В отражении — будто бы дрожит свет. В её голове всплывают обрывки: трон, пылающие факелы, крики воинов… потом — ледяная тишина, криокамера, пробуждение… Лондон. Энни.
Она проводит рукой по зеркалу: "Если я больше не могу править, кто я тогда? Если я не спасу этот мир… значит ли это, что я вообще не нужна?”
Она не хотела говорить Аурелии, но её опять просят пожертвовать собой, тогда в ту первую ночь у костра в замороженном лесу и лечь в крио капсулу, не видеть замороженные улицы Лондона, не паровоза который вез в этот храм, не генераторов ни Мортила , не Энни, а только сны в криорастворе. И тогда морозы уйдут.
Она опускает голову.
И в этот момент вошла Энни. - она забеспокоилась за подругу.
— Что ты увидела?
— Не знаю. Возможно… ту, кем я больше не являюсь. Или ту, кем ещё не стала.
Энни:
— Ты не должна выбирать. Либо останови зиму сейчас, либо не рискуй собой. - Энни словно почювствовала о чём думает подруга, -
Ты — всё это сразу. И прошлое, и настоящее, и будущее.
Ты — мост.
Аурелия смотрит на неё — в глазах не слёзы, но и искра.
— Мост… Я всю жизнь была стеной. Какая же всё таки ты наивная, а потом Аурелия рассказала её всю правду о том как первый раз отказалась от трона и о том что сейчас её опять предлагают тот же трюк.
— Тогда самое время перестроиться. - говорит Энни , -это ты наивная.
Внутренний конфликт который был в голове царицы сложно описать. Она не может просто вернуться к роли повелительницы, потому что мир изменился, и прежние методы больше не работают. Сейчас слушая Аурелию в ней происходил рост это можно охаректиризовать так .Постепенно она начинает понимать, что сила — не в троне, а в способности связывать: людей, эпохи, смыслы. Новое «я» словно маленькое солнце стало разгораться в её груди. Она не откажется от своего прошлого, но и не позволяет кому - либо диктовать свою судьбу. Она станит новой правительницей, но не сейчас когда она откажется от идей из "Храма Возврата Солнца" и не ляжет в капсулу. Она отогреет жителей не через корону, а через осознаный выбор понимает Аурелия смотря на Энни.
Аурелия и Энни идут по заснеженным улицам Лондона — почти как призраки прошлого и будущего — и в этом молчаливом городе звучит диалог, который обнажает внутренний конфликт Аурелии.
Снег ложился мягко, беззвучно. Лондон был почти неподвижен — белый, замёрзший, как давно забытая картина. Тонкие ледяные кружева висели на балконах, старые вывески потрескались, дома смотрели пустыми окнами. Время здесь будто остановилось.
Аурелия шагала медленно, словно прислушиваясь к каждому звуку. Её движения были плавными, почти неуловимо нечеловеческими — в ней чувствовалась иная эпоха. Рядом шла Энни, кутаясь в пальто, иногда бросая взгляды на свою спутницу, как на ходячую загадку, которую никто не просил, но которую теперь нельзя игнорировать.
Аурелия тихо спросила о старике инопланетянене:
— Он умер, да?
Энни после паузы ответила:
— Да. Спокойно. У окна. Смотрел на реку.
Аурелия:
— Тогда я проспала слишком долго.
Энни:
— Он бы не винил вас.
Аурелия остановилась, посмотрела на кусок ледяного стекла на тротуаре, где отразилось её лицо.
Аурелия:
— Я отдала всё. Кровь. Время. Своё тело. Трон. Чтобы сохранить их. Чтобы они… могли построить новый мир. Но глянь вокруг. Всё тот же лёд. Те же пустые улицы. Та же боль. Мы сделали круг. Как спящие поезда в тоннелях.
Энни:
— А вы точно знали, что ради этого всё сделали?
Аурелия тихо ответила:
— Да. Хотя нет. Я верила, но не знала. Я... надеялась. Но теперь, видя, что стало с миром… я думаю: может, не стоило. Может, смерть от морозов была бы честнее.
Они пошли дальше. Вдалеке гудела старая дымовая труба — в каком-то доме ещё держалась жизнь.
Энни:
— А может, вы просто смотрите слишком широко. Думаете, что спасли весь народ. А надо было — одного. Хоть одного. Старика у окна. Девочку в подвале. Женщину с пустым чайником. Может, не весь мир, а просто тех, кто не сдался.
Аурелия смотрит на неё внимательно:
— Ты говоришь, как будто уже спасала.
Энни:
— Я — нет. Ноя искрене пыталась. Но он… тот, кого вы проспали… он держал этот город в своих руках. И, может быть, только потому, что когда-то вы ему показали, что такое — не сдаваться. Может, он вас и не знал. Но жил так, будто знал. Вы похожи тот старик и вы, он так же хотел спасти всех, а оказался в инвалидном кресле. А я хочу спасти только его и мою сестру, но я не королева. Прости Аурелия.
Аурелия опустила взгляд. Снег кружился между ними, как забытые мысли.
Аурелия:
— Тогда, может быть, я ошибалась не полностью. Может, то, что не видно с небес, всё ещё горит внизу. Слабо. Но по-настоящему. Ведь тебя я бы спасла, они взялись за руки.
Энни улыбаясь:
— Вот для этого, мне кажется, и стоит жить.
Комната находилась на верхнем этаже старого дома, который некогда принадлежал городскому архиву. Всё здесь пахло древесиной, пылью и давно забытыми записями — не книгами, а именно временем этот запах пропитал всё. Мортил выбрал её не случайно: он хотел дать Аурелии уединение, но и — атмосферу чего-то, что пережило века. Теперь это была её комната в Лондоне.
Сама комната была небольшой, с высоким потолком и массивными деревянными балками, иссечёнными трещинами, словно кто-то записывал на них годы, одна трешина один год. Окно с толстым стеклом выходило на замёрзший двор с железными лестницами и вялыми деревьями — их голые ветви во время стучали по подоконнику, будто старались попасть внутрь.
У стены стояла железная кровать с простым серым покрывалом, на котором лежал сложенный плед ручной вязки. На прикроватной тумбе — старая керосиновая лампа, которую Мортил нашёл на складе и зачем-то починил. Электричества в этом крыле не было: "так даже правильнее", сказал он. Аурелия не возражала — мягкий, колеблющийся свет огня напоминал ей её время правления магической империей.
В углу — высокий шкаф с облупленной краской и зеркало, потемневшее, искажённое, но всё ещё отражающее. Когда Аурелия смотрела в него — казалось, что отражение немного запаздывает, словно сомневается, кого именно показывать настолько оно поблекло, что это запаздывание прооисходило где-то неделю пока Аурелия привыкла к этому отражению.
На стенах — ничего. Ни картин, ни часов. Только пустота и тонкие линии от обоев, которые давно облетели. Мортил обещал что вскоре они поклеют обои и произведут ремонт. Для Аурелии это была не просто комната — это был отсек памяти, кокон между мирами её как императрицы и как Лондонской девочки. Здесь, среди тишины и холода, Аурелия ложилась, закрывала глаза… и сны приходили.
И во сне —она видела не замёрзшие улицы Лондона, а золотые купола её прежней столицы, сияющая архитектура, поющая на ветру, и люди — высокие, спокойные, в одежде, которая текла, как вода. Она слышала древний язык, в котором каждое слово несло не только смысл, но и чувство.
Иногда она видела себя — на высоком балконе, где под ней простирался народ. А иногда — в белом зале, где заключала договор на отречение, цену которому стала её жизнь. Тело — заморожено, имя — забыто. Всё ради их спасения.
Но, просыпаясь в этой комнате, среди трещин, пыли и льда, она не знала — спасла ли их действительно. Или обрекла всех на забвение.
Ведь прошло столько времени, а мороз всё так же смотрит в окна.
В ту ночь в комнате стоял ровный свет от керосиновой лампы. Аурелия сидела на краю кровати, глядя в зеркало — не в своё отражение, а глубже, туда, где в её глазах ещё пульсировала память целой цивилизации.
Она только что проснулась от очередного сна. В нём — день перед её уходом в саркофаг. Мраморный зал, полуокружённый совет старших. Их глаза были полны веры. А она — одета в белое, как в погребальный покров.
Тогда, много веков назад, она молча согласилась: стать жертвой, замёрзшей живой реликвией, символом прощения та которая пожертвовала собой ради весны. Ради их будущего. Ради того, чтобы старое исчезло, а новое имело шанс.
Но теперь, в холодном Лондоне 1887 года, в этой трещащей деревянной комнате над мёрзлым городом, она поняла: это была ошибка. Не по доброте — а по гордыне. Она хотела спасти всё, всех, сразу. Как будто имела на это право.
Сила не в том, чтобы умирать за мир. А в том, чтобы жить в нём — среди боли, потерь, несовершенства.
Она поднялась, подошла к окну. Внизу, под фонарями, по снегу шла Энни. Маленькая, упрямая искра в океане холода. Та, что не сдалась. Не сбежала как всееё министры, лорды и маги. Энни жила и не о чём не тужила.
И вот тогда Аурелия приняла решение.
Она больше не будет жертвой, она не пойдёт в крио сон.
Она будет живой связью между эпохами. Пустб крио замораживает другого.
Не символом криогенной фуги, а участником и жителем Лондона 1887 года.
Пускай её тело помнит древние храмы, её голос знает забытые слова, а её душа несёт тяжесть столетий — теперь она будет говорить. Вмешиваться. Поддерживать. Выбирать.
Аурелия сказала вслух, спокойно:
— В этот раз... я останусь. Я буду жить тут в Лондоне.
Это решение изменило в ней всё: походку, взгляд, тембр голоса. Былая богоподобная отстранённость исчезла. Осталась женщина — сильная, уставшая, но готовая жить среди людей.
Энни растапливала печь внизу, в кухне. Трубы стонали от мороза, пламя неохотно шевелилось, как уставшее животное которое теперь было в печке. Она не спешила — день был, как и все в последние недели, серым, тусклым, словно мир всё ещё не решил: жить ему или умирать.
Вдруг наверху — она услышала лёгкие шаги.
Энни поднялась по лестнице и остановилась в дверях комнаты. Аурелия стояла у окна, не двигаясь. Она будто слушала не улицу, а что-то дальше. Что-то, что простиралось за горизонтом.
Аурелия не оборачиваясь сказала:
— Всё это время я думала, что моё место — подо льдом. Что я должна была остаться во сне, быть памятью, не вмешиваться.
Энни тихо:
— Но вы здесь. Снова. - Энни сказала вы потому что она поняла как бывает на интуитивном уровне всё что Аурелия хочет сказать.
Аурелия обернулась. В её глазах — не холод, не боль, а решимость. И свет, которого прежде не было.
Аурелия сказала:
— Я останусь, Энни. Не как памятник. Не как древо прошлого. А как человек. Здесь, в этом Лондоне. Среди вас. Пока ещё живо хоть что-то — даже ты, с твоим упрямым сердцем — это место заслуживает не спасителя, а спутника. Сопричастного.
Энни улыбнулась. Грусть по ушедшему старику в ней ещё не отступила, но впервые — надежда в её подняла голову.
И в этот момент — что-то произошло.
Сквозь мутные облака, через прорези векового холода, вдруг прорвалось солнце. Настоящее. Яркое, золотое, тёплое. Оно вспыхнуло так резко, что и стены, и пол, и их лица будто засияли изнутри. Снег на крышах заблестел, как жемчуг. Лондон, казалось, вздохнул.
Энни отступила на шаг, ошеломлённая.
Энни в полушёпоте:
— Это… вы? - она почему то думала о том что это королева и инопланетянка, а потом увидела свою подругу Аурелию и улыбнулась.
Аурелия только посмотрела в окно. Там, вдалеке, над мостами и крышами, в клубах пара и снега, просыпался день, которого никто не ждал. Он был чужим, но живым. И, возможно, новым.
Аурелия медленно:
— Нет. Это не я. Это просто… время. Наконец-то — пришло. - и Аурелия тоже заулыбалась, осознав что даже короли могут не сразу ухватить сутьь.
Весна пришла не бурей, а мягким прощением. Она не ворвалась — а прошла сквозь город, будто прощала его за всё: за ледяные зимы, за забытые надежды, за молчание. Снег сошёл быстро, растекаясь ручьями по булыжным мостовым, и сквозь трещины в камне пробивалась трава — не яркая, но живая. На подоконниках появились первые глиняные горшки с примулами. Кто-то снова ставил стул у двери. Кто-то смеялся.
Лондон, обугленный временем, оживал. Не так, как прежде. Не шумно. Но искренне.
В центре этого медленного возрождения была она — Аурелия. Не как царица прошлого, не как легенда, пробуждённая изо льда, а как женщина, сидящая на скамейке у пруда, в пальто, которое ей сшила Энни. Рядом — дети. Один показывал ей деревянную игрушку. Она кивала, заинтересованно, но с трудом сдерживая улыбку. Где-то вдалеке кто-то играл на старом аккордеоне. Мир, где звучала музыка, уже не был мёртв. Вечерами она беседовала с людьми. Не поучала. Слушала. Её голос был мягким, но в нём чувствовалась глубина. Она не всегда знала ответы, но не боялась спрашивать. Люди, в свою очередь, тоже учились — говорить с ней, не как с преданием, а как с равной. И именно в этом — в этих разговорах, в чашке чая на крыльце, в руке, которую ей подал рабочий, когда мостовая поскользнулась, — и зарождалась новая Аурелия. Смеющаяся, уязвимая, способная не только защищать, но и бояться. Быть растерянной. Плакать. Ощущать одиночество. И любить. В какой-то момент она поняла: быть человеком — сложнее, чем быть жертвой. Но и настоящей — можно быть только так. Весенний ветер тянул за собой запахи цветущего сада, влажной земли, хлеба из пекарни. Город ещё не был спасён, но он жил.
И она — с ним.
Она смотрела, как над крышами плывут облака, и впервые за века не думала о том, кем должна быть. Она просто была. А это — было важнее всего.
Она проводит рукой по зеркалу: "Если я больше не могу править, кто я тогда? Если я не спасу этот мир… значит ли это, что я вообще не нужна?”
Она не хотела говорить Аурелии, но её опять просят пожертвовать собой, тогда в ту первую ночь у костра в замороженном лесу и лечь в крио капсулу, не видеть замороженные улицы Лондона, не паровоза который вез в этот храм, не генераторов ни Мортила , не Энни, а только сны в криорастворе. И тогда морозы уйдут.
Она опускает голову.
И в этот момент вошла Энни. - она забеспокоилась за подругу.
— Что ты увидела?
— Не знаю. Возможно… ту, кем я больше не являюсь. Или ту, кем ещё не стала.
Энни:
— Ты не должна выбирать. Либо останови зиму сейчас, либо не рискуй собой. - Энни словно почювствовала о чём думает подруга, -
Ты — всё это сразу. И прошлое, и настоящее, и будущее.
Ты — мост.
Аурелия смотрит на неё — в глазах не слёзы, но и искра.
— Мост… Я всю жизнь была стеной. Какая же всё таки ты наивная, а потом Аурелия рассказала её всю правду о том как первый раз отказалась от трона и о том что сейчас её опять предлагают тот же трюк.
— Тогда самое время перестроиться. - говорит Энни , -это ты наивная.
Внутренний конфликт который был в голове царицы сложно описать. Она не может просто вернуться к роли повелительницы, потому что мир изменился, и прежние методы больше не работают. Сейчас слушая Аурелию в ней происходил рост это можно охаректиризовать так .Постепенно она начинает понимать, что сила — не в троне, а в способности связывать: людей, эпохи, смыслы. Новое «я» словно маленькое солнце стало разгораться в её груди. Она не откажется от своего прошлого, но и не позволяет кому - либо диктовать свою судьбу. Она станит новой правительницей, но не сейчас когда она откажется от идей из "Храма Возврата Солнца" и не ляжет в капсулу. Она отогреет жителей не через корону, а через осознаный выбор понимает Аурелия смотря на Энни.
Глава 6. - Весна
Аурелия и Энни идут по заснеженным улицам Лондона — почти как призраки прошлого и будущего — и в этом молчаливом городе звучит диалог, который обнажает внутренний конфликт Аурелии.
Снег ложился мягко, беззвучно. Лондон был почти неподвижен — белый, замёрзший, как давно забытая картина. Тонкие ледяные кружева висели на балконах, старые вывески потрескались, дома смотрели пустыми окнами. Время здесь будто остановилось.
Аурелия шагала медленно, словно прислушиваясь к каждому звуку. Её движения были плавными, почти неуловимо нечеловеческими — в ней чувствовалась иная эпоха. Рядом шла Энни, кутаясь в пальто, иногда бросая взгляды на свою спутницу, как на ходячую загадку, которую никто не просил, но которую теперь нельзя игнорировать.
Аурелия тихо спросила о старике инопланетянене:
— Он умер, да?
Энни после паузы ответила:
— Да. Спокойно. У окна. Смотрел на реку.
Аурелия:
— Тогда я проспала слишком долго.
Энни:
— Он бы не винил вас.
Аурелия остановилась, посмотрела на кусок ледяного стекла на тротуаре, где отразилось её лицо.
Аурелия:
— Я отдала всё. Кровь. Время. Своё тело. Трон. Чтобы сохранить их. Чтобы они… могли построить новый мир. Но глянь вокруг. Всё тот же лёд. Те же пустые улицы. Та же боль. Мы сделали круг. Как спящие поезда в тоннелях.
Энни:
— А вы точно знали, что ради этого всё сделали?
Аурелия тихо ответила:
— Да. Хотя нет. Я верила, но не знала. Я... надеялась. Но теперь, видя, что стало с миром… я думаю: может, не стоило. Может, смерть от морозов была бы честнее.
Они пошли дальше. Вдалеке гудела старая дымовая труба — в каком-то доме ещё держалась жизнь.
Энни:
— А может, вы просто смотрите слишком широко. Думаете, что спасли весь народ. А надо было — одного. Хоть одного. Старика у окна. Девочку в подвале. Женщину с пустым чайником. Может, не весь мир, а просто тех, кто не сдался.
Аурелия смотрит на неё внимательно:
— Ты говоришь, как будто уже спасала.
Энни:
— Я — нет. Ноя искрене пыталась. Но он… тот, кого вы проспали… он держал этот город в своих руках. И, может быть, только потому, что когда-то вы ему показали, что такое — не сдаваться. Может, он вас и не знал. Но жил так, будто знал. Вы похожи тот старик и вы, он так же хотел спасти всех, а оказался в инвалидном кресле. А я хочу спасти только его и мою сестру, но я не королева. Прости Аурелия.
Аурелия опустила взгляд. Снег кружился между ними, как забытые мысли.
Аурелия:
— Тогда, может быть, я ошибалась не полностью. Может, то, что не видно с небес, всё ещё горит внизу. Слабо. Но по-настоящему. Ведь тебя я бы спасла, они взялись за руки.
Энни улыбаясь:
— Вот для этого, мне кажется, и стоит жить.
****
Комната находилась на верхнем этаже старого дома, который некогда принадлежал городскому архиву. Всё здесь пахло древесиной, пылью и давно забытыми записями — не книгами, а именно временем этот запах пропитал всё. Мортил выбрал её не случайно: он хотел дать Аурелии уединение, но и — атмосферу чего-то, что пережило века. Теперь это была её комната в Лондоне.
Сама комната была небольшой, с высоким потолком и массивными деревянными балками, иссечёнными трещинами, словно кто-то записывал на них годы, одна трешина один год. Окно с толстым стеклом выходило на замёрзший двор с железными лестницами и вялыми деревьями — их голые ветви во время стучали по подоконнику, будто старались попасть внутрь.
У стены стояла железная кровать с простым серым покрывалом, на котором лежал сложенный плед ручной вязки. На прикроватной тумбе — старая керосиновая лампа, которую Мортил нашёл на складе и зачем-то починил. Электричества в этом крыле не было: "так даже правильнее", сказал он. Аурелия не возражала — мягкий, колеблющийся свет огня напоминал ей её время правления магической империей.
В углу — высокий шкаф с облупленной краской и зеркало, потемневшее, искажённое, но всё ещё отражающее. Когда Аурелия смотрела в него — казалось, что отражение немного запаздывает, словно сомневается, кого именно показывать настолько оно поблекло, что это запаздывание прооисходило где-то неделю пока Аурелия привыкла к этому отражению.
На стенах — ничего. Ни картин, ни часов. Только пустота и тонкие линии от обоев, которые давно облетели. Мортил обещал что вскоре они поклеют обои и произведут ремонт. Для Аурелии это была не просто комната — это был отсек памяти, кокон между мирами её как императрицы и как Лондонской девочки. Здесь, среди тишины и холода, Аурелия ложилась, закрывала глаза… и сны приходили.
И во сне —она видела не замёрзшие улицы Лондона, а золотые купола её прежней столицы, сияющая архитектура, поющая на ветру, и люди — высокие, спокойные, в одежде, которая текла, как вода. Она слышала древний язык, в котором каждое слово несло не только смысл, но и чувство.
Иногда она видела себя — на высоком балконе, где под ней простирался народ. А иногда — в белом зале, где заключала договор на отречение, цену которому стала её жизнь. Тело — заморожено, имя — забыто. Всё ради их спасения.
Но, просыпаясь в этой комнате, среди трещин, пыли и льда, она не знала — спасла ли их действительно. Или обрекла всех на забвение.
Ведь прошло столько времени, а мороз всё так же смотрит в окна.
В ту ночь в комнате стоял ровный свет от керосиновой лампы. Аурелия сидела на краю кровати, глядя в зеркало — не в своё отражение, а глубже, туда, где в её глазах ещё пульсировала память целой цивилизации.
Она только что проснулась от очередного сна. В нём — день перед её уходом в саркофаг. Мраморный зал, полуокружённый совет старших. Их глаза были полны веры. А она — одета в белое, как в погребальный покров.
Тогда, много веков назад, она молча согласилась: стать жертвой, замёрзшей живой реликвией, символом прощения та которая пожертвовала собой ради весны. Ради их будущего. Ради того, чтобы старое исчезло, а новое имело шанс.
Но теперь, в холодном Лондоне 1887 года, в этой трещащей деревянной комнате над мёрзлым городом, она поняла: это была ошибка. Не по доброте — а по гордыне. Она хотела спасти всё, всех, сразу. Как будто имела на это право.
Сила не в том, чтобы умирать за мир. А в том, чтобы жить в нём — среди боли, потерь, несовершенства.
Она поднялась, подошла к окну. Внизу, под фонарями, по снегу шла Энни. Маленькая, упрямая искра в океане холода. Та, что не сдалась. Не сбежала как всееё министры, лорды и маги. Энни жила и не о чём не тужила.
И вот тогда Аурелия приняла решение.
Она больше не будет жертвой, она не пойдёт в крио сон.
Она будет живой связью между эпохами. Пустб крио замораживает другого.
Не символом криогенной фуги, а участником и жителем Лондона 1887 года.
Пускай её тело помнит древние храмы, её голос знает забытые слова, а её душа несёт тяжесть столетий — теперь она будет говорить. Вмешиваться. Поддерживать. Выбирать.
Аурелия сказала вслух, спокойно:
— В этот раз... я останусь. Я буду жить тут в Лондоне.
Это решение изменило в ней всё: походку, взгляд, тембр голоса. Былая богоподобная отстранённость исчезла. Осталась женщина — сильная, уставшая, но готовая жить среди людей.
****
Энни растапливала печь внизу, в кухне. Трубы стонали от мороза, пламя неохотно шевелилось, как уставшее животное которое теперь было в печке. Она не спешила — день был, как и все в последние недели, серым, тусклым, словно мир всё ещё не решил: жить ему или умирать.
Вдруг наверху — она услышала лёгкие шаги.
Энни поднялась по лестнице и остановилась в дверях комнаты. Аурелия стояла у окна, не двигаясь. Она будто слушала не улицу, а что-то дальше. Что-то, что простиралось за горизонтом.
Аурелия не оборачиваясь сказала:
— Всё это время я думала, что моё место — подо льдом. Что я должна была остаться во сне, быть памятью, не вмешиваться.
Энни тихо:
— Но вы здесь. Снова. - Энни сказала вы потому что она поняла как бывает на интуитивном уровне всё что Аурелия хочет сказать.
Аурелия обернулась. В её глазах — не холод, не боль, а решимость. И свет, которого прежде не было.
Аурелия сказала:
— Я останусь, Энни. Не как памятник. Не как древо прошлого. А как человек. Здесь, в этом Лондоне. Среди вас. Пока ещё живо хоть что-то — даже ты, с твоим упрямым сердцем — это место заслуживает не спасителя, а спутника. Сопричастного.
Энни улыбнулась. Грусть по ушедшему старику в ней ещё не отступила, но впервые — надежда в её подняла голову.
И в этот момент — что-то произошло.
Сквозь мутные облака, через прорези векового холода, вдруг прорвалось солнце. Настоящее. Яркое, золотое, тёплое. Оно вспыхнуло так резко, что и стены, и пол, и их лица будто засияли изнутри. Снег на крышах заблестел, как жемчуг. Лондон, казалось, вздохнул.
Энни отступила на шаг, ошеломлённая.
Энни в полушёпоте:
— Это… вы? - она почему то думала о том что это королева и инопланетянка, а потом увидела свою подругу Аурелию и улыбнулась.
Аурелия только посмотрела в окно. Там, вдалеке, над мостами и крышами, в клубах пара и снега, просыпался день, которого никто не ждал. Он был чужим, но живым. И, возможно, новым.
Аурелия медленно:
— Нет. Это не я. Это просто… время. Наконец-то — пришло. - и Аурелия тоже заулыбалась, осознав что даже короли могут не сразу ухватить сутьь.
****
Весна пришла не бурей, а мягким прощением. Она не ворвалась — а прошла сквозь город, будто прощала его за всё: за ледяные зимы, за забытые надежды, за молчание. Снег сошёл быстро, растекаясь ручьями по булыжным мостовым, и сквозь трещины в камне пробивалась трава — не яркая, но живая. На подоконниках появились первые глиняные горшки с примулами. Кто-то снова ставил стул у двери. Кто-то смеялся.
Лондон, обугленный временем, оживал. Не так, как прежде. Не шумно. Но искренне.
В центре этого медленного возрождения была она — Аурелия. Не как царица прошлого, не как легенда, пробуждённая изо льда, а как женщина, сидящая на скамейке у пруда, в пальто, которое ей сшила Энни. Рядом — дети. Один показывал ей деревянную игрушку. Она кивала, заинтересованно, но с трудом сдерживая улыбку. Где-то вдалеке кто-то играл на старом аккордеоне. Мир, где звучала музыка, уже не был мёртв. Вечерами она беседовала с людьми. Не поучала. Слушала. Её голос был мягким, но в нём чувствовалась глубина. Она не всегда знала ответы, но не боялась спрашивать. Люди, в свою очередь, тоже учились — говорить с ней, не как с преданием, а как с равной. И именно в этом — в этих разговорах, в чашке чая на крыльце, в руке, которую ей подал рабочий, когда мостовая поскользнулась, — и зарождалась новая Аурелия. Смеющаяся, уязвимая, способная не только защищать, но и бояться. Быть растерянной. Плакать. Ощущать одиночество. И любить. В какой-то момент она поняла: быть человеком — сложнее, чем быть жертвой. Но и настоящей — можно быть только так. Весенний ветер тянул за собой запахи цветущего сада, влажной земли, хлеба из пекарни. Город ещё не был спасён, но он жил.
И она — с ним.
Она смотрела, как над крышами плывут облака, и впервые за века не думала о том, кем должна быть. Она просто была. А это — было важнее всего.
