Но посох ведьмы безо всякого почтения врезал ему в ухо с такой силой, что шапочка съехала набекрень.
-В людском городе – людские законы, - объявила запыхавшаяся Гуссильда, являясь в круге лунного мертвенного света. – А нам и они не писаны!
-Фы пофалеефь, вефьма! – мстительно прошепелявил гоблин в скособоченной шапочке – из-за удара посохом он прикусил язык и теперь тот не помещался в зубастой пасти. – Кофоль уфнает обо ффём!
Но тетушки, не принимая во внимание угрозы, принялись размахивать посохами во все стороны, да так умело, что спустя минуту добрая дюжина гоблинов шепелявила и вертелась волчками, почесывая ушибленные лбы и спины.
-Бежим! – Тройоль схватила Эммелин за предплечье, одновременно с тем другой рукой срывая с нее гоблинов, как срывают присосавшихся пиявок. – Уносим ноги, пока они не призвали подмогу! Пока здесь самая ничтожная мелочь, блохи, но вскоре могут появиться другие, позубастее и покрупнее!
-Ох, тетушка, простите меня!.. – вырвалось у Эмме, но ведьма сурово шикнула – не время, не место для извинений и оправданий, есть ли здесь чья-то вина или нет ее!..
Расчищая себе дорогу пинками и свистящими звонкими ударами посохов, ведьмы ринулись прочь от цветущего терна, увлекая за собой воспитанницу. За их спинами визжали и бесновались преследователи, не отставая ни на шаг.
-Они догоняют! – крикнула Эмме, почувствовав как трещит и рвется подол ее платья – гоблины цеплялись за него зубами и когтями, волочились позади, держась за лохмотья.
-Ничего! Сейчас им придется подзадержаться! – отозвалась Тройоль, неумолимо тянущая ее за руку вперед с такой силой, что порой Эмме не касалась ногами земли.
Не успела ведьма это произнести, как из темноты узких переулков наперерез беглецам метнулась серая тень с горящими зеленью глазами: сударыня Коготок, размерами теперь походившая более на лесную рысь, чем на обычную домашнюю кошку, с воинственным урчанием бросилась в гущу гоблинов, безжалостно полосуя их острыми, как кинжалы, когтями.
-Но их слишком много! – Эмме оглядывалась, пытаясь рассмотреть хоть что-то в визжащей свалке за своей спиной. – Бедная Коготок!
-Она знает свой долг, - коротко промолвила Тройоль. – Хорошо бы и тебе помнить о своем!..
Упрек этот пришелся точно в цель: Эммелин смолкла. «Теперь и ведьмы, и Скэрроу, и сударыня Острый Коготок в большой беде из-за меня! – думала она, задыхаясь от быстрого бега и усиливающейся рези в боку. – И все потому, что я позволила заморочить себе голову, поддалась на уловки волшебства! Ненавижу, ненавижу свою новую безмозглую сущность, кем бы она ни была!..»
Глава 57
— Взгляни! — сказал Михель-голландец. — Все они избавились от житейских тревог и забот, ни одно из этих сердец уже не бьется тревожно и озабоченно, а их прежние обладатели рады, что выдворили беспокойного гостя.
— Но что же они теперь носят в груди взамен? — спросил Петер, у которого от всего, что он увидел, кружилась голова.
— Вот что, — ответил Михель и достал из выдвижного ящика каменное сердце.
— Вот как? — сказал Петер, и по коже его пошли мурашки. — Сердце из мрамора? Но, право, господин Михель-голландец, в груди от этого должно быть довольно-таки холодно.
— Конечно, но прохлада эта приятна. Почему сердце должно быть теплым? Зимой от его тепла толку нет, тут добрая вишневка полезнее, чем теплое сердце, а летом, когда везде душно и жарко, ты не можешь себе представить, какой прохладой веет тогда от такого сердца. И как я уже сказал, ни страх, ни ужас, ни дурацкое сострадание, ни другие печали не подступаются к такому сердцу.
«Холодное сердце», В. Гауф
Ведьмы путали следы, как старые опытные лисы, преследуемые сворой охотничьих псов. Они ныряли в грязные подворотни, протискивались в тесные щели, петляли между подгнившими сваями деревянных мостов, прижимались спинами к холодному склизкому камню опор под мостами каменными. Эмме, понимая, что сейчас не время для споров и расспросов, старательно повторяла каждое их движение - теперь она видела в темноте почти так же хорошо, как сами тётушки, и движения её были такими же стремительными и ловкими. Порой ведьмы замирали на мгновение и прислушивались к чему-то едва уловимому, склоняя головы из стороны в сторону, а затем удовлетворённо усмехались друг другу и вновь пускались в бег.
Затем точно так же, не перемолвившись ни словом, они решили, что достаточно покружили по городу, и вскоре Скэрроу, ожидавший возвращения хозяек, услужливо распахнул перед ними двери.
- Закрой дом на все засовы! На все замки! - бросила ему Гуссильда. - Проверь каждую щеколду!
-Ты приготовил горячую воду? - тут же нетерпеливо спросила Тройоль, и, едва заслышав подобострастное: "Все, как вы велели, госпожа!", потащила Эммелин к кухне, на ходу срывая с той грязную одежду.
-От тебя за версту разит диким колдовством! - приговаривала она.
У чана с горячей водой ведьмы ещё раз обнюхали Эмме точно так же, как они это проделывали с мертвыми крысами. Их длинные пальцы бесцеремонно и быстро ощупывали изорванную одежду, копались в густых спутанных волосах, как будто тётушки подозревали, что там мог затаиться мелкий гоблин.
- Что посланцы короля говорили тебе? - строго спрашивала Гуссильда, вперив взгляд в Эмме. - Что ты слышала?!
-Я не помню, - растерянно прошептала девушка. - Все путается, все кружится... Они так громко кричали! Все сразу!.. Обещали отвести к королю... Называли меня своей принцессой...
- Послушай-ка, - Гуссильда как следует встряхнула ее, чтобы привести в чувство. - Слыхала ли ты слова, похожие на приглашение? Передавали ли гоблины, что король зовет тебя на праздник или что-то в этом же роде? Не принимала ли ты от них письмо?.. Любой крошечный клочок бумаги?..
-Нет, - силясь собираться с мыслями, ответила Эмме. - Ничего такого я не слышала. И никаких писем мне не подсовывали - только кусались и царапались!..
Ее слова донельзя обрадовали тётушек.
-Вот и славно! - вскричала Гуссильда, довольно оскалившись. - Мозгов у гоблинов отродясь не водилось, и нам это на пользу. Вспомни они в этой кутерьме о королевском приглашении - пришлось бы его принять. Ведь ты поклялась, что явишься на праздник, если Его Величеству вздумается призвать тебя. Такую клятву никак не обойти, она припечатывает прочнее, чем могильная плита. Но если приглашение никто не передал, то мы все ещё вольные беглецы, и в запасе у нас есть несколько ночей...
Сила, которая ещё недавно переполняла Эмме, как река, вышедшая из берегов, схлынула, оставив по себе пустоту в душе и, одновременно с тем, страшный беспорядок в мыслях. Покорность, с которой она выполняла указания ведьм, напомнила ей самой времена, когда она только-только знакомилась с миром волшебства, и от страха, что все испытанное и узнанное ранее пошло прахом, Эмме, застонав, вцепилась в руку Тройоль, как утопающая.
-Ничего, - утешила ее ведьма, втирая в ссадины черную густую мазь, - это пройдет. Всем в молодости суждено хоть раз упиться дрянным вином, всем приходится натворить бед из-за того, что юная кровь ударяет в голову. К тому же, любой хорошенький мальчишка, любая смазливая девчонка Из-Под Холма, едва войдя в силу, тут же начинают проказничать с людским племенем, очаровывать простаков, и не видят в том ничего зазорного. Но в тебе слишком много людского, чтобы сразу же принять волшебство как дар, а не как яд…
-Вы не сердитесь на меня... за обман? – растерянно спросила Эмме, ожидавшая, что ведьмы безжалостно отругают её за самоуправство.
-Мы не люди, чтобы носиться с прошлыми неудачами, как с тухлым яйцом, - с нотками превосходства в голосе ответила Гуссильда. - Нашему племени не свойственно сожалеть о своих ошибках, оттого мы не виним других, если в этом нет никакого проку. Желаешь мести - отомсти. Считаешь, что кто-то у тебя в долгу - стребуй. А тратить время на пустопорожние беседы о том, чего не изменить - нет уж!.. Странно, что людишки, жизнь которых куда короче нашей, постоянно этим занимаются!..
-Но я так виновата... - Эмме шмыгнула носом. - Если бы я не сбежала из дому, то не попалась так глупо...
-Да уж, теперь нам нельзя здесь оставаться, - согласилась Тройоль, подливая горячую воду в бадью. - Две-три ночи - и шпионы короля нас найдут. Они отведали крови и волшебства вороньей невесты – теперь их не сбить со следа надолго.
- А Пенуик так и не дался нам в руки, - с досадой отозвалась Гуссильда. - Придется уходить с пустыми руками. Над нами будут потешаться ещё триста лет кряду - не найти человечишку-мошенника, от которого за версту несёт порчеными деньгами!..
Но даже это было сказано так, что Эмме поняла: ведьмы сердятся не на нее, а на некий злой рок, преждевременно изгоняющий их из Города. Но, вместо того, чтобы утешиться этим нежданным ведьминским милосердием Эмме, напротив, ощутила, что все вокруг становится бессмысленным и пустым - она всё ещё не умела жить без сожалений и, положа руку на сердце, не была уверена, хочет ли научиться этому искусству.
"Лучше бы тётушки меня отругали и наказали бы за обман! Я все испортила. Я навлекла на наши головы столько бед!" - думала она исступлённо и горько, пока ведьмы окунали ее с головой в горячую пенную воду, распевая протяжные тоскливые заклинания.
После купания Эмме, как обычно, очутилась у пылающего камина. "Дым не даст им распознать твой запах, отогревайся без страха" - сказала Тройоль и для верности бросила к дровам щепотку какого-то сора, от которого огонь на мгновение стал зеленоватым.
Сами ведьмы и не подумали присесть у огня - быстро и тихо они перемещались по дому, бормоча заклинания у каждого окна, у каждой двери. Этой ночью дому требовалась особая защита, и Эммелин чувствовала, как дрожит воздух от напряжения, как будто весь дом был пронизан невидимыми струнами, натянутыми как можно более туго. От этого ей не спалось, хоть глаза резало от усталости.
Под утро в двери кто-то поскребся, и тетушки-ведьмы, переглянувшись, одновременно очутились у порога, прислушиваясь и принюхиваясь.
-Это она, - наконец хором произнесли они вполголоса и потянулись к засову.
Лязгнули скобы, скрипнула дверь и в дом тихо и медленно вошла сударыня Коготок. Теперь она стала обычной полосатой кошкой, какой была раньше. Исхудавшее тельце ее было истерзано, на мордочке запеклась кровь, и видно было, что каждый шаг даётся ей с большим трудом.
Ведьмы, огорчённо качая головами, бережно отнесли ее к камину: Тройоль держала кошку на руках, Гуссильда подготовила небольшую лежанку у огня из свернутой шерстяной шали.
- Ох, сударыня Коготок!.. - вскрикнула Эмме, сорвавшись с места и упав на колени рядом с тяжело дышащей кошкой.
-Погоди, мы посмотрим, что тут можно сделать, - отстранила ее Тройоль, и ведьмы, склонившись над сударыней Коготок, некоторое время шептались, лёгкими быстрыми движениями прикасаясь к ранам.
-Вы поможете ей? Вы сделаете так, чтобы она выздоровела? – спрашивала Эмме, задыхаясь от волнения, но ведьмы как будто не слышали ее, полностью сосредоточившись на своем тайном деле.
-Ну скажите, же, тетушки, - голос Эмме прерывался из-за слез. – Скажите!..
-Мы не всесильны, - наконец ответила Гуссильда коротко и сухо. – Ран слишком много.
Эмме перевела умоляющий взгляд на тетушку Тройоль, которая точно так же не знала слов утешения, однако чуть лучше понимала природу людской душевной боли – или, по меньшей мере, знала о ее существовании.
-Это была славная битва, - сказала она, принужденно улыбнувшись Эммелин. - А сударыня Коготок – храбрая воительница и верный друг, готовый пожертвовать жизнью ради тебя, дитя. Мы позаботимся о том, чтобы она ушла без страданий.
-Нет! – вскрикнула Эмме. – Не говорите так! Неужели ничего нельзя сделать?! Вы столько говорили о волшебстве, о чудесах…
-Чудеса подчинены извечному закону, и не в наших силах его изменить, - отрезала Гуссильда. Голос ее звучал строго и торжественно, но не зло. Эмме поняла, что ведьма таким образом выражает свое почтение уходящей сударыне Коготок, и призывает воспитанницу к тому же. Суета, слезы и пустые сожаления – как это по-людски!
-Я… я останусь с ней, - промолвила Эмме глухо.
-Это будет справедливо, - согласились тетушки и отступили прочь из круга света, который отбрасывало пламя камина.
Эммелин замерла, склонившись над кошкой так же низко, как это делали ведьмы.
-Ох, это целиком и полностью моя вина, моя добрая верная Коготок, - прошептала она. – Как бы я хотела все исправить!..
Но в ушах ее звучал строгий голос Гуссильды: «Извечный закон!..» - и от бессилия сводило горло, словно чьи-то ледяные пальцы давили на гортань, не позволяя сделать вдох. «Ведьмы ничего не могут поделать, а я – и подавно!» - хотелось выкрикнуть Эмме со всей злостью, которая только присутствовала в ее природе.
«Я!Бесполезная я! Из-за которой это все произошло! И все потому, что мне хотелось получить свое право на колдовство, хотелось хоть немного побыть не-человеком, чтобы хоть немного сравняться с ними – такими могущественными, такими всезнающими! – Эмме вцепилась в край шерстяной шали, сжимая пальцы до боли. – И вот я получила свое колдовство – умение морочить людям голову, подчинять их своей воле, очаровывать… Но при этом мне не под силу спасти маленькую полосатую кошку! Единственное, что я могу – научиться не сожалеть, не помнить о прошлом и танцевать, танцевать при луне, ни к чему не привязываясь и ни о ком не тоскуя. О, к чему это все тогда? Зачем мне нужно волшебство? Зачем я хочу знать о себе правду?!».
-Что если… что если мне лучше было остаться человеком? – тихо произнесла она. – Что если от этого предостерегал меня Иво?
Иво! Стоило только произнести его имя, как пустота в душе, так изводившая ее, исчезла – заполнилась тоской, теплом, острым желанием еще раз увидеть вороньего принца и услышать его голос. «Да ведь я же почти позабыла его! – с ужасом осознала Эмме. – Здесь, в городе, я думала только о себе – о своем превращении, о волшебстве, которое вот-вот дастся в руки, о Пенуике, который расскажет мне правду… Но… Но разве все это важно само по себе? Я не могу помочь даже кошке… Я оставила Иво в беде и не вспоминала о нем все эти дни. Ровно то, что говорят ведьмы: не сожалеть, не оглядываться. Но я так не хочу!»
-Не хочу! – вырвалось у нее вслух, и где-то глубоко внутри полыхнула ярость, от которой в голове прояснилось, как от глотка морозного воздуха.
-Да, именно так! – повторила она медленно и тихо, взвешивая каждое слово. – Я не хочу терять свою человечность. Не так уж важно, кто я и кем родилась. Важно то, как я поступаю сейчас и чего желаю. И если я виновна, то желаю сожалеть! - как только она это произнесла, из ее глаз хлынули горячие слезы, которые как будто только и ждали, чтобы им позволили пролиться. – Ох, моя кошка! Моя бедная кошка! – и она обняла сударыню Коготок, содрогаясь от рыданий.
За ее спиной слышались тихие шаги ведьм, продолжающих свой непрерывный обход, и Эмме порой казалось, что она различает их осуждающие шепотки: «Все льет слезы… Людская слабость… Никак не научится…» - но это только укрепляло ее ледяную ясную ярость – или же какую-то иную силу, нарастающую внутри.
