?
Давид на секунду обернулся, потом снова уставился в окно.
— Минут через пять после того, как ты рванул к своим, — начал он неспешно, — слышу — внизу возле крыльца кто-то возится. Я осмотрелся: никого. Дай, думаю, спущусь, проверю. Только к двери подошёл — а этот мелкий её открывает. Увидел меня — и рванул прочь, как заяц. Я его за плечо — придержать хотел, не больше. А он извернулся и ножом меня — по руке.
Давид показал перемотанное предплечье.
— Ну я ему... в репу прописал. Не рассчитал малость, — в голосе его впервые за вечер проскользнуло что-то похожее на смущение. — Нос сломал. Неловко вышло. Никогда детей не бил, а тут само как-то... видать, от шока.
Андрей хмыкнул, покрутил пустую кружку в руках.
— Раз этот пацан связался с такими упырями, — сказал он задумчиво, — думаю, он уже не совсем ребёнок. В такие компании просто так кого попало не берут. Заслужить надо.
Давид промолчал, но в темноте было видно, как согласно качнулась его голова.
— Меня больше волнует другое, — голос Давида прозвучал глухо, почти без интонаций. — То, что рассказывал ваш профессор. И увижу ли я теперь своих дочек и жену.
Андрей не нашёл слов. Только облокотился плечом о стену возле окна, вглядываясь в ночь. Что тут скажешь? Утешать — глупо, врать — бессмысленно.
— Вон там, — Давид вдруг вытянул руку, указывая куда-то в сторону. — Пятна. Крупные. Мне кажется, они сливаются в одно.
Андрей резко шагнул к окну, чуть не расплескав остывший кофе. Вгляделся в направление, куда показывал Давид.
Метрах в пятидесяти, на одном из соседних участков, два сиреневых пятна размером с автомобильное колесо будто тянулись друг к другу. Они пульсировали медленно, тяжело, и с каждой секундой граница между ними становилась всё тоньше. Казалось, ещё немного — и они сольются в одно огромное, живое нечто.
Андрей замер, не в силах оторвать взгляд. Это завораживало. В тишине ночи, под тяжёлыми тучами, зрелище казалось нереальным — будто кусок другого мира просочился в их реальность.
Внутри дёрнулось: рвануть вниз, подойти ближе, увидеть своими глазами, как это происходит. Но разум возобладал.
«Ещё успею, — подумал он. — Да и неизвестно, чем это может быть опасно. Надо дождаться, пока Иван Сергеевич очухается».
Он заставил себя отвести взгляд от пульсирующего, неземного зрелища.
— Ладно, — выдохнул Андрей. — Пойду пообщаюсь с этим малолетним. Пока профессор спит.
— Давай, — отозвался Давид, не оборачиваясь. — Только осторожнее. Он злой, как чёрт. Я таких даже среди взрослых редко встречал.
Андрей спустился в подвал. Лампочка на потолке сиротливо болталась на скрученном проводе — тусклый свет вырывал из темноты лишь центр помещения, оставляя углы в густой тени.
Первое, что бросилось в глаза, — бетонный пол, покрытый бурыми подсохшими разводами. Кровь. Много крови. Следы их первой встречи с этой бандой, оставленные теми двумя несколько дней назад.
У стены, опираясь спиной на холодный бетон, сидел парень. Руки связаны за спиной, ноги стянуты в щиколотках. Услышав шаги, он резко вскинул голову и смотрел на Андрея злым, изучающим взглядом из-под чёлки светлых, давно не стриженных волос. Таким, будто это не его связали и бросили в подвал, а он тут главный и просто делает одолжение, что сидит.
Несколько секунд они сверлили друг друга глазами. Андрей молчал, давая парню возможность проявить себя первым. Тот не выдержал.
— Ну и чё смотришь? — рявкнул он, дёрнувшись в путах. Голос детский, но грубый, надломленный, с вызовом.
Андрей аж опешил. От такой дерзости. От такого тона. Особенно от пацана, которому чуть больше, чем его сыну.
— Ничего себе, — протянул он, присаживаясь на корточки напротив. — Дерзкий какой.
— А тебе-то что? — огрызнулся парень. — Чего надо?
— Ну, для начала, — спокойно ответил Андрей, — понять, что ты забыл в компании уголовников и наркоманов. А дальше — видно будет.
Парень сплюнул кровью в сторону и демонстративно отвернулся. Но Андрей не торопил. Сидел, ждал, смотрел спокойно, без агрессии. Минута, две, три.
Потом парень снова повернулся. Взгляд уже не такой злой — усталый, настороженный.
— Чего тебе от меня надо, дядя?
— Имя скажи. Для начала.
— Егор, — буркнул он после паузы.
— Сколько лет?
— Четырнадцать.
Андрей присвистнул про себя. Мог бы дать и все семнадцать — по разговору, по взгляду, по той волчьей повадке, которая не появляется просто так.
— Детдомовский, — вдруг сказал Егор, будто прочитав его мысли. — Что, не похож?
— Похож, — честно ответил Андрей. — Там таких, как ты, много. Злых, битых, никому не нужных.
Парень дёрнулся, будто от пощёчины, но смолчал. А Андрей уже понял: с этим не работает ни агрессия, ни жалость. Только правда. Только ровный, спокойный разговор без сюсюканья.
— Как ты к этим попал? — спросил он уже мягче.
Егор долго молчал, уставившись в пол. Потом заговорил — отрывисто, зло, но уже без прежнего вызова.
— А куда мне было идти, когда всё рухнуло? В детдоме оставаться? Там два дня хернёй занимался, потом эти пришли. Сказали, что теперь всё по-новому, что сильным всё можно. Что мы теперь — семья.
Он сплюнул.
Андрей слушал молча. В голове укладывалась простая и страшная картина: пацан, которого жизнь ломала с детства, в новом мире просто перешёл из рук одних ублюдков в руки других. И никто ни разу не спросил, чего хочет он сам.
Андрей задумчиво посмотрел на пацана, потом перевёл взгляд на его связанные руки — верёвка врезалась в запястья, оставляя тёмные следы.
— Слушай, — протянул он негромко. — Я сейчас принесу тебе поесть. И чай. Руки развяжу.
Он выдержал паузу, ловя взгляд Егора. Тот смотрел настороженно, но молчал.
— И я очень надеюсь, что ты не будешь дёргаться, — продолжил Андрей ровно, без угрозы. — А спокойно покушаешь, как человек. Потому что если начнётся цирк — придётся снова вязать. А мне этого не хочется. И тебе, думаю, тоже.
Егор дёрнул плечом, отвёл глаза. Но в его напряжённой позе Андрей уловил не столько злость, сколько голодное ожидание.
Андрей вернулся в дом, прошёл на кухню и быстро собрал всё, что осталось от ужина. Нашёл в кастрюле отварную картошку, щедро посыпанную укропом, — ещё тёплую, рассыпчатую. Рядом пристроил небольшую порцию салата, два солёных огурца и налил в кружку горячего чая, от которого поднимался густой, успокаивающий пар.
Осторожно, стараясь не расплескать и не уронить, он пошёл обратно в дом напротив, спустился в подвал. Каждый шаг давался с трудом — тарелки предательски скользили, чай норовил выплеснуться через край, но Андрей упрямо балансировал, вцепившись в посуду как в самое ценное, что у него сейчас было.
Егор сидел всё там же, прислонившись к стене. При виде еды в его глазах мелькнуло что-то живое, но он тут же спрятал этот взгляд, натянув на лицо привычную злую маску.
— Руки давай, — коротко сказал Андрей, ставя посуду на пол.
Он развязал верёвку, готовый в любой момент перехватить пацана, если тот решит дёрнуться. Но Егор только потёр затёкшие запястья, разминая пальцы, и молча взял одну из тарелок.
Андрей отошёл на шаг, присел на перевёрнутый ящик, наблюдая. Егор ел жадно, быстро, будто боялся, что отнимут. Откусывал большие куски, запивал чаем, не глядя на Андрея.
— Ноги пока не развяжу, — спокойно сказал Андрей. — Доверия пока маловато.
Егор только фыркнул, но промолчал. Продолжал жевать, уставившись в пол. И в этом его молчании было не столько согласие, сколько усталое принятие: он на чужой территории, и правила здесь диктуют другие.
Закончив с едой, он отодвинул пустую тарелку в сторону и некоторое время сидел молча, глядя в пол. Потом поднял глаза на Андрея — в них вместо прежней злости появилось что-то другое. Неуверенность. Стыд? Андрей не мог разобрать, но взгляд был каким-то... виноватым.
— Чего? — спросил Андрей.
— Угостишь сигареткой?
Андрей аж поперхнулся воздухом. Закашлялся, уставился на пацана во все глаза.
— Ты это... — прокашлявшись, начал он. — Тебе рано ещё этой дрянью травиться.
Егор сощурился — зло, обиженно, по-взрослому. Дёрнулся и отвернулся к стене, бросив через плечо:
— «Саныч» без проблем сигареты давал. Никогда не отказывал.
Андрей тяжело вздохнул. Ну конечно. Саныч — тот самый авторитет, который собирал вокруг себя таких вот потерянных пацанов, поил, кормил, «по-отечески» заботился. И сигаретами снабжал, чтобы чувствовали себя взрослыми, нужными, своими.
— Саныч, — повторил Андрей устало. — Тот самый, который послал тебя сюда, к чужим людям, с ножом? Который за твою спину не впрягся, когда тебя скрутили?
Егор снова дёрнулся, но промолчал.
— Сигареты он давал, а защитить — не защитил, — продолжил Андрей. — Ты это понимаешь вообще?
— Да пошёл ты, — буркнул Егор в стену, но в голосе уже не было прежней уверенности.
Спустя минуту молчания Егор всё же повернулся обратно. В лице уже не было прежней злобы — скорее усталое любопытство человека, который наконец решил, что терять всё равно нечего.
— Тебя-то как зовут, дядя? — спросил он негромко.
— Андрей.
— А того, кто мне нос сломал? — Егор осторожно коснулся распухшей переносицы.
— Давид.
— Ясно, — Егор кивнул, глядя куда-то в пол. — Ясно...
Он помолчал, переваривая информацию, потом добавил уже тише:
— Скажи ему... ну, этому Давиду... я не в обиде. Сам нарвался.
Андрей улыбнулся — впервые за долгое время как-то тепло, по-человечески. Поднялся, хлопнув себя по коленям, и вышел из подвала.
Вернулся через несколько минут, нагруженный старым пледом, тонким одеялом и подушкой. Бросил всё это рядом с Егором.
— Ложись спать, — коротко сказал он. — Завтра, когда все проснутся, ещё спокойно поговорим уже в более приятной обстановке.
Егор покосился на ворох вещей, потом на Андрея.
— Тебе свет выключить? — спросил тот, уже коснувшись выключателя.
— Не, — Егор поёжился, но взгляд его остался твёрдым. — Не надо. Я так.
Андрей поднялся на чердак к Давиду. Тот всё так же сидел у окна, вглядываясь в темноту. Андрей положил руку ему на плечо.
— Спасибо тебе. За всё. Иди отдыхай, я подежурю.
Давид обернулся, коротко кивнул и, не говоря ни слова, начал спускаться вниз. Усталость читалась в каждом его движении.
Глава 22
Андрей долго не мог оторвать взгляда от двух огромных сиреневых пятен, пульсирующих в ночи. Они будто дышали — медленно, тяжело, в унисон, и с каждой секундой граница между ними становилась всё тоньше, прозрачнее, будто два живых организма тянулись друг к другу, не в силах больше существовать порознь.
И тогда это случилось.
В момент слияния внутри обоих пятен что-то дрогнуло. Тёмные сгустки, которые раньше лениво перетекали внутри, вдруг рванули к краям — стремительно, жадно, будто почуяв свободу. Они столкнулись, переплелись, и в центре новорождённого пятна вспухла пульсирующая тьма, густая и глубокая, как бездна.
Андрей замер, боясь дышать. Даже с расстояния в пятьдесят метров было видно, как изменилось движение внутри. То, что раньше казалось хаотичным броуновским мельтешением, теперь обрело структуру. Тьма пульсировала ритмично, будто огромное сердце, и в этом ритме угадывалась страшная, чуждая разумность.
Само пятно перестало быть просто пятном. Оно выросло — не только вширь, но и вверх, приподнявшись над землёй неровным, студенистым куполом. Его сиреневый свет стал гуще, насыщеннее, и пульсация теперь отдавалась где-то в глубине грудной клетки Андрея — глухим, вибрирующим эхом.
Внутри всё кричало: «Подойди, посмотри, прикоснись». Желание было почти физическим, навязчивым, липким, как сам этот свет. Андрей сжал подоконник так, что побелели костяшки, и заставил себя дышать глубже.
— Нет, — прошептал он одними губами. — Не сейчас. Не один. Только не один.
Он отступил от окна на шаг, потом ещё на один, не в силах оторвать взгляда от этого жуткого, завораживающего зрелища — слияния двух жизней, которым не место в этом мире. Или которым этот мир только предстояло завоевать.
Когда наваждение отступило и липкое, навязчивое желание подойти к пульсирующему новообразованию ослабло, Андрей наконец смог оторвать взгляд от окна. Руки всё ещё слегка дрожали, но он заставил их повиноваться — расстегнул внутренний карман куртки и достал телефон.
Холодный пластик в ладони показался посторонним предметом в их новом мире. Он нажал кнопку включения, и экран ожил, разрезая полумрак чердака бледным голубоватым свечением. Система загружалась мучительно долго. Каждая секунда ожидания отдавалась где-то в груди тягучей тоской. А когда на экране наконец высветился знакомый рабочий стол, он ткнул пальцем в иконку галереи.
Первое фото ударило под дых.
Лена. Она смеялась, запрокинув голову, ветер трепал её волосы, а на заднем плане застыли волны бушующего моря. Андрей провёл пальцем по экрану, будто пытаясь дотронуться до её лица сквозь стекло и время.
Следующее фото — Кирилл с огромным эскимо, перемазанный шоколадом до ушей, гордый, как победитель олимпиады. Палец скользнул дальше — вот они втроём на фоне осеннего парка, вот Лена на кухне с дымящейся сковородой, вот Кирюха с первой пятёркой в дневнике за новый учебный год, светящийся так, будто покорил Эверест.
Андрей листал и листал, и с каждым новым снимком в груди разрасталась знакомая, ноющая пустота. Но вместе с ней приходило и что-то ещё. Тёплое. Живое. Напоминание о том, что это всё было не зря. Что он любил. Был любим. Что его жизнь до того, как мир сошёл с ума, имела смысл.
Он задержался на последней фотографии — они с Леной на каком-то дурацком корпоративе, оба слегка пьяные, счастливые, дурачащиеся в фотозоне с картонными усами. Её рука в его руке. Её голова на его плече.
