«Там живет столько народу – должна же какая-то его часть постоянно хворать и желать исцеления!» - наивно полагал я, сходя с ума от скуки в родной провинции. Мои родители отдавали последние свои сбережения, чтобы выучить меня на врача, а когда они умерли, то я немедленно продал их старый дом, чтобы на вырученные деньги окончательно перебраться в большой город.
Увы, на новом месте меня поджидала череда неудач: люди не слишком-то доверяли молодому приезжему врачу и неохотно обращались за помощью, несмотря на то, что я просил едва ли не вдвое меньше за свои услуги, чем прочие лекари по соседству. Ко мне обращались лишь самые бедные и отчаявшиеся. Неудивительно, что их болезни оказывались тяжелы и запущенны. Я очутился в проклятом кругу: ко мне шли лишь безнадежные больные, помочь которым было невозможно. Затем мои никчемные пациенты умирали один за другим, отчего в округе все укреплялись во мнении, что я бесталанный врач.
К тому же, должен признаться, от природы я был обделен умением выражать сочувствие и утешать людей в горе – да и откуда взять добрые чувства тому, кто сам едва сводит концы с концами? Мне казалось, что все это пустая трата времени и сил. Один человек, которого я считал своим близким приятелем, как-то обратился ко мне с поучениями и советами, мол, будь я добрее к своим пациентам, отзывчивее к их бедам, то мне бы чаще прощали неудачное лечение. «Дурная слава о тебе идет не оттого, что ты не излечиваешь болезни, - сказал он, - а из-за твоего презрительного отношения к больным. Вместо того, чтобы сочувствовать их страданиям, ты обвиняешь их в том, что они не способны исцелиться и тем портят твою репутацию. Как будто им мало огорчений! Это простые бедные люди, но даже они способны отличить добрые побуждения ото злых!».
Но я решил, что он попросту не хочет больше давать мне деньги в долг (как это случилось до того с несколькими другими моими знакомыми), и от обиды прекратил с ним всякое общение. «Был бы я богат – ты бы и слова не сказал о том, что у меня дурной нрав! – думал я мрачно. – Во-первых, это все неправда, я не злее прочих – хотя, возможно, честнее. Во-вторых, приди ты ко мне просить в долг, а не наоборот, то сразу бы оказалось, что и к моему характеру можно приспособиться!»
Так и вышло, что на третий год жизни в Старом Городе я истратил все свое наследство, обзавелся репутацией врача-шарлатана, вынужден был переехать в бедный квартал, и в канун праздников рассуждал сам с собой, переживу ли наступившую зиму – мне нечем было платить за уголь и еду.
«Даже бедняки, живущие по соседству, - ожесточенно думал я, потирая замерзшие руки, - собираются сегодня вместе, чтобы мертвецки напиться! У них, по меньшей мере, нашлись деньги на дешевое пойло! Их чумазые дети бегают и распевают песни, чтобы получить сладости или монетку – того и гляди, придут ко мне клянчить угощение, хотя я столько раз их прогонял!.. Да я беднее их всех вместе взятых! И мне даже не к кому напроситься на праздничный ужин – все прежние друзья зазнались и видеть не желают неудачника рядом с собой. Но разве я виноват в том, что судьба ко мне безжалостна? Все только и придумывают, в чем я виноват, хотя на самом деле им просто повезло больше моего!» – и огненная обида захлестнула меня.
-Ох, все бы отдал за то, чтобы разбогатеть! – вырвалось у меня. – Чтобы все, кто попрекал меня жестокосердием и дурным нравом, пожалели о своих словах и наперебой старались бы подстроиться под меня, а не пытались бы переделывать мой характер!
Произнося это, я был уверен, что ни на небесах, ни под землей, ни в тенях, ни в тумане, ни в вихрях метели нет такой силы, которая могла бы услышать меня и ответить на отчаянный призыв. До того вечера я не сталкивался с какими-либо проявлениями сверхъестественного и считал рассказы о колдовстве и его носителях порождением темных суеверных умов.
Потому, услышав громкий требовательный стук в дверь, я решил, что нахальные попрошайки, забыв о страхе, добрались и до моего тихого угла.
-Пошли вон! – крикнул я грозно. – Здесь для вас ничего нет!
Но вместо торопливого удаляющегося топота ног за дверью кто-то захихикал, заурчал, затрещал, как огромный сверчок – и я внезапно испытал приступ холодящего спину ужаса. Мне довелось слышать немало печальных предсмертных стонов и криков, мало походящих на обычную человеческую речь, но я не мог вообразить существо, способное издать подобный звук. Что-то скреблось, шептало, дышало – и желало войти в мою комнату.
«Да что это со мной?! – с досадой подумал я, усилием прогоняя страх и пытаясь мыслить трезво. – Трещат старые половицы, урчит мой пустой живот, в старом доме гуляют сквозняки, повсюду кишат крысы. А в дверь стучит, скорее всего, новый пациент или его безутешный родственник, шмыгающий носом от переживаний. Если к врачу пришли в такую пору, сквозь снег и ветер, забыв о праздничных хлопотах – значит, дело плохо. Всё как всегда, по иным поводам ко мне не обращаются. Но если за мои бесполезные услуги заплатят хотя бы пять медяков - я куплю угля и протяну еще несколько дней. Поднимайся, Мелвилл-неудачник, и открывай двери! Трясись от холода, а не от страха – у тебя все равно нечего взять, и любой грабитель в округе это знает!»
С этими мыслями я решительно встал, кутаясь в шерстяную накидку, и отворил дверь, приговаривая с деланной сердечностью: «Сейчас, сейчас, доктор Пенуик к вашим услугам!»
За дверью, к своему неудовольствию, я увидел трех старух в черных широких плащах. «Наверняка суетливые, скаредные и нищие, как храмовые мыши» - подумалось мне привычно, но затем я рассмотрел их получше – и снова моя спина похолодела, а затем взмокла.
Все женщины были куда выше обычного людского роста, несмотря на огромные горбы, безобразно искривлявшие их тощие фигуры. Страшны оказались и лица, изуродованные не только старостью, но и чем-то иным – дурной кровью, проклятием?. Все в их облике казалось несуразным, чрезмерным, отличным от людского: огромные носы, кривые зубы, длинные пальцы с черными острыми когтями, как у хищных птиц. За время своей врачебной практики я свел знакомство с немалым количеством обитателей здешних трущоб и мог ручаться, что до сих пор не встречался с этими ужасающими старухами – уж их-то никто не смог бы позабыть до самой смерти, единожды увидав. Чуть погодя, несколько привыкнув к их облику, я понял, что ошибся, приняв их за нищенок – темные плащи были сшиты из дорогого бархата, подбитого собольим мехом, чудовищные головы укутаны в черный шелк, шеи спрятаны в пышных складках тончайших кружев – никогда еще я не видал столь уродливых и роскошных старух!..
Говорили они все разом, как будто одна и та же мысль одновременно рождалась в их головах, приводя в действие языки и челюсти. Людская речь, исходящая из их уст, звучала неестественно, и я сразу подумал, что им привычнее общаться стрекотом или вороньим карканьем.
-Приветствуем тебя, Мелвилл Пенуик, - услышал я монотонный хор, звучание которого было еще страшнее, чем облик моих вечерних гостий. – Сегодня мы нуждаемся в твоих услугах и готовы щедро оплатить их.
Первым моим искренним побуждением было отказать им и захлопнуть двери. Но я напомнил себе, что угля осталось совсем мало, а на завтрак у меня припасен разве что стакан воды. И разве не я сам только что просил у высших сил покровительства? Хоть старухи и напугали меня до смерти, хоть я отчетливо видел, что в них есть что-то странное и нечеловеческое, однако не мог поверить до конца в мрачное и темное чудо, свершившееся на пороге моей убогой комнатушки. В итоге, немного посомневавшись, я сказал, что готов оказать любую помощь, которая мне по силам.
-Следуй за нами, - проскрипели старухи. – И запомни: кто бы из знакомых не встретился тебе по дороге – не заговаривай с ним. Никто из смертных не должен видеть и слышать нас. Морок не спадет, если ты будешь молчать.
-И не подумал бы, - проворчал я. Приказ старух напомнил, что я рассорился со всеми своими приятелями, и вновь огонь обиды полыхнул в моем сердце. «Будь что будет! – подумал я. – Старухи выглядят богатыми, а их затея – преступной. Но я соглашусь на что угодно, а затем потребую пять… нет, потребую десять, целых десять золотых – не меньше!». Узнай я в тот миг, что мне предстоит умертвить пациента или помочь сокрыть убийство – и то, пожалуй, согласился бы.
Наскоро собравшись, я последовал за своими гостьями, которые передвигались стремительно и тихо, скользя над скрипучими половицами, словно призраки. На лестнице нам повстречались жильцы из комнаты по соседству, но я смолчал, и они прошли мимо, даже не покосившись в нашу сторону. Если бы у меня было время удивиться этому – я бы непременно удивился, ведь уродство и богатство старух не могли не привлечь внимание. Но пришлось сосредоточиться над тем, чтобы не сбиться с шагу и не потерять своих проводниц из виду, так что очередная странная деталь происходящего тут же вылетела у меня из головы.
На улице нас встретил сильнейший снегопад, из-за которого я вскоре перестал различать, куда мы идем. Раньше мне казалось, что я изучил все окрестные улицы в совершенстве, и не заблужусь тут даже в полной темноте. Но метель сбила меня с толку. Я различал только мутные красноватые огни фонарей в снежной круговерти, и следил за шлейфом черного плаща, мелькавшим впереди – он вскоре стал напоминать мне хвост огромной черной рептилии, извивающийся в снегу.
-На какой улице находится ваш дом? – крикнул я, чувствуя, что ноги заледенели и силы на исходе. – Долго ли еще идти?
-Еще немного! – был ответ. – Три полных оборота, два кувырка, один притоп – и мы на месте!
Не успел я сердито спросить, что означает вся эта белиберда и почему бы просто не назвать улицу, как это обычно делают люди в ответ на вежливый вопрос уставшего спутника, как поскользнулся и покатился вниз кубарем. «Вот и щедрая плата за услугу! – мелькнула мысль. – Поутру соседи только и будут обсуждать, что доктор Пенуик зачем-то пошел бродить ночью в непогоду и сломал шею!».
-Два кувырка, два кувырка! – закричали тут старухи, поднимая меня из сугроба. – А теперь притоп!
И я, отплевываясь от снега, чтобы высказать все, что думаю об их неподобающем веселье, был приподнят за руки пожилыми дамами в воздух, как пушинка, а затем с размаху поставлен на ноги – так взрослые иной раз играют с маленькими детьми.
-Об этом уговора не было! – вскричал я, кипя от возмущения, но не был услышан. Старухи, отвернувшись от меня и превратившись в подобие ряда каменных надгробий, безмолвно указывали когтистыми пальцами в сторону темной громады дома-дворца, проступающего сквозь летящий наискось снег. Напрасно я силился припомнить, видел ли в городе что-то похожее раньше – вьюга и тьма надежно скрывали все вокруг.
Вновь воспрянув духом – даже при скудном освещении фонарей дом выглядел необычайно богатым, - я проглотил сердитые слова, вертевшиеся на языке, и торопливо взбежал по заснеженным широким ступеням, стараясь не оглядываться на зловещие силуэты моих спутниц, отчего-то не пожелавших открыть мне дверь или хотя бы сопроводить до входа.
-Что ж, постучусь сам! – сказал я с преувеличенной бодростью, про себя с беспокойством подумав: «Что если сумасшедшие старухи меня обманули и привели к случайному дому, где меня никто не ждет? Ни одно окно не светится, внутри тишина…». Затем мне подумалось, что весь сегодняшний вечер мог оказаться болезненным бредовым видением, которое пришло ко мне, когда я впал беспамятство от голода, холода и огорчений – и окончательно смутился.
Но стоило мне неуверенно постучать молоточком, как внутри отозвались приглушенные голоса, шуршание, скрип – и дверь распахнулась. Голова у меня пошла кругом: внутри дома меня ожидали четыре старухи, такие же безобразные, как и те три, что привели меня сюда. Еще недавно я не мог поверить в существование трех настолько ужасных существ, а теперь к ним добавилось еще четверо! Я растерянно оглянулся, заподозрив, что у меня под носом провернули какой-то фокус, и первые старухи тайным образом незаметно переместились в дом. Однако троица обнаружилась прямо у меня за спиной, безмолвная и неподвижная. От неожиданности я вскрикнул, подавшись назад – и почувствовал, что несколько пар костлявых рук крепко обхватили меня, как стальные обручи, а затем втащили в дом с нечеловеческой силой. Возможно, тут бы я бы закричал еще громче, но грудь и ребра были стиснуты столь безжалостно, что мне не удавалось даже вдохнуть воздух.
-Тише, тише, - прошелестел хор теперь уж из семи загробных голосов. – Мы вас ожидали, доктор. Мы не причиним вам вреда.
-Отпустите! – просипел я, тщетно извиваясь в их железных объятиях и стараясь не думать, как близки к моей шее многочисленные кривые острые клыки.
-Непременно отпустим, если вы пообещаете выполнять ровно то, о чем мы попросим – и ничего сверх того, - шепот был одновременно шелестящим и пронзительным, буравящим мой несчастный мозг.
-Я всегда выполняю только то, за что мне заплатили, - ответил я, собрав воедино все оставшиеся при мне крохи собственного достоинства. – С чего бы мне перерабатывать бесплатно?!
Мой ответ понравился хозяйкам дома: они зашипели, забулькали, затрещали – и я понял, что они смеются.
-Отлично, именно такой доктор нам нужен! Сейчас вы подниметесь наверх, в спальню, - объятия разжались, и я с трудом устоял на ногах. – Там вы увидите женщину – она недавно произвела на свет дитя и очень слаба.
-Ох, вот оно что! – с облегчением воскликнул я. – Отчего же вы мне сразу не сказали? Я уж вообразил себе невесть что! Если это роды, о которых никому не стоит знать, то я буду нем, как могила, можете не сомневаться!
-Верно, об этом никому не стоит знать, - согласились хозяйки дома. – Идем, идем…
И я, окруженный семью долговязыми горбатыми старухами, поднялся по лестнице, про себя решив, что благородная семья решила сохранить в тайне грехопадение дочери или племянницы – я слыхал о таких случаях. Странным, если разобраться, было только то, что у девицы имелось целых семь необычайно непривлекательных старших родственниц, в совершенстве научившихся говорить хором – но чего на свете не бывает.
Объяснив таким образом для себя все загадки сегодняшнего вечера, я, уже безо всяких колебаний, вошел в спальню. По тому, как слабо и прерывисто дышала женщина, лежавшая в постели, по явному запаху крови, витавшему в воздухе, сразу было понятно, что она очень плоха. Я принялся раскрывать свой рабочий чемоданчик – удивительно, что мне удалось не потерять его, несмотря на все эти беспокойные приключения! – но старухи зашипели, дружно взмахнув руками.
-Не стоит, доктор, - услышал я. – Оставьте ваши инструменты. Не истязайте ее тело лишний раз. Она все равно не доживет до утра.
Я, несколько растерявшись, сделал шаг к колыбели, где, по всей видимости, лежал младенец, но старухи решительно преградили мне путь.
-Вам нельзя смотреть на дитя, - объявили они.
-Позвольте, - сказал я, не скрывая, что начинаю раздражаться. – Но зачем же меня пригласили, если мне не нужно спасать мать и нельзя приближаться к младенцу?!
-Такова ее воля… Ее воля… - зашелестели голоса.
Увы, на новом месте меня поджидала череда неудач: люди не слишком-то доверяли молодому приезжему врачу и неохотно обращались за помощью, несмотря на то, что я просил едва ли не вдвое меньше за свои услуги, чем прочие лекари по соседству. Ко мне обращались лишь самые бедные и отчаявшиеся. Неудивительно, что их болезни оказывались тяжелы и запущенны. Я очутился в проклятом кругу: ко мне шли лишь безнадежные больные, помочь которым было невозможно. Затем мои никчемные пациенты умирали один за другим, отчего в округе все укреплялись во мнении, что я бесталанный врач.
К тому же, должен признаться, от природы я был обделен умением выражать сочувствие и утешать людей в горе – да и откуда взять добрые чувства тому, кто сам едва сводит концы с концами? Мне казалось, что все это пустая трата времени и сил. Один человек, которого я считал своим близким приятелем, как-то обратился ко мне с поучениями и советами, мол, будь я добрее к своим пациентам, отзывчивее к их бедам, то мне бы чаще прощали неудачное лечение. «Дурная слава о тебе идет не оттого, что ты не излечиваешь болезни, - сказал он, - а из-за твоего презрительного отношения к больным. Вместо того, чтобы сочувствовать их страданиям, ты обвиняешь их в том, что они не способны исцелиться и тем портят твою репутацию. Как будто им мало огорчений! Это простые бедные люди, но даже они способны отличить добрые побуждения ото злых!».
Но я решил, что он попросту не хочет больше давать мне деньги в долг (как это случилось до того с несколькими другими моими знакомыми), и от обиды прекратил с ним всякое общение. «Был бы я богат – ты бы и слова не сказал о том, что у меня дурной нрав! – думал я мрачно. – Во-первых, это все неправда, я не злее прочих – хотя, возможно, честнее. Во-вторых, приди ты ко мне просить в долг, а не наоборот, то сразу бы оказалось, что и к моему характеру можно приспособиться!»
Так и вышло, что на третий год жизни в Старом Городе я истратил все свое наследство, обзавелся репутацией врача-шарлатана, вынужден был переехать в бедный квартал, и в канун праздников рассуждал сам с собой, переживу ли наступившую зиму – мне нечем было платить за уголь и еду.
«Даже бедняки, живущие по соседству, - ожесточенно думал я, потирая замерзшие руки, - собираются сегодня вместе, чтобы мертвецки напиться! У них, по меньшей мере, нашлись деньги на дешевое пойло! Их чумазые дети бегают и распевают песни, чтобы получить сладости или монетку – того и гляди, придут ко мне клянчить угощение, хотя я столько раз их прогонял!.. Да я беднее их всех вместе взятых! И мне даже не к кому напроситься на праздничный ужин – все прежние друзья зазнались и видеть не желают неудачника рядом с собой. Но разве я виноват в том, что судьба ко мне безжалостна? Все только и придумывают, в чем я виноват, хотя на самом деле им просто повезло больше моего!» – и огненная обида захлестнула меня.
-Ох, все бы отдал за то, чтобы разбогатеть! – вырвалось у меня. – Чтобы все, кто попрекал меня жестокосердием и дурным нравом, пожалели о своих словах и наперебой старались бы подстроиться под меня, а не пытались бы переделывать мой характер!
Произнося это, я был уверен, что ни на небесах, ни под землей, ни в тенях, ни в тумане, ни в вихрях метели нет такой силы, которая могла бы услышать меня и ответить на отчаянный призыв. До того вечера я не сталкивался с какими-либо проявлениями сверхъестественного и считал рассказы о колдовстве и его носителях порождением темных суеверных умов.
Потому, услышав громкий требовательный стук в дверь, я решил, что нахальные попрошайки, забыв о страхе, добрались и до моего тихого угла.
-Пошли вон! – крикнул я грозно. – Здесь для вас ничего нет!
Но вместо торопливого удаляющегося топота ног за дверью кто-то захихикал, заурчал, затрещал, как огромный сверчок – и я внезапно испытал приступ холодящего спину ужаса. Мне довелось слышать немало печальных предсмертных стонов и криков, мало походящих на обычную человеческую речь, но я не мог вообразить существо, способное издать подобный звук. Что-то скреблось, шептало, дышало – и желало войти в мою комнату.
«Да что это со мной?! – с досадой подумал я, усилием прогоняя страх и пытаясь мыслить трезво. – Трещат старые половицы, урчит мой пустой живот, в старом доме гуляют сквозняки, повсюду кишат крысы. А в дверь стучит, скорее всего, новый пациент или его безутешный родственник, шмыгающий носом от переживаний. Если к врачу пришли в такую пору, сквозь снег и ветер, забыв о праздничных хлопотах – значит, дело плохо. Всё как всегда, по иным поводам ко мне не обращаются. Но если за мои бесполезные услуги заплатят хотя бы пять медяков - я куплю угля и протяну еще несколько дней. Поднимайся, Мелвилл-неудачник, и открывай двери! Трясись от холода, а не от страха – у тебя все равно нечего взять, и любой грабитель в округе это знает!»
С этими мыслями я решительно встал, кутаясь в шерстяную накидку, и отворил дверь, приговаривая с деланной сердечностью: «Сейчас, сейчас, доктор Пенуик к вашим услугам!»
За дверью, к своему неудовольствию, я увидел трех старух в черных широких плащах. «Наверняка суетливые, скаредные и нищие, как храмовые мыши» - подумалось мне привычно, но затем я рассмотрел их получше – и снова моя спина похолодела, а затем взмокла.
Все женщины были куда выше обычного людского роста, несмотря на огромные горбы, безобразно искривлявшие их тощие фигуры. Страшны оказались и лица, изуродованные не только старостью, но и чем-то иным – дурной кровью, проклятием?. Все в их облике казалось несуразным, чрезмерным, отличным от людского: огромные носы, кривые зубы, длинные пальцы с черными острыми когтями, как у хищных птиц. За время своей врачебной практики я свел знакомство с немалым количеством обитателей здешних трущоб и мог ручаться, что до сих пор не встречался с этими ужасающими старухами – уж их-то никто не смог бы позабыть до самой смерти, единожды увидав. Чуть погодя, несколько привыкнув к их облику, я понял, что ошибся, приняв их за нищенок – темные плащи были сшиты из дорогого бархата, подбитого собольим мехом, чудовищные головы укутаны в черный шелк, шеи спрятаны в пышных складках тончайших кружев – никогда еще я не видал столь уродливых и роскошных старух!..
Говорили они все разом, как будто одна и та же мысль одновременно рождалась в их головах, приводя в действие языки и челюсти. Людская речь, исходящая из их уст, звучала неестественно, и я сразу подумал, что им привычнее общаться стрекотом или вороньим карканьем.
-Приветствуем тебя, Мелвилл Пенуик, - услышал я монотонный хор, звучание которого было еще страшнее, чем облик моих вечерних гостий. – Сегодня мы нуждаемся в твоих услугах и готовы щедро оплатить их.
Первым моим искренним побуждением было отказать им и захлопнуть двери. Но я напомнил себе, что угля осталось совсем мало, а на завтрак у меня припасен разве что стакан воды. И разве не я сам только что просил у высших сил покровительства? Хоть старухи и напугали меня до смерти, хоть я отчетливо видел, что в них есть что-то странное и нечеловеческое, однако не мог поверить до конца в мрачное и темное чудо, свершившееся на пороге моей убогой комнатушки. В итоге, немного посомневавшись, я сказал, что готов оказать любую помощь, которая мне по силам.
-Следуй за нами, - проскрипели старухи. – И запомни: кто бы из знакомых не встретился тебе по дороге – не заговаривай с ним. Никто из смертных не должен видеть и слышать нас. Морок не спадет, если ты будешь молчать.
-И не подумал бы, - проворчал я. Приказ старух напомнил, что я рассорился со всеми своими приятелями, и вновь огонь обиды полыхнул в моем сердце. «Будь что будет! – подумал я. – Старухи выглядят богатыми, а их затея – преступной. Но я соглашусь на что угодно, а затем потребую пять… нет, потребую десять, целых десять золотых – не меньше!». Узнай я в тот миг, что мне предстоит умертвить пациента или помочь сокрыть убийство – и то, пожалуй, согласился бы.
Наскоро собравшись, я последовал за своими гостьями, которые передвигались стремительно и тихо, скользя над скрипучими половицами, словно призраки. На лестнице нам повстречались жильцы из комнаты по соседству, но я смолчал, и они прошли мимо, даже не покосившись в нашу сторону. Если бы у меня было время удивиться этому – я бы непременно удивился, ведь уродство и богатство старух не могли не привлечь внимание. Но пришлось сосредоточиться над тем, чтобы не сбиться с шагу и не потерять своих проводниц из виду, так что очередная странная деталь происходящего тут же вылетела у меня из головы.
На улице нас встретил сильнейший снегопад, из-за которого я вскоре перестал различать, куда мы идем. Раньше мне казалось, что я изучил все окрестные улицы в совершенстве, и не заблужусь тут даже в полной темноте. Но метель сбила меня с толку. Я различал только мутные красноватые огни фонарей в снежной круговерти, и следил за шлейфом черного плаща, мелькавшим впереди – он вскоре стал напоминать мне хвост огромной черной рептилии, извивающийся в снегу.
-На какой улице находится ваш дом? – крикнул я, чувствуя, что ноги заледенели и силы на исходе. – Долго ли еще идти?
-Еще немного! – был ответ. – Три полных оборота, два кувырка, один притоп – и мы на месте!
Не успел я сердито спросить, что означает вся эта белиберда и почему бы просто не назвать улицу, как это обычно делают люди в ответ на вежливый вопрос уставшего спутника, как поскользнулся и покатился вниз кубарем. «Вот и щедрая плата за услугу! – мелькнула мысль. – Поутру соседи только и будут обсуждать, что доктор Пенуик зачем-то пошел бродить ночью в непогоду и сломал шею!».
-Два кувырка, два кувырка! – закричали тут старухи, поднимая меня из сугроба. – А теперь притоп!
И я, отплевываясь от снега, чтобы высказать все, что думаю об их неподобающем веселье, был приподнят за руки пожилыми дамами в воздух, как пушинка, а затем с размаху поставлен на ноги – так взрослые иной раз играют с маленькими детьми.
-Об этом уговора не было! – вскричал я, кипя от возмущения, но не был услышан. Старухи, отвернувшись от меня и превратившись в подобие ряда каменных надгробий, безмолвно указывали когтистыми пальцами в сторону темной громады дома-дворца, проступающего сквозь летящий наискось снег. Напрасно я силился припомнить, видел ли в городе что-то похожее раньше – вьюга и тьма надежно скрывали все вокруг.
Вновь воспрянув духом – даже при скудном освещении фонарей дом выглядел необычайно богатым, - я проглотил сердитые слова, вертевшиеся на языке, и торопливо взбежал по заснеженным широким ступеням, стараясь не оглядываться на зловещие силуэты моих спутниц, отчего-то не пожелавших открыть мне дверь или хотя бы сопроводить до входа.
-Что ж, постучусь сам! – сказал я с преувеличенной бодростью, про себя с беспокойством подумав: «Что если сумасшедшие старухи меня обманули и привели к случайному дому, где меня никто не ждет? Ни одно окно не светится, внутри тишина…». Затем мне подумалось, что весь сегодняшний вечер мог оказаться болезненным бредовым видением, которое пришло ко мне, когда я впал беспамятство от голода, холода и огорчений – и окончательно смутился.
Но стоило мне неуверенно постучать молоточком, как внутри отозвались приглушенные голоса, шуршание, скрип – и дверь распахнулась. Голова у меня пошла кругом: внутри дома меня ожидали четыре старухи, такие же безобразные, как и те три, что привели меня сюда. Еще недавно я не мог поверить в существование трех настолько ужасных существ, а теперь к ним добавилось еще четверо! Я растерянно оглянулся, заподозрив, что у меня под носом провернули какой-то фокус, и первые старухи тайным образом незаметно переместились в дом. Однако троица обнаружилась прямо у меня за спиной, безмолвная и неподвижная. От неожиданности я вскрикнул, подавшись назад – и почувствовал, что несколько пар костлявых рук крепко обхватили меня, как стальные обручи, а затем втащили в дом с нечеловеческой силой. Возможно, тут бы я бы закричал еще громче, но грудь и ребра были стиснуты столь безжалостно, что мне не удавалось даже вдохнуть воздух.
-Тише, тише, - прошелестел хор теперь уж из семи загробных голосов. – Мы вас ожидали, доктор. Мы не причиним вам вреда.
-Отпустите! – просипел я, тщетно извиваясь в их железных объятиях и стараясь не думать, как близки к моей шее многочисленные кривые острые клыки.
-Непременно отпустим, если вы пообещаете выполнять ровно то, о чем мы попросим – и ничего сверх того, - шепот был одновременно шелестящим и пронзительным, буравящим мой несчастный мозг.
-Я всегда выполняю только то, за что мне заплатили, - ответил я, собрав воедино все оставшиеся при мне крохи собственного достоинства. – С чего бы мне перерабатывать бесплатно?!
Мой ответ понравился хозяйкам дома: они зашипели, забулькали, затрещали – и я понял, что они смеются.
-Отлично, именно такой доктор нам нужен! Сейчас вы подниметесь наверх, в спальню, - объятия разжались, и я с трудом устоял на ногах. – Там вы увидите женщину – она недавно произвела на свет дитя и очень слаба.
-Ох, вот оно что! – с облегчением воскликнул я. – Отчего же вы мне сразу не сказали? Я уж вообразил себе невесть что! Если это роды, о которых никому не стоит знать, то я буду нем, как могила, можете не сомневаться!
-Верно, об этом никому не стоит знать, - согласились хозяйки дома. – Идем, идем…
И я, окруженный семью долговязыми горбатыми старухами, поднялся по лестнице, про себя решив, что благородная семья решила сохранить в тайне грехопадение дочери или племянницы – я слыхал о таких случаях. Странным, если разобраться, было только то, что у девицы имелось целых семь необычайно непривлекательных старших родственниц, в совершенстве научившихся говорить хором – но чего на свете не бывает.
Объяснив таким образом для себя все загадки сегодняшнего вечера, я, уже безо всяких колебаний, вошел в спальню. По тому, как слабо и прерывисто дышала женщина, лежавшая в постели, по явному запаху крови, витавшему в воздухе, сразу было понятно, что она очень плоха. Я принялся раскрывать свой рабочий чемоданчик – удивительно, что мне удалось не потерять его, несмотря на все эти беспокойные приключения! – но старухи зашипели, дружно взмахнув руками.
-Не стоит, доктор, - услышал я. – Оставьте ваши инструменты. Не истязайте ее тело лишний раз. Она все равно не доживет до утра.
Я, несколько растерявшись, сделал шаг к колыбели, где, по всей видимости, лежал младенец, но старухи решительно преградили мне путь.
-Вам нельзя смотреть на дитя, - объявили они.
-Позвольте, - сказал я, не скрывая, что начинаю раздражаться. – Но зачем же меня пригласили, если мне не нужно спасать мать и нельзя приближаться к младенцу?!
-Такова ее воля… Ее воля… - зашелестели голоса.
