Гнев на саму себя захлестнул Эмме. Она решительно поднялась на ноги и сказала:
-Я иду.
Ведьмы одобрительно захихикали. Кажется, они сомневались в Эмме куда меньше, чем она сама.
-Хорошенько запомни, - веско и сурово сказала Гуссильда, указывая в сторону дома. – Ни о чем не проси. Только требуй, как будто тебе положено здесь все, что ты пожелаешь. Войди в дом, как вернувшаяся истинная хозяйка всего, что в нем есть. Не выпрашивай ответ – приказывай его дать!.. Они силой и хитростью изменили твою судьбу, отняли все, что тебе причиталось по праву рождения – пришло время стребовать долг.
Эмме кивнула.
-Кажется… я понимаю, - сказала она, становясь все мрачнее и сосредоточеннее.
-А теперь пришло время прощаться, - Тройоль беспокойно вертела головой. – Если все из нас переживут эту ночь – встретимся на этом самом месте, едва только над городом взойдет солнце! Запомнила?
Эмме кивнула еще раз. Ее лицо, и без того изменившееся за последние недели до неузнаваемости, приобрело отстраненное выражение – теперь в нем не было ни изъяна, ни возраста, ни страха. Ничего больше не говоря, она направилась к дому, держа голову так прямо и гордо, как удается не каждой королеве людского племени.
Ведьмы и сударыня Коготок бесшумно растворились в пелене дождя, усиливавшегося с каждой секундой.
Одежда Эмме промокла насквозь еще до того, как она взошла по старым, выщербленным ступеням, ведущим к невзрачному крыльцу. Но она не обращала на это никакого внимания.
-Отворите двери, - громко и ясно сказала она, ударив трижды позеленевшим медным кольцом. – Я желаю войти в этот дом!
Петли, жалобно скрипнув, дрогнули и искривились. Загрохотали падающие изломанные засовы, затрещали старые дубовые доски. Со скрежетом гнулись и выходили наружу гвозди, словно невидимые огромные руки скручивали дверь, как прачки обычно отжимают белье.
-Впустите же! – грозно крикнула Эмме, топнув ногой.
И искореженная дверь со стоном и скрипом распахнулась перед ней.
Глава 60
Едва сказал: «Исчезните!» цепям —
Они рассылались золою;
Едва рукой коснулся обручам —
Они истлели под рукою.
«Баллада, в которой описывается, как
одна старушка ехала на чёрном коне
вдвоём и кто сидел впереди»,
Р. Саути (пер. В. А. Жуковский)
Вместе с Эммелин в дом ворвался порыв сырого ветра и огни десятков свечей затрепетали. Девушка невольно зажмурилась и отшатнулась – так много света было повсюду. Дом, казавшийся снаружи скромным обиталищем горожанина среднего достатка, изнутри был обставлен с королевской роскошью: шлифованный узорчатый камень пола, мраморные перила широкой лестницы, лепнина, позолота, цветные витражи окон, бесчисленные зеркала, высокие потолки, огромный зал при входе, за которым угадывались бесконечные, ярко освещенные анфилады комнат. «Я уже видела подобную хитрость, - про себя подумала Эмме. – Точно так же Холм вмещает в себя целый город-дворец, оставаясь для людского глаза простым лесным пригорком. Хитрый Пенуик не хотел, чтобы кто-то узнал о его богатстве, и ведьмы создали неприглядную личину для его дома».
Рука ее сама по себе небрежно махнула, и перекошенная дверь с протяжным визгом захлопнулась, отделяя теплое сияющее нутро дома от ревущей бури, входящей в полную силу.
Оставляя за собой грязные следы, Эмме медленно шла, обводя взглядом зал. «Здесь все оплачено моей судьбой, - повторяла она мысленно. – Мое предназначение, мой истинный облик были украдены и спрятаны, а этот прекрасный дом послужил наградой за пособничество и молчание. Но я вернулась. И желаю получить ответы на свои вопросы!».
-Кто ты такая?! Кто тебя пустил? Как ты смеешь ходить своими грязными ногами по господским коврам?! – та самая кухарка, о которой рассказывали мальчишки, бросилась наперерез откуда-то из-под лестницы. Голос ее звучал зло, но взгляд был неуверенным и тревожным – вряд ли Пенуик делился с ней своими секретами, однако страх расплаты, в котором он жил все эти годы, не мог не передаться верной домоправительнице.
Эммелин, ни на миг не замедлив шага, жестом приказала ей умолкнуть. Никто не учил ее этому заклятию, однако губы кухарки сомкнулись в тонкую линию, как будто их зашили суровой ниткой. Она замычала и в ужасе принялась ощупывать лицо, пытаясь сорвать с него невидимую повязку – но тщетно.
-Я пришла, чтобы говорить с твоим господином, - спокойно сказала Эмме, направляясь к бархатной софе. – Передай ему, что я жду его здесь, внизу, - и, подумав немного, она прибавила то, чему учила ее Гуссильда.
-Приказываю ему явиться немедленно!
Стоило ей только произнести эти слова, как наверху раздался истошный крик, как будто кого-то пытали каленым железом.
От этого звука кухарка побледнела и начала пятиться, но ее движения становились все медленнее, словно воздух вокруг загустел и превратился в сахарный сироп.
-Я сказала: иди к своему господину и передай ему мои слова! – Эммелин, усевшись на алый бархат, повысила голос. – В этом доме все подчинено моей воле до рассвета!
От того, как холодно и безжалостно прозвучали эти слова, ей на миг стало тоскливо и страшно. Но магия, охранявшая дом, нашептывала, перемежая лесть и угрозу: повелевай мной, требуй, не выказывай робости и не сомневайся, иначе я тут же растерзаю тебя, как дикий зверь - ведь для того я здесь оставлена, для того меня создавали!.. Эмме казалось, что вокруг нее летает рой злых пчёл, от оглушительного жужжания которых голова шла кругом. Едва они заподозрили бы, что незваная гостья не так уж хорошо разбирается в законах улья, как тут же облепили бы ее сверху донизу, чтобы жалить до смерти.
Быстрый сбивчивый топот ног вверх по лестнице, испуганное бормотание, встревоженный мужской голос, срывавшийся в крик - все это казалось ей далёким и призрачным, как короткие бессвязные сны, приходящие во время дремоты. Больше всего Эммелин теперь хотелось прилечь на софу и закрыть глаза, отрешиться от происходящего - но она понимала, что это очередное испытание, которому ее подвергает здешнее охранное заклятие, пробующее гостью на зуб и так, и эдак.
-...Чем я прогневал вас, госпожа? Какое из своих обязательств нарушил? - заблажил рядом плаксивый голосок. - Неужели Ковен прогневался на своего верного слугу? Чем же я заслужил эту немилость?..
И Эмме наконец увидела Мелвилла Пенуика - дрожащего и подобострастно улыбающегося: он до сих пор сохранил худобу, делающую его похожим на паука-косинога, и был вовсе не так стар, как отчего-то ей представлялось – лишь мелкие морщинки на бледном землистом лице отшельника. Должно быть, на службу к ведьмам он поступил в достаточно молодые годы - чем и объяснялась его неосмотрительность.
-...Если бы вы сочли возможным прислать письмо с уведомлением... Если бы предупредили о визите заранее... - продолжал бормотать Пенуик, треща пальцами рук, которые непрерывно сплетались и расплетались. - Я бы оказал, разумеется, должный прием! Знал бы я, что меня почтут высочайшим визитом... Что достопочтенный Ковен, которому я всецело и в любое время готов услужить...
Эммелин, внезапно испытав приступ острого раздражения из-за этого суетливого жалобного писка, тряхнула головой, как это делают животные, которых донимает назойливый гнус, и отчеканила, безо всякой любезности перебив хозяина дома:
-Я вовсе не посланница Ковена!
- Тогда... Тогда... – Пенуик, поперхнувшись, захлопал круглыми совиными глазами. - Что?.. Как?!..
Казалось, к его носу поднесли нюхательные соли или побрызгали в лицо ледяной водой, приводя в чувство – испуганная подхалимская растерянность быстро сменилась настороженным удивлением, готовым вот-вот перейти в откровенную враждебность. Он с подозрением уставился на Эммелин сверху вниз, словно к нему после временного помрачения вернулась привычная острота зрения - но в этом жадном ищущем взгляде не было заметно ни малейшего проблеска узнавания.
-В той деревенской семье, куда ты отдал меня когда-то, я стала зваться Эммелин Госберт, - медленно промолвила Эмме, чеканя каждое слово. - А теперь скажи, Мелвилл Пенуик, слуга Ковена, каково мое истинное имя?
Стоило ей только назвать себя, как Пенуик взвизгнул, отпрыгнув назад – даже если бы ему в лицо ткнули горящей головней, он бы не смог испугаться сильнее.
-Это не ты… Не ты! – закричал он отчаянно. – Ты не можешь быть ею!.. Врешь, врешь! Посмотри на себя – эти острые уши, эти когтистые длинные пальцы. Меня не обманешь – это их нелюдская порода. Тебя подослали дивные дамы из Ковена, ты проверяешь меня, испытываешь! Тот младенец, та девочка, что я отдал Госбертам – человеческое дитя…
-Так и есть, я много лет была обычным ребенком из людского племени, - Эмме сдвинула черные брови, потемнела лицом; ей не понравились слова Пенуика, из которых следовало, что знал он не так уж много. Или же умело изображал неведение?.. – Была ничтожной сиротой, принятой из милости в чужой семье. Лишенная родительской любви, детского счастья, собственной судьбы!.. А затем я… начала меняться. И ты знаешь – почему. Ты был пособником Ковена, верным слугой. Мое несчастье, моя украденная жизнь – на твоей совести! Не вздумай водить меня за нос!
Мелвилл Пенуик захрипел и пошатнулся, царапая ногтями посиневшую шею: Эмме, дав волю гневу, говорила все громче и запальчивее; последние слова же и вовсе выкрикнула, непроизвольно сжав пальцы в кулак – волшебство тут же подчинилось этому злому жесту.
-Ох, нет, НЕТ! – она, спохватившись, разжала ладонь и затрясла ею, как будто магия была случайно приставшей к коже грязью. – Не надо! Я вовсе не желала его удавить, остановись!..
Пенуик, хрипя и хватая ртом воздух, упал рядом с ней на софу. По тому, как он косил оживившимся взглядом, Эмме поняла, что ее оплошность не осталась незамеченной – слуга Ковена теперь знал, что она не слишком-то опытна в волшебных делах.
-Что за несправедливость, - наконец смог просипеть он. – Что за черная неблагодарность?! Если ты и впрямь та самая девчонка, которую я отвез к Госбертам, то не тебе обвинять меня в каком-либо ущербе. Я, можно сказать, спас тебя от гораздо худшей участи! Не попади ты в чужую семью, была бы давным-давно мертва, - голос его окреп и в нем зазвучали сварливые нотки. - Или думаешь, что быть сиротой хуже, чем покойницей?
-Разве не Ковен приказал тебе отправить меня на воспитание… к людям?
-Ковен, Ковен… - Пенуик теперь говорил беспокойно, но без того отчаянного парализующего страха, что пронизывал все его существо в самом начале беседы. – Да только это было не наказание, а огромная милость! Знаешь ли, сколько пришлось упрашивать дам из Ковена, чтобы их сердца смягчились?.. Твоя бедная матушка…
-Мама?! Ты видел ее? Говорил с ней?! – теперь Эмме стоило величайшего усилия удержаться, чтобы на самом деле не вцепиться в тщедушного Пенуика всеми своими острыми когтями, и трясти, трясти его, пока не скажет всю правду!..
-Самую малость, - неохотно отвечал Мелвилл, сдвигаясь понемногу в сторону: в глазах Эмме блеснуло что-то, вызывающее в памяти алые языки пламени.
-Расскажи о ней! Какой она была? КЕМ она была? – Эмме подалась вперед, дрожа от волнения и предвкушения разгадки.
-Э-э-э, потише, потише, юная дама… Эммелин, - Пенуик еще немного отодвинулся, выставив вперед ладони в предостерегающем жесте. – Мне противопоказаны волнения… и страх… определенно, страх для меня совершенно губителен! А ваши… ээээ… глаза… зубы и когти… Я не чувствую себя в безопасности, когда все это так блестит и готово вот-вот ранить глубже, чем острый кинжал…
-Тогда говори! Я желаю знать, чья кровь течет в моих жилах!.. – зарычала Эмме, одновременно с тем ужасаясь, как велики оказались ее внутренние и внешние перемены – раньше она ни за что бы не посмела так говорить со старшим по возрасту, с городским богатым господином… в его доме, в гостях! Какой стыд, какая невоспитанность!..
-Сейчас-сейчас, - забормотал Пенуик, приобретая вид одновременно и опасливый, и лукавый. – Видите ли, вам не придется по нраву то, что я скажу, юная дама… Ручаюсь, вы сейчас ожидаете, будто я скажу, что ваша покойная матушка была кем-то вроде вас самой… Или что некоторыми нелюдскими особенностями обладал ваш отец… Но нет, поверьте мне, я не солгу, если скажу, что они оба выглядели как обычнейшие люди. Отца я вашего, к несчастью, не успел узнать при жизни, но со слов вашей матери… да, да, из того, что она успела мне рассказать – он был человеком до мозга костей. А она сама… что ж, по меньшей мере, в ней было гораздо больше людского, чем в вас сейчас, Эммелин Госберт.
-Но тогда почему… - начала Эмме, вновь хмурясь.
-Я знаю не так уж много, - торопливо сообщил Мелвилл Пенуик, очевидно опасавшийся новой вспышки гнева. – Но, как бы обидно вам не было, наверное, сейчас это слышать – и для Ковена, и для ваших родителей было бы куда проще и радостней, окажись вы с виду человеком – обычным, с людскими способностями и склонностями. И, когда вы гневаетесь на меня за то, что я принял некоторое участие в вашей судьбе… оказал помощь в деле ее превращения… обращения в обычную людскую долю… Вам следует знать и помнить, что, прежде всего, такова была воля вашей матери – и это она упросила Ковен забрать у вас все то, что отличает вас от человека.
-Она? – недоверчиво переспросила Эмме, не веря своим ушам. – Но за что? Почему она так поступила со мной?..
-Да потому, юная дама, что иначе дивные дамы из Ковена были обязаны убить вас! Из того немногого, что я знаю обо всем этом деле, следует, будто сам Ковен был некогда создан, чтобы не допустить вашего появления на свет! – ответил Пенуик, разведя руками. – Но если вы все еще не верите мне, то давайте я расскажу все с самого начала…
Глава 61
Рассказ Мелвилла Пенуика о том, что произошло с ним однажды в канун самой долгой зимней ночи
…Когда воет и свистит пронизывающий ветер и солнце, едва видное сквозь туман, склоняется к закату. Когда стемнело ровно настолько, что все предметы кажутся огромными и неясными, но не совсем еще расплылись во тьме. Когда тем, кто сидит у огня, в рдеющих углях начинают мерещиться странные лица и чудовищные образы, горы и пропасти, засады и сражения. Когда на улицах гонимые ветром пешеходы почти бегут, низко наклоняя голову. Когда те, кому приходится повернуть навстречу ветру, в испуге останавливаются на углу, ибо колючий снег вдруг залепил им глаза, хоть до сих пор его и не видно было, — он падал так редко и уносился по ветру так быстро, что и следа не оставалось на окоченевшей от холода земле. Когда люди наглухо закрывают окна своих домов, сберегая тепло и уют. Когда газовые фонари вспыхивают и на оживленных и на тихих улицах, на которые быстро опускается темнота.
«Одержимый или сделка с призраком», Ч. Диккенс
В тот морозный зимний вечер я постоянно возвращался к мысли, что жизнь моя кончена: кошелек пуст, дурная слава идет впереди меня, а в камине догорает последний уголь. Моя лекарская практика приносила одни лишь убытки – а ведь еще недавно я искренне верил, что в Старом Городе мои прежние издержки – на учебу и дорогу, - непременно окупятся.
