Настолько этот тип был глубоко погружён в себя. Серый в последнее время начал грезить девушкой, которая некогда общалась с ним. Да и виделись они всего несколько раз. Имя своей прекрасной дамы Серёга даже не запомнил. Или попросту не хотел говорить. Мороженщица просто запала ему в сознание, на какое-то время введя Сергея в апатию и лишив его желания как-либо общаться с внешним миром.
К экзаменам Сергей почти не готовился, но тем не менее всегда их сдавал. И чаще всего даже на хорошие отметки. Пашка не понимал, как у него это получалось. Перед экзаменом Пашка Стрельников всегда запирался в комнате и, стараясь не обращать внимания на буйных соседей, сверлил глазами учебник. Буквы плясали перед глазами. Мозг настойчиво пытался разглядеть в них хоть какой-то смысл. Это давало ему некую уверенность в себе и своеобразное успокоение совести.
На экзамене же Пашка что-то неразборчиво мямлил, жонглировал умными словами, перепрыгивал с темы на тему, после чего получал отвоёванный трояк. В то же время Сергей будто бы по натуре своей знал практически всё. Просто потому что был читающим человеком.
И вот, два новых товарища, Пашка и Василий, шли по утренней столице к метро, дабы проведать Серого, запершегося в своём чертоге.
Девушка без мозгов снова плакала. И опять в подушку. Девушка без мозгов сама себе не себе не могла объяснить, кто она. Что она может дать этому миру? Чего она сама в этой жизни хочет? Порой, ей хотелось полностью прочувствовать этот мир. И, даже обжигаясь, трогать его кончиками пальцев. Вдыхать его полной грудью. Осматривать всё вокруг, будто бы всё ей ново. Создавать интересные вещи. Находить что-то новое для себя. Быть привлекательной. Быть обожаемой.
А порой, она не чувствовала ничего. И не хотела чувствовать. Этот мир для неё становился холоден и непроницаем, словно сплошная металлическая плита. В такие моменты она поначалу ощущала сплошную непреодолимую пустоту. А потом какое-то липкое непрекращающееся одиночество. Он чувствовала собственную ненужность Бессмысленность. А иногда ей казалось, что смысла нет. И что даже не стоит его искать. И тогда ей становилось совсем… Совсем как-то гадко.
Эта девушка с роскошными русыми волосами всё ещё не переставала мечтать. Мечтала она пылко и самозабвенно. Сама даже не зная, о чём. Но мечтала уже скорее для себя. Не для мира. Самой ей в свои мечты уже не особенно верилось. Всё это было за дымкой, за пеленой. Но не здесь, в жизни.
И иногда по её прекрасным щекам стекали слёзы. Когда она будто бы припоминала то, о чём ей совсем не хотелось помнить. О времени, когда она была чиста и наивна. Когда верила. Когда любила. Когда плакала по ночам. Теперь это всё не хотелось ей вспоминать. Но что-то в ней иногда будило прежнюю хрупкость. Как наивная искренность этого неудачливого поэта. Как его там…
Теперь слёзы были совершенно другого рода. Нет, она просто устала. Никаких чувств в ней давно не пробуждалось. Никаких желаний… Просто эта неделя очень сильно её измотала, и захотелось поплакать наедине с собой. Нужно меньше чувствовать. Больше работать. Меньше жалеть себя.
В глубине души Девушка без мозгов знала, что она самая лучшая. Но, порой, ей без всякой причины становилось печально. Ей нужно было что-то новое. Что-то чистое и светлое. Ей иногда снова хотелось испытать то летящее чувство, которое было почти забыто. Потому что тогда было очень больно.
Но ей снова хотелось летать. Хотелось во что-то верить. Снова почувствовать мурашки и покалывание в животе. Не влюбиться, конечно. Нет. Просто ощутить что-то, что могло бы её поразить или восхитить. Почувствовать и увидеть себя новой. Начать с чистого листа. И как бы банально это не звучало… Она действительно хотела какой-то новой жизни.
Серёга устало потирал глаза. Всю ночь он писал статью, а потом ещё этот доклад по диалектологии. Проснулся часа в два в жестоком ознобе. Жёсткие антибиотики уже не помогали. Голова раскалывалась на куски. Туалетная бумага для соплей уже заканчивалась. От головной боли теперь могло помочь только одно. Наикрепчайший Да Хун Пао.
Он уже почти вскипятил чайник и готовился насладиться сладковатым ароматным кипятком, как его голову начало разрывать отрывистое гудение. Это, кажется, звенел домофон. Естественно… Естественно, Сергей пролил кипяток себе на джинсы. Сука… Пашка… Обмудок. Не раньше, не позже. Сергей как-то нелепо пытался стряхнуть с себя жгучую жидкость. Но она уже впиталась в его штаны. Неразборчиво и витиевато матерясь, еле найдя свои тапки и напялив халат поверх джинсов, Серёга всё же дошёл до домофона, и, не спрашивая, открыл дверь в подъезд.
Пашка. Кто же ещё мог трезвонить так настойчиво? И только открывая второй замок, Михаил понял, что в руках у него всё ещё находится чайник. Как он там оказался после надевания халата, юный затворник уже не помнил. Он поставил электрический чайник на стол. Налил из заварочного кипяток в кружку. И забыл про неё.
Через некоторое время в квартиру вошёл Пашка вместе с неопределённого вида персонажем. Персонаж был явно с детства зашуган и несколько не уверен в себе. Будто бы даже в пределах своего тела этот перец не находил себе места. Сергей размашисто театрально махнул рукой. Проходите, мол, располагайтесь. Его растянутый халат в его представлении придавал ему и его движениям некой таинственности.
- Здорово, публицист, я тебе тут неординарную личность привёл. Мне кажется, вам, маньякам, будет о чём поговорить.
Персонаж неуверенно протянул Сергею руку:
- Василий Кургин. Начинающий поэт.
- Серёга. Исследователь душ человеческих.
Они поздоровались. После этого персонаж изобразил нечто вроде гусарского поклона и пристроился в одном из кресел. Пашка же пристроился посреди кровати Сергея и закурил.
- Чё-то тухло у тебя тут. Ты проветривал-то когда в последний раз?
- Вчера… Или… Позавчера по-моему.
Сергей открыл форточку. Сильно это ситуацию не изменило. В комнате до сих пор воняло какой-то плесенью.
- Как твои статьи, публицист? Новое написал что-нибудь?- спросил было Пашка.
Но Серёга пренебрежительно махнул рукой: «Всё это не важно, мол, и не стоит ни чьего внимания».
- Быть может, гражданин поэт зачитает нам что-нибудь интересное?- решил предложить Серый.
- Есть у тебя, Василий, такое стихотворение, чтобы проняло за душу?- спросил Пашка, пытаясь выглядеть серьёзным.
- Ну-у… Написал я недавно одну вещь. Не могу сказать, что я в ней уверен. Но всё-таки вроде бы вышло нечто, что может быть интересным.
- Декламируй. Стихотворение в студию!- картинно провозгласил Серёга.
И Василий достал из кармана листочек. И начал читать своё стихотворение. Его слушатели, казалось, были погружены в глубокие раздумья. Василий читал старательно и с выражением, стараясь интонацией выделять наиболее важные моменты. В этот миг он был полностью поглощён своим произведением. Необычайное волнение наполняло его всего.
Он будто бы полностью проживал эту историю хрупкой и порочной девушки, выдуманной им самим. Он словно чувствовал все нюансы и изгибы её души. И раз за разом сам проходил её сложный тернистый путь. Читая собственное произведение, Василий чувствовал странное единение со всем миром. И будто бы вся вселенная в этот момент слышала и понимала его. Он был в центре какой-то безумно вьющейся звёздной бури. Он сам был этой бурей. И звёзды теперь были словно частью самого Василия.
Марк не мог уснуть уже третью ночь. А, быть может, он и не просыпался всё это время, а всё, что происходило вокруг было полусонным бредом. Жгучий гнев переполнял его. Марк чувствовал по отношению к Еве не просто злость и обиду. Его обучала горячая жажда мщения.
Марк ведь совсем не был некрасив. И нельзя было сказать, что он когда-то не пользовался популярностью у баб. Проблем с этим у него никогда не было. И даже самая сочная блондинка на курсе периодически на него заглядывалась. Всё у Марка с этим делом было в порядке.
И дёрнул его всё-таки чёрт влюбиться в безбашенную подругу детства. Ева была в целом приличной и умной девочкой. Она читала Кафку, знала несколько стихотворений Блока наизусть, и в чёрных глазах её безошибочно угадывался интеллект вместе с пылким темпераментом. Она всегда была ему очень близка. У них существовала какая-то тонкая духовная связь. Они вместе любили и обсуждали книги, она крепко обнимала его при встрече, и порой клала свою милую головку с каштановым каре ему на плечо. И в этот момент Марку было тепло и спокойно как никогда.
И в какой-то момент Еве исполнилось семнадцать. И вроде бы совершенно нормальная вменяемая на вид девушка начала увлекаться всякими социониками и полиамориями. И крыша у неё постепенно начала съезжать. Ева начала излагать очень странные нечеловеческие мысли, находить себе подружек со странным смехом и какими-то совершенно нездоровыми взглядами. Начала набивать себе разные татуировки, не спрося у Марка совета.
А потом, в очередной раз придя к нему, Ева уже открыто призналась ему в том, что пошла по девочкам. Марк даже и не знал в этот момент, как на это вообще реагировать. Она смотрела на его беспомощность и озадаченность. И смеялась ему в лицо.
В этот день он в первый раз её изнасиловал. Марк никогда не желал Еве зла, но в этот раз какое-то безумие охватило его. Она совсем ему не сопротивлялась. И хоть бы обиделась, хоть бы разозлилась на него… Нет же. Даже после этого Ева смотрела на него как-то насмешливо и свысока.
Они временами переставали общаться. А потом Ева снова звала его в гости. Или как-то находила его. По её взгляду и поведению никогда не было понятно чего она действительно хочет. Порой она высказывала мысль, что не против была бы умереть во имя любви. А на вопрос, кого она так любит, всегда загадочно молчала.
Марк никак не мог разобраться в ней, понять, что происходит в её голове, но ему постоянно хотелось быть рядом с Евой. Быть с ней как можно дольше. Она его словно наполняла каким-то нежным запахом. Наполняла тягучей радостью. А потом опустошала вновь.
Была у Евы ещё странная привычка. Она любила всяческими способами усиливать его раздражение. Когда она заметила, что Марку не нравятся матерные выражения на её губах, она стала произносить их чаще, усиливать их, пополнять и совершенствовать свой лексикон. И даже придумывала новые словосочетания. Стоило ему только намекнуть, что краской она может сжечь себе волосы, как Ева сразу стала перекрашиваться каждую неделю. Потом даже набила татуировку с его именем на щиколотке. На латыни. Чтобы его позлить.
Марк всё ей прощал. Это ведь всё ещё была она. Его Ева. Но если он спрашивал Еву, зачем она намеренно делает ему больно, рассказывает о своих любовницах, шутит над его чувствами, говорит всякие гадости, то Ева только пожимала плечами. Она говорила, что никогда не хотела ему зла и уж тем более не собиралась причинять ему боль. И в то же время продолжала водить лезвием по его ранам.
Постепенно его светлое тёплое чувство к этой милой девушке стало превращаться в какую-то озлобленную похоть. Он и сам не заметил, как Ева превратила его в безумное голодное чудовище, жаждущее единственно её тела. Она позволяла ему быть рядом с ней. Целовать её. Они спали иногда. И всё это было будто бы ему на зло. Она словно пыталась ему показать, что даже так он не будет по-настоящему ей близок. Никогда не прикоснётся к её душе.
Марк понимал, что никогда не достигнет с ней такого единства, которое было раньше. И по этому поводу он чувствовал неудержимую злобу. Они забрали её у него. Все эти новые люди и новые понятия обо всём. Марк ощущал неудержимую жгучую жажду мести. Почему именно он, прилежный, опрятный, вежливый с девушками парень должен страдать? Почему не страдают они, впадая в беспорядочный хаотичный грех?
Почему только он не может смотреть на женщину исключительно как на мясо? Почему не может соблазнить какую-нибудь милашку? И потом бросить её. Чтоб рыдала.
Или всё-таки может… На него ведь давно заглядывалась одна удивительной красоты девушка. Одно длинноногое очарование. Ну эта… Которая без мозгов. Она смотрит на него иногда такими преданными глазами. Словно хочет что-то сказать.
«Не любит же она меня…»- думалось Марку: «Меня нельзя любить. Я мерзок. Я отвратителен. Но попробовать всё же стоит. Почему я просто не могу взять с блюда то, что принадлежит мне? Что так сладко пахнет и располагается прямо под носом».
Василий с выражением и сильной возбуждённостью дочитал своё стихотворение. Его руки тряслись. Дыхание ещё было учащённым. Он будто бы только в этот момент осознал всю силу и проникновенность этих строк.
Она всегда была одна.
Она была прекрасней всех…
Пашка вдруг разразился отрывистым высоким хохотом. И начал лупить себя ладонью по колену:
- Ну ты ж… Ну ты же это не серьёзно?
- А мне даже понравилось…- потирая глаза, сказал Серёга,- Есть в этом какая-то… болезненная живость что ли.
- Слишком много болезненной живости сейчас в произведениях молодых авторов…
- Ну, это по крайней мере не скучно. С юмором.
- Ну да, я тоже поржал.
Василий был смущён. И как-то подавлен. Не такой реакции он ожидал на своё произведение. Это всё должно было смущать людей. Задевать людей. Дотрагиваться до сердец. В этом было для него что-то важное. Что-то значимое. Он чувствовал, что уцепил что-то… Что не должно было пройти мимо их внимания.
Боль от непонимания комом сжалась в его груди. Василий затаил в душе глубокую обиду. Он вдруг понял, что стихи не стоит не стоит писать оголённой душой. Что никто не будет пытаться понять его душу. Да она и не нужна никому. Им главное, чтобы звучало. Чтобы красиво было. Если красиво звучит, то они и будут находить там душу и смысл. Даже если в этих стихах нет ни того, ни другого. Василий понял, что нужно писать совершенно по-другому. И существенно изменить стиль.
По-хорошему, Сергей очень завидовал юному дарованию, стоящему перед ним. В его неряшливой походке, в неуверенном взгляде, охватывающем сей затхлый чертог, всё ещё светился и играл неутомимый огонь жизненной силы. Сам Серёга уже давно не испытывал столь сильных и ярких эмоций. Он пребывал в долгой и хронической озлобленности по отношению к себе и миру. Причём эта подсознательная агрессия ко всему окружающему уже давно не имела никакой явной или внятной причины.
Серёга злился на весь мир просто потому, что продолжал существовать в нём. Он злился на мир, потому что тот его всё время отвлекал. Но мир уже давно никак его не трогал. Он злился на неё за то, что она ему не пишет. Но вот недавно она разразилась длинным и довольно трогательным письмом.
Она писала, что именно Михаил – это тот единственный человек, который только и мог её понять. Писала ему о том, что сама неравнодушна к нему, и что любит его гораздо сильнее, чем тех мужиков, с которыми связывается. Писала о глубоких чувствах… Но он не стал дочитывать.
Все его эмоции и чувства были давно сплетены в единый комок склизкой отягощающей усталости. И если он и испытывал в отношении чего-либо какую-то сильную испепеляющую ненависть, то только к себе и к своему собственному бессилию.
К экзаменам Сергей почти не готовился, но тем не менее всегда их сдавал. И чаще всего даже на хорошие отметки. Пашка не понимал, как у него это получалось. Перед экзаменом Пашка Стрельников всегда запирался в комнате и, стараясь не обращать внимания на буйных соседей, сверлил глазами учебник. Буквы плясали перед глазами. Мозг настойчиво пытался разглядеть в них хоть какой-то смысл. Это давало ему некую уверенность в себе и своеобразное успокоение совести.
На экзамене же Пашка что-то неразборчиво мямлил, жонглировал умными словами, перепрыгивал с темы на тему, после чего получал отвоёванный трояк. В то же время Сергей будто бы по натуре своей знал практически всё. Просто потому что был читающим человеком.
И вот, два новых товарища, Пашка и Василий, шли по утренней столице к метро, дабы проведать Серого, запершегося в своём чертоге.
Девушка без мозгов снова плакала. И опять в подушку. Девушка без мозгов сама себе не себе не могла объяснить, кто она. Что она может дать этому миру? Чего она сама в этой жизни хочет? Порой, ей хотелось полностью прочувствовать этот мир. И, даже обжигаясь, трогать его кончиками пальцев. Вдыхать его полной грудью. Осматривать всё вокруг, будто бы всё ей ново. Создавать интересные вещи. Находить что-то новое для себя. Быть привлекательной. Быть обожаемой.
А порой, она не чувствовала ничего. И не хотела чувствовать. Этот мир для неё становился холоден и непроницаем, словно сплошная металлическая плита. В такие моменты она поначалу ощущала сплошную непреодолимую пустоту. А потом какое-то липкое непрекращающееся одиночество. Он чувствовала собственную ненужность Бессмысленность. А иногда ей казалось, что смысла нет. И что даже не стоит его искать. И тогда ей становилось совсем… Совсем как-то гадко.
Эта девушка с роскошными русыми волосами всё ещё не переставала мечтать. Мечтала она пылко и самозабвенно. Сама даже не зная, о чём. Но мечтала уже скорее для себя. Не для мира. Самой ей в свои мечты уже не особенно верилось. Всё это было за дымкой, за пеленой. Но не здесь, в жизни.
И иногда по её прекрасным щекам стекали слёзы. Когда она будто бы припоминала то, о чём ей совсем не хотелось помнить. О времени, когда она была чиста и наивна. Когда верила. Когда любила. Когда плакала по ночам. Теперь это всё не хотелось ей вспоминать. Но что-то в ней иногда будило прежнюю хрупкость. Как наивная искренность этого неудачливого поэта. Как его там…
Теперь слёзы были совершенно другого рода. Нет, она просто устала. Никаких чувств в ней давно не пробуждалось. Никаких желаний… Просто эта неделя очень сильно её измотала, и захотелось поплакать наедине с собой. Нужно меньше чувствовать. Больше работать. Меньше жалеть себя.
В глубине души Девушка без мозгов знала, что она самая лучшая. Но, порой, ей без всякой причины становилось печально. Ей нужно было что-то новое. Что-то чистое и светлое. Ей иногда снова хотелось испытать то летящее чувство, которое было почти забыто. Потому что тогда было очень больно.
Но ей снова хотелось летать. Хотелось во что-то верить. Снова почувствовать мурашки и покалывание в животе. Не влюбиться, конечно. Нет. Просто ощутить что-то, что могло бы её поразить или восхитить. Почувствовать и увидеть себя новой. Начать с чистого листа. И как бы банально это не звучало… Она действительно хотела какой-то новой жизни.
Серёга устало потирал глаза. Всю ночь он писал статью, а потом ещё этот доклад по диалектологии. Проснулся часа в два в жестоком ознобе. Жёсткие антибиотики уже не помогали. Голова раскалывалась на куски. Туалетная бумага для соплей уже заканчивалась. От головной боли теперь могло помочь только одно. Наикрепчайший Да Хун Пао.
Он уже почти вскипятил чайник и готовился насладиться сладковатым ароматным кипятком, как его голову начало разрывать отрывистое гудение. Это, кажется, звенел домофон. Естественно… Естественно, Сергей пролил кипяток себе на джинсы. Сука… Пашка… Обмудок. Не раньше, не позже. Сергей как-то нелепо пытался стряхнуть с себя жгучую жидкость. Но она уже впиталась в его штаны. Неразборчиво и витиевато матерясь, еле найдя свои тапки и напялив халат поверх джинсов, Серёга всё же дошёл до домофона, и, не спрашивая, открыл дверь в подъезд.
Пашка. Кто же ещё мог трезвонить так настойчиво? И только открывая второй замок, Михаил понял, что в руках у него всё ещё находится чайник. Как он там оказался после надевания халата, юный затворник уже не помнил. Он поставил электрический чайник на стол. Налил из заварочного кипяток в кружку. И забыл про неё.
Через некоторое время в квартиру вошёл Пашка вместе с неопределённого вида персонажем. Персонаж был явно с детства зашуган и несколько не уверен в себе. Будто бы даже в пределах своего тела этот перец не находил себе места. Сергей размашисто театрально махнул рукой. Проходите, мол, располагайтесь. Его растянутый халат в его представлении придавал ему и его движениям некой таинственности.
- Здорово, публицист, я тебе тут неординарную личность привёл. Мне кажется, вам, маньякам, будет о чём поговорить.
Персонаж неуверенно протянул Сергею руку:
- Василий Кургин. Начинающий поэт.
- Серёга. Исследователь душ человеческих.
Они поздоровались. После этого персонаж изобразил нечто вроде гусарского поклона и пристроился в одном из кресел. Пашка же пристроился посреди кровати Сергея и закурил.
- Чё-то тухло у тебя тут. Ты проветривал-то когда в последний раз?
- Вчера… Или… Позавчера по-моему.
Сергей открыл форточку. Сильно это ситуацию не изменило. В комнате до сих пор воняло какой-то плесенью.
- Как твои статьи, публицист? Новое написал что-нибудь?- спросил было Пашка.
Но Серёга пренебрежительно махнул рукой: «Всё это не важно, мол, и не стоит ни чьего внимания».
- Быть может, гражданин поэт зачитает нам что-нибудь интересное?- решил предложить Серый.
- Есть у тебя, Василий, такое стихотворение, чтобы проняло за душу?- спросил Пашка, пытаясь выглядеть серьёзным.
- Ну-у… Написал я недавно одну вещь. Не могу сказать, что я в ней уверен. Но всё-таки вроде бы вышло нечто, что может быть интересным.
- Декламируй. Стихотворение в студию!- картинно провозгласил Серёга.
И Василий достал из кармана листочек. И начал читать своё стихотворение. Его слушатели, казалось, были погружены в глубокие раздумья. Василий читал старательно и с выражением, стараясь интонацией выделять наиболее важные моменты. В этот миг он был полностью поглощён своим произведением. Необычайное волнение наполняло его всего.
Он будто бы полностью проживал эту историю хрупкой и порочной девушки, выдуманной им самим. Он словно чувствовал все нюансы и изгибы её души. И раз за разом сам проходил её сложный тернистый путь. Читая собственное произведение, Василий чувствовал странное единение со всем миром. И будто бы вся вселенная в этот момент слышала и понимала его. Он был в центре какой-то безумно вьющейся звёздной бури. Он сам был этой бурей. И звёзды теперь были словно частью самого Василия.
Марк не мог уснуть уже третью ночь. А, быть может, он и не просыпался всё это время, а всё, что происходило вокруг было полусонным бредом. Жгучий гнев переполнял его. Марк чувствовал по отношению к Еве не просто злость и обиду. Его обучала горячая жажда мщения.
Марк ведь совсем не был некрасив. И нельзя было сказать, что он когда-то не пользовался популярностью у баб. Проблем с этим у него никогда не было. И даже самая сочная блондинка на курсе периодически на него заглядывалась. Всё у Марка с этим делом было в порядке.
И дёрнул его всё-таки чёрт влюбиться в безбашенную подругу детства. Ева была в целом приличной и умной девочкой. Она читала Кафку, знала несколько стихотворений Блока наизусть, и в чёрных глазах её безошибочно угадывался интеллект вместе с пылким темпераментом. Она всегда была ему очень близка. У них существовала какая-то тонкая духовная связь. Они вместе любили и обсуждали книги, она крепко обнимала его при встрече, и порой клала свою милую головку с каштановым каре ему на плечо. И в этот момент Марку было тепло и спокойно как никогда.
И в какой-то момент Еве исполнилось семнадцать. И вроде бы совершенно нормальная вменяемая на вид девушка начала увлекаться всякими социониками и полиамориями. И крыша у неё постепенно начала съезжать. Ева начала излагать очень странные нечеловеческие мысли, находить себе подружек со странным смехом и какими-то совершенно нездоровыми взглядами. Начала набивать себе разные татуировки, не спрося у Марка совета.
А потом, в очередной раз придя к нему, Ева уже открыто призналась ему в том, что пошла по девочкам. Марк даже и не знал в этот момент, как на это вообще реагировать. Она смотрела на его беспомощность и озадаченность. И смеялась ему в лицо.
В этот день он в первый раз её изнасиловал. Марк никогда не желал Еве зла, но в этот раз какое-то безумие охватило его. Она совсем ему не сопротивлялась. И хоть бы обиделась, хоть бы разозлилась на него… Нет же. Даже после этого Ева смотрела на него как-то насмешливо и свысока.
Они временами переставали общаться. А потом Ева снова звала его в гости. Или как-то находила его. По её взгляду и поведению никогда не было понятно чего она действительно хочет. Порой она высказывала мысль, что не против была бы умереть во имя любви. А на вопрос, кого она так любит, всегда загадочно молчала.
Марк никак не мог разобраться в ней, понять, что происходит в её голове, но ему постоянно хотелось быть рядом с Евой. Быть с ней как можно дольше. Она его словно наполняла каким-то нежным запахом. Наполняла тягучей радостью. А потом опустошала вновь.
Была у Евы ещё странная привычка. Она любила всяческими способами усиливать его раздражение. Когда она заметила, что Марку не нравятся матерные выражения на её губах, она стала произносить их чаще, усиливать их, пополнять и совершенствовать свой лексикон. И даже придумывала новые словосочетания. Стоило ему только намекнуть, что краской она может сжечь себе волосы, как Ева сразу стала перекрашиваться каждую неделю. Потом даже набила татуировку с его именем на щиколотке. На латыни. Чтобы его позлить.
Марк всё ей прощал. Это ведь всё ещё была она. Его Ева. Но если он спрашивал Еву, зачем она намеренно делает ему больно, рассказывает о своих любовницах, шутит над его чувствами, говорит всякие гадости, то Ева только пожимала плечами. Она говорила, что никогда не хотела ему зла и уж тем более не собиралась причинять ему боль. И в то же время продолжала водить лезвием по его ранам.
Постепенно его светлое тёплое чувство к этой милой девушке стало превращаться в какую-то озлобленную похоть. Он и сам не заметил, как Ева превратила его в безумное голодное чудовище, жаждущее единственно её тела. Она позволяла ему быть рядом с ней. Целовать её. Они спали иногда. И всё это было будто бы ему на зло. Она словно пыталась ему показать, что даже так он не будет по-настоящему ей близок. Никогда не прикоснётся к её душе.
Марк понимал, что никогда не достигнет с ней такого единства, которое было раньше. И по этому поводу он чувствовал неудержимую злобу. Они забрали её у него. Все эти новые люди и новые понятия обо всём. Марк ощущал неудержимую жгучую жажду мести. Почему именно он, прилежный, опрятный, вежливый с девушками парень должен страдать? Почему не страдают они, впадая в беспорядочный хаотичный грех?
Почему только он не может смотреть на женщину исключительно как на мясо? Почему не может соблазнить какую-нибудь милашку? И потом бросить её. Чтоб рыдала.
Или всё-таки может… На него ведь давно заглядывалась одна удивительной красоты девушка. Одно длинноногое очарование. Ну эта… Которая без мозгов. Она смотрит на него иногда такими преданными глазами. Словно хочет что-то сказать.
«Не любит же она меня…»- думалось Марку: «Меня нельзя любить. Я мерзок. Я отвратителен. Но попробовать всё же стоит. Почему я просто не могу взять с блюда то, что принадлежит мне? Что так сладко пахнет и располагается прямо под носом».
Василий с выражением и сильной возбуждённостью дочитал своё стихотворение. Его руки тряслись. Дыхание ещё было учащённым. Он будто бы только в этот момент осознал всю силу и проникновенность этих строк.
Она всегда была одна.
Она была прекрасней всех…
Пашка вдруг разразился отрывистым высоким хохотом. И начал лупить себя ладонью по колену:
- Ну ты ж… Ну ты же это не серьёзно?
- А мне даже понравилось…- потирая глаза, сказал Серёга,- Есть в этом какая-то… болезненная живость что ли.
- Слишком много болезненной живости сейчас в произведениях молодых авторов…
- Ну, это по крайней мере не скучно. С юмором.
- Ну да, я тоже поржал.
Василий был смущён. И как-то подавлен. Не такой реакции он ожидал на своё произведение. Это всё должно было смущать людей. Задевать людей. Дотрагиваться до сердец. В этом было для него что-то важное. Что-то значимое. Он чувствовал, что уцепил что-то… Что не должно было пройти мимо их внимания.
Боль от непонимания комом сжалась в его груди. Василий затаил в душе глубокую обиду. Он вдруг понял, что стихи не стоит не стоит писать оголённой душой. Что никто не будет пытаться понять его душу. Да она и не нужна никому. Им главное, чтобы звучало. Чтобы красиво было. Если красиво звучит, то они и будут находить там душу и смысл. Даже если в этих стихах нет ни того, ни другого. Василий понял, что нужно писать совершенно по-другому. И существенно изменить стиль.
По-хорошему, Сергей очень завидовал юному дарованию, стоящему перед ним. В его неряшливой походке, в неуверенном взгляде, охватывающем сей затхлый чертог, всё ещё светился и играл неутомимый огонь жизненной силы. Сам Серёга уже давно не испытывал столь сильных и ярких эмоций. Он пребывал в долгой и хронической озлобленности по отношению к себе и миру. Причём эта подсознательная агрессия ко всему окружающему уже давно не имела никакой явной или внятной причины.
Серёга злился на весь мир просто потому, что продолжал существовать в нём. Он злился на мир, потому что тот его всё время отвлекал. Но мир уже давно никак его не трогал. Он злился на неё за то, что она ему не пишет. Но вот недавно она разразилась длинным и довольно трогательным письмом.
Она писала, что именно Михаил – это тот единственный человек, который только и мог её понять. Писала ему о том, что сама неравнодушна к нему, и что любит его гораздо сильнее, чем тех мужиков, с которыми связывается. Писала о глубоких чувствах… Но он не стал дочитывать.
Все его эмоции и чувства были давно сплетены в единый комок склизкой отягощающей усталости. И если он и испытывал в отношении чего-либо какую-то сильную испепеляющую ненависть, то только к себе и к своему собственному бессилию.
