– что за чары собираются применить ведьмы? Насколько они опасны? Не причинит ли вред волшебство той, что давно уж истлела в земле? Да и возможно ли навредить тому, что давно мертво? «Что, если я… разгневаю ее? – чувство вины, стыда за предстоящее черное колдовство было в ней сильнее страха. – Должно быть, она так настрадалась… При жизни, если верить Пенуику, чары были ей не по нраву. И что теперь? Ведьмы не оставляют ее в покое даже после смерти! А я, ее дочь, пособничаю в этом злодеянии – ведь призывать мертвых преступно, запретно…». Мысли путались, смущали ум и тревожили сердце, оставляя дурной липкий осадок – произнести хоть что-то из этого вслух казалось непосильной задачей. А Тройоль с Гуссильдой, как это было у них заведено, мчались по улицам города, едва касаясь мостовой башмаками. Где уж тут вести беседы – ветер, бьющий в лицо, затолкает обратно в глотку любой звук!..
Кладбищ в Старом Городе имелось несколько, но ведьмы без колебаний выбрали то, что располагалось неподалеку от развалин дома, где некогда жил доктор Пенуик – среди бедных кварталов и трущоб.
-С чего бы ему переплачивать за место среди мертвых богатеев? Кладбище для бедняков обходится куда дешевле и вопросов тут задают меньше, - сказала Тройоль, словно почуяв сомнения Эммелин.
-Тут мошенник прав: разницы и вправду нет, - хмыкнула Гуссильда. – Не криви лицо, дитя. Твоя мать получила то, о чем просила – и это были вовсе не посмертные почести.
И Эммелин, которой хотелось выкрикнуть: «Но все же она заслуживала большего!» - смолчала, стиснув зубы. Всю свою недолгую жизнь она испытывала жгучую обиду на ничтожность собственной судьбы: сирота, принятая в чужой дом из милости, получающая кусок хлеба из жалости!.. О, как Эмме хотелось узнать, что хотя бы судьба ее матери не была столь же убога! И что же в итоге – она всеми забыта, похоронена под чужим никчемным именем на кладбище для нищих, заросшем сорной травой, бузиной и диким терном. Тропинки среди могил были узки и беспорядочны, надгробия покосились и ушли в землю – бедняк не чтит память своего бесславного рода, на то у него нет ни сил, ни времени… И побледневшие губы Эмме горько кривились от мысли, что сама она ничем не лучше – безымянная, проклятая, вынужденно вверившая себя воле недругов и просящая у них советов...
Тетушки-ведьмы, которых не одолевали схожие горькие раздумья, деловито перекликались, осматривая надписи на надгробиях:
-Что у тебя? Кто там лежит?
-Том-Наперсточник и его жена, Пучеглазая Полли. А кто там, за упавшим деревом?
-Хромой Джим со своими тремя детишками, да старуха-повитуха Мойра Пек!
-Дальше, дальше! Ищи в тех кустах, а я загляну под старое дерево!..
Эмме, ожидавшая, что тетушки сразу же отыщут нужную могилу с помощью колдовства, была несколько обескуражена: поиск оказался делом куда более долгим и досадным, чем ей представлялось. Но ведьмы то ли берегли силы для чего-то иного, то ли не знали подходящего случаю заклинания (во что верилось с трудом), то ли не желали колдовать на людском кладбище согласно некому тайному закону. Сударыня Коготок давно уж дремала, взобравшись на толстую ветвь старого раскидистого дерева – охота на мертвых ей была ничуть не интересна.
К счастью после полудня на их пути повстречался подвыпивший красноносый могильщик, возвращавшийся из дальнего угла, где ему выпало копать очередную яму.
-Приветствую вас, почтенные дамы, - любезно сказал он, приподняв потрепанную шляпу. – Никак не ожидал увидеть…
-И тебе славного дня, добрый человек, - охотно отозвалась Тройоль, запыхавшаяся, порозовевшая и облепленная прошлогодними репьями, как и Гуссильда. – Не подскажешь ли, где могила…
-…Могила Молли Пенуик, - подхватил могильщик, лукаво подмигнув. – Той, что сестрица здешнего доктора, пропавшего с концами уж лет пятнадцать как… Знаю, а как же! Идите за мной, тут рукой подать…
-Откуда вы знаете, что мы ищем Молли Пенуик? – вырвалось у Эмме.
-Так разве не ваши ближайшие родственницы каждый год навещают ее? – могильщик, отхлебывая на ходу из бутылки, развязно махнул рукой в сторону тетушек-ведьм. – Такие же с лица, уж мне ли не знать, насмотрелся… Разве что чуток повыше. И приходят обычно по одной, зимой, в канун самой долгой ночи… Весьма щедро платят, - тут он со значением покосился на ведьм. - Оттого я и говорю – не ждал весной, средь бела дня, никак не ждал… - и он, отвернувшись, прибавил шагу, что-то весело насвистывая в предвкушении награды.
Гуссильда, поравнявшись с Эмме, произнесла вполголоса:
-Видишь, дитя? Она вовсе не забыта. Имя и место – пустяки. Истинное значение сокрыто вовсе не в них. Ковен Изгнанниц приходит почтить память твоей матери – каждый годы в день ее смерти. А сегодня к ней придешь ты – пусть даже она этого и не желала. Что может быть ценнее? Кто может быть важнее? Помни об этом и не позволяй детским обидам ослеплять тебя.
Едва ли не впервые строгая ведьма обратилась к Эммелин с речью, в которой угадывались утешение и поддержка. Сжатые губы девушки дрогнули, глаза заблестели и смуглое лицо, все это время походившее на скорбную серую маску, ожило, окрасилось нежным румянцем. Она запнулась, сбилась с шага, желая что-то сказать, но внимание тетушек-ведьм уже было сосредоточено не на ней, а на том, что показалось впереди; туда указывал красноносый могильщик, прихлебывая из бутылки.
Там в слепящих лучах солнца звонко пели птицы и жужжали пчелы, зеленела шелковая молодая трава, распускались примулы и фиалки - запустение нищенского кладбища, казалось, было не властно над этим уголком, полным жизни и весны.
С внезапным почтением ведьмы замерли на месте, а затем Тройоль бережно взяла Эмме под руку и подтолкнула вперед, к пышно цветущим зарослям терна и дикой вишни.
-Смотри, дитя! Смотри! Мы пришли. В этой земле лежат кости твоей матери!..
Можете себе представить, что за праздник устроили в честь ее рождения! В гости к маленькой принцессе позвали всех фей, каких удалось найти в стране. Дело в том, что у фей в те времена был прекрасный обычай: наделять своих крестниц различными чудесными дарами. А так как фей оказалось семь, то принцесса должна была получить от них в приданое не меньше семи достоинств или добродетелей.
«Спящая красавица», Ш. Перро
Бесчисленное количество раз Эмме представляла этот миг – сколько себя помнила. Госберты не считали полезным питать тщетные надежды, оттого никогда не скрывали, что ее родители мертвы, и не пытались делать это знание менее ясным и горьким. Маленькие сироты часто воображают, будто в прошлом скрыта какая-то ошибка, из-за которой их забыли или потеряли – и однажды она будет исправлена. Но Эммелин рано свыклась с мыслью о своем сиротстве. Думая о своей покойной матери, она позволяла себе лишь одну скорбную и смиренную мечту – побывать у могилы той, что подарила ей жизнь.
Но сейчас, стоя у самого надгробного камня, видя высеченные буквы имени, она чувствовала, как гонит прочь ее это место, обманчиво мирное и цветущее. Ничто здесь не желало дать ей утешения – как будто заранее гневаясь на ту, что пришла нарушить покой мертвой матери. «Но я не уйду и не раскаюсь!» - с внезапным ожесточением подумала Эмме, невольно прижав руку к груди, где зарождалась острая, как шипы терна, тоска.
-Что я должна сделать? – спросила она вполголоса у тетушки Тройоль, пытаясь за деловитостью и сосредоточенностью скрыть боль, подтачивающую сердце. – Как сотворить нужное колдовство? Я ведь ничего об этом не знаю…
-О, нет ничего проще! – прошептала в ответ ведьма, покосившись на куму Гуссильду, занятую расчетом с донельзя довольным могильщиком. – Даже люди об этом кое-что знают, оттого и не ходят на кладбища после захода солнца, не поминают здесь своих мертвых в сумерках… Ты должна оставаться здесь до самого заката, а когда погаснет последний луч – преломи хлеб, поделись с матерью. Затем отхлебни из бутылки вина, а остаток плесни на могилу. Мертвые считают это приглашением – и если им не лежится спокойно в земле, идут вслед за тем, кто позвал их. Мы будем ждать ее там, за оградой…
-Почему не здесь?
-Мертвецы слишком сильны внутри ограды, - коротко ответила Тройоль, помрачнев. – Не захочет по доброй воле вернуться в могилу или решит забрать тебя с собой – нам с ней тут не справиться. Прочие покойники, к тому же, растревожатся от наших разговоров, потом не унять. Колдовать внутри кладбищенской ограды следует с осторожностью, мертвые не любят этого. Не всем, как королевской охоте, в радость нарушать их покой…
Эмме, вспомнив, как зимой охотники, пролетая над городом, спускались на кладбище, невольно вздрогнула: так вот отчего придворным Холма нравилось топтать копытами своих коней могильные насыпи! Пугать живых, изводить мертвых – жестокая забава.
Тройоль тем временем подала ей сверток с хлебом и вином, бормоча: «Дело к вечеру, ждать осталось недолго!» - и, отвечая на нетерпеливые призывы Гуссильды, попятилась от могилы.
-Кто-то из нас встретит тебя у ограды, - сказала она на прощание. – А пока мы с кумой найдем подходящее местечко неподалеку, соберем хворост для костра – ночь будет холодной!..
Могильщик, получив свою награду, давно уж скрылся из виду, и Эмме осталась одна у крошечной цветущей поляны, уже окрасившейся золотом в лучах заходящего солнца. Подчиняясь неясному порыву души, она медленно опустилась на колени среди первоцветов и замерла, склонив голову.
-Я знаю, знаю, что ты не пожелала бы нашей встречи, - прошептала она. – Но я здесь, и я твоя дочь. Мне нужна правда не для пустой тщеславной забавы. Я не бесстрашна, но умею преодолевать страх. Что бы ты ни открыла мне - не отступлю и не сломаюсь, обещаю.
Терпкие, горько-сладкие ароматы кладбищенских цветов кружили голову, трава была так свежа и мягка, жужжали пчелы – и девушке померещилось, что это опушка весеннего леса, живого и радостного, не стесненного каменными городскими стенами. «О, как же я соскучилась по дому! – подумалось ей. – В городе мне не место, хоть я появилась здесь на свет. Но это не место моей силы, а всего лишь оковы, тюрьма. Останься я здесь – и заклятие Ковена не пало бы, я всю жизнь прожила бы Эмме-человеком, не зная полета в ночном небе, дыхания зимней бури, предчувствия колдовства, от которого захватывает дух… Людской мир дал мне многое, чего не знают в Холме и в Лесу, но мой путь – иной».
И, очнувшись от раздумий, она проводила взглядом алые отблески последнего солнечного луча. Печальное запустение кладбища – кривые стволы усыхающих деревьев, прошлогодние сорняки, намертво сцепившиеся мшистые ветви кустов, - все это таяло и растворялось в наступающих сумерках.
-Пора! – сказала Эмме самой себе и через силу откусила подсохший хлеб, царапавший горло, как репей.
-А теперь – вино! – с трудом сделав глоток, она вылила остаток на землю, рядом с надкушенным ломтем хлеба.
Отчего-то простое это колдовство теперь казалось ей страшнее всего, что ей приходилось делать ранее: хлеб был колюч, вино – горько и пахло плесенью. Привкус покойницкой еды сохранялся во рту все то время, что Эмме брела наугад к выходу, где ее ждала Тройоль. Ведьма, не дожидаясь просьбы, подала ей флягу с водой.
-Поминальная еда бывает горче полыни, если мертвецу она неугодна, - с пониманием сказала она, глядя, как Эмме жадно пьет, кашляя и отплевываясь.
-Ноги… ноги не слушаются меня, - с трудом сказала Эммелин, с вялым удивлением ощущая, как разом ослабели мышцы.
-Колдовство простое, но тяжкое… и дурное, - со вздохом признала ведьма. – Оно дорого нам всем обойдется. Пойдем к костру, дитя. Ты должна согреться и прийти в себя, прежде чем начать полуночную беседу… Но не надейся, что она подарит тебе покой – это яд, который тебе придется долго носить под языком…
Вдали светилась искорка – костер, разведенный ведьмами в укромном уголке. Куда бы воля случая не привела кумушек-ведьм, славный пустырь или заброшенные развалины всегда были к их услугам. Слабость Эммелин была так велика, что она уснула на голой земле сразу же, стоило ей только очутиться у огня. Голоса ведьм, напевающих старые тоскливые песни, время от времени приводили ее в чувство, хотя она не была уверена, не продолжение ли это изматывающих дурных сновидений.
Однажды ей показалось, что среди ветвей трижды прокричала ночная птица, а ведьмы, словно услыхав какие-то новости, заговорили о Холме – что здоровье короля окрепло, а королева, напротив, истощена болезнью и не покидает свои покои, все праздники нынче проходят без нее. «А Иво? Что вы слышали об Иво?!» - хотела закричать Эмме, но не могла издать ни звука, как будто рот ей залили густым горьким медом… или смолой. Застонав, захрипев от удушья, она заметалась и проснулась, резко приподнявшись. Птица молчала, а ведьмы, сидевшие с другой стороны костра, молча раскуривали трубки. Заметив, что девушка проснулась и тяжело дышит, они ласково заговорили с ней, советуя еще немного отдохнуть, а затем снова сосредоточились на том, чтобы пускать кольца дыма в ночную тьму. «Это все-таки был сон», - подумала Эмме, опускаясь на землю.
-Скоро полночь, - сказала Тройоль. – Если она придет, то в полуночный час или чуть позже. Подождем еще немного, и если ничего не случится… Что ж, наше время в Старом Городе истекает, ждать до утра мы не можем.
-Король вновь пошлет за нами охотников, да и Ковен Изгнанниц вскоре прознает, что мы ходим теми же тропами, что и они, - согласилась Гуссильда, сокрушенно качая головой. – Ах, какая досада, что у нас нет еще одной ночи в запасе…
-Слышишь? – перебила ее Тройоль, от волнения выпустив трубку из рук. – Земля дрогнула! Ногти скребут по прогнившим доскам!
Гуссильда шумно втянула воздух, принюхиваясь.
-Воздух полон тлена! – воскликнула она сипло. – Мертвая идет! Мертвая идет!..
От этих слов, наполненных темным торжеством, Эмме замутило. Едва приподнявшись, она снова припала к земле. Но тетушки уже были рядом, тормошили ее, приподнимали и пребольно щипали, приводя в чувство.
-Не засыпай! – шипели они. – Не теряй ясность ума! Она не будет говорить ни с кем, кроме тебя!
-Я постараюсь, - едва слышно ответила Эмме, но перед глазами у нее вновь все потемнело, а голоса ведьм стали далекими и едва различимыми.
-Не спи! Не спи, дитя!
-Я… не сплю, - пыталась ответить Эммелин, но рот снова был заполнен горячей смолой, а огонь костра мерк и исчезал во тьме, стоило ей только моргнуть. «Нет! Я должна говорить! Должна смотреть!» - яростно кричала она на саму себя, и вновь на мгновение видела пылающие угли, за которыми чернела ночь.
-Смотри, дитя! – шепот ведьм был громче крика. – Открой глаза!
Эмме, тонущая во тьме, рванулась вперед, цепляясь руками за пустоту, и лицо ей ожег жар углей, в которые она непременно бы ткнулась головой – если бы ведьмы не удерживали ее под руки. Красный сполох на мгновение ослепил ее, а когда она снова смогла различить, где проходит граница света и тьмы, то задохнулась от вскрика: с другой стороны костра, где недавно раскуривали трубки ведьмы, теперь белели лохмотья савана. Спутанные косы, спадавшие до земли, тянулись в ночную темноту и казались бесконечными цепями, которыми мертвая была прикована к своей могиле.
Кладбищ в Старом Городе имелось несколько, но ведьмы без колебаний выбрали то, что располагалось неподалеку от развалин дома, где некогда жил доктор Пенуик – среди бедных кварталов и трущоб.
-С чего бы ему переплачивать за место среди мертвых богатеев? Кладбище для бедняков обходится куда дешевле и вопросов тут задают меньше, - сказала Тройоль, словно почуяв сомнения Эммелин.
-Тут мошенник прав: разницы и вправду нет, - хмыкнула Гуссильда. – Не криви лицо, дитя. Твоя мать получила то, о чем просила – и это были вовсе не посмертные почести.
И Эммелин, которой хотелось выкрикнуть: «Но все же она заслуживала большего!» - смолчала, стиснув зубы. Всю свою недолгую жизнь она испытывала жгучую обиду на ничтожность собственной судьбы: сирота, принятая в чужой дом из милости, получающая кусок хлеба из жалости!.. О, как Эмме хотелось узнать, что хотя бы судьба ее матери не была столь же убога! И что же в итоге – она всеми забыта, похоронена под чужим никчемным именем на кладбище для нищих, заросшем сорной травой, бузиной и диким терном. Тропинки среди могил были узки и беспорядочны, надгробия покосились и ушли в землю – бедняк не чтит память своего бесславного рода, на то у него нет ни сил, ни времени… И побледневшие губы Эмме горько кривились от мысли, что сама она ничем не лучше – безымянная, проклятая, вынужденно вверившая себя воле недругов и просящая у них советов...
Тетушки-ведьмы, которых не одолевали схожие горькие раздумья, деловито перекликались, осматривая надписи на надгробиях:
-Что у тебя? Кто там лежит?
-Том-Наперсточник и его жена, Пучеглазая Полли. А кто там, за упавшим деревом?
-Хромой Джим со своими тремя детишками, да старуха-повитуха Мойра Пек!
-Дальше, дальше! Ищи в тех кустах, а я загляну под старое дерево!..
Эмме, ожидавшая, что тетушки сразу же отыщут нужную могилу с помощью колдовства, была несколько обескуражена: поиск оказался делом куда более долгим и досадным, чем ей представлялось. Но ведьмы то ли берегли силы для чего-то иного, то ли не знали подходящего случаю заклинания (во что верилось с трудом), то ли не желали колдовать на людском кладбище согласно некому тайному закону. Сударыня Коготок давно уж дремала, взобравшись на толстую ветвь старого раскидистого дерева – охота на мертвых ей была ничуть не интересна.
К счастью после полудня на их пути повстречался подвыпивший красноносый могильщик, возвращавшийся из дальнего угла, где ему выпало копать очередную яму.
-Приветствую вас, почтенные дамы, - любезно сказал он, приподняв потрепанную шляпу. – Никак не ожидал увидеть…
-И тебе славного дня, добрый человек, - охотно отозвалась Тройоль, запыхавшаяся, порозовевшая и облепленная прошлогодними репьями, как и Гуссильда. – Не подскажешь ли, где могила…
-…Могила Молли Пенуик, - подхватил могильщик, лукаво подмигнув. – Той, что сестрица здешнего доктора, пропавшего с концами уж лет пятнадцать как… Знаю, а как же! Идите за мной, тут рукой подать…
-Откуда вы знаете, что мы ищем Молли Пенуик? – вырвалось у Эмме.
-Так разве не ваши ближайшие родственницы каждый год навещают ее? – могильщик, отхлебывая на ходу из бутылки, развязно махнул рукой в сторону тетушек-ведьм. – Такие же с лица, уж мне ли не знать, насмотрелся… Разве что чуток повыше. И приходят обычно по одной, зимой, в канун самой долгой ночи… Весьма щедро платят, - тут он со значением покосился на ведьм. - Оттого я и говорю – не ждал весной, средь бела дня, никак не ждал… - и он, отвернувшись, прибавил шагу, что-то весело насвистывая в предвкушении награды.
Гуссильда, поравнявшись с Эмме, произнесла вполголоса:
-Видишь, дитя? Она вовсе не забыта. Имя и место – пустяки. Истинное значение сокрыто вовсе не в них. Ковен Изгнанниц приходит почтить память твоей матери – каждый годы в день ее смерти. А сегодня к ней придешь ты – пусть даже она этого и не желала. Что может быть ценнее? Кто может быть важнее? Помни об этом и не позволяй детским обидам ослеплять тебя.
Едва ли не впервые строгая ведьма обратилась к Эммелин с речью, в которой угадывались утешение и поддержка. Сжатые губы девушки дрогнули, глаза заблестели и смуглое лицо, все это время походившее на скорбную серую маску, ожило, окрасилось нежным румянцем. Она запнулась, сбилась с шага, желая что-то сказать, но внимание тетушек-ведьм уже было сосредоточено не на ней, а на том, что показалось впереди; туда указывал красноносый могильщик, прихлебывая из бутылки.
Там в слепящих лучах солнца звонко пели птицы и жужжали пчелы, зеленела шелковая молодая трава, распускались примулы и фиалки - запустение нищенского кладбища, казалось, было не властно над этим уголком, полным жизни и весны.
С внезапным почтением ведьмы замерли на месте, а затем Тройоль бережно взяла Эмме под руку и подтолкнула вперед, к пышно цветущим зарослям терна и дикой вишни.
-Смотри, дитя! Смотри! Мы пришли. В этой земле лежат кости твоей матери!..
Глава 64
Можете себе представить, что за праздник устроили в честь ее рождения! В гости к маленькой принцессе позвали всех фей, каких удалось найти в стране. Дело в том, что у фей в те времена был прекрасный обычай: наделять своих крестниц различными чудесными дарами. А так как фей оказалось семь, то принцесса должна была получить от них в приданое не меньше семи достоинств или добродетелей.
«Спящая красавица», Ш. Перро
Бесчисленное количество раз Эмме представляла этот миг – сколько себя помнила. Госберты не считали полезным питать тщетные надежды, оттого никогда не скрывали, что ее родители мертвы, и не пытались делать это знание менее ясным и горьким. Маленькие сироты часто воображают, будто в прошлом скрыта какая-то ошибка, из-за которой их забыли или потеряли – и однажды она будет исправлена. Но Эммелин рано свыклась с мыслью о своем сиротстве. Думая о своей покойной матери, она позволяла себе лишь одну скорбную и смиренную мечту – побывать у могилы той, что подарила ей жизнь.
Но сейчас, стоя у самого надгробного камня, видя высеченные буквы имени, она чувствовала, как гонит прочь ее это место, обманчиво мирное и цветущее. Ничто здесь не желало дать ей утешения – как будто заранее гневаясь на ту, что пришла нарушить покой мертвой матери. «Но я не уйду и не раскаюсь!» - с внезапным ожесточением подумала Эмме, невольно прижав руку к груди, где зарождалась острая, как шипы терна, тоска.
-Что я должна сделать? – спросила она вполголоса у тетушки Тройоль, пытаясь за деловитостью и сосредоточенностью скрыть боль, подтачивающую сердце. – Как сотворить нужное колдовство? Я ведь ничего об этом не знаю…
-О, нет ничего проще! – прошептала в ответ ведьма, покосившись на куму Гуссильду, занятую расчетом с донельзя довольным могильщиком. – Даже люди об этом кое-что знают, оттого и не ходят на кладбища после захода солнца, не поминают здесь своих мертвых в сумерках… Ты должна оставаться здесь до самого заката, а когда погаснет последний луч – преломи хлеб, поделись с матерью. Затем отхлебни из бутылки вина, а остаток плесни на могилу. Мертвые считают это приглашением – и если им не лежится спокойно в земле, идут вслед за тем, кто позвал их. Мы будем ждать ее там, за оградой…
-Почему не здесь?
-Мертвецы слишком сильны внутри ограды, - коротко ответила Тройоль, помрачнев. – Не захочет по доброй воле вернуться в могилу или решит забрать тебя с собой – нам с ней тут не справиться. Прочие покойники, к тому же, растревожатся от наших разговоров, потом не унять. Колдовать внутри кладбищенской ограды следует с осторожностью, мертвые не любят этого. Не всем, как королевской охоте, в радость нарушать их покой…
Эмме, вспомнив, как зимой охотники, пролетая над городом, спускались на кладбище, невольно вздрогнула: так вот отчего придворным Холма нравилось топтать копытами своих коней могильные насыпи! Пугать живых, изводить мертвых – жестокая забава.
Тройоль тем временем подала ей сверток с хлебом и вином, бормоча: «Дело к вечеру, ждать осталось недолго!» - и, отвечая на нетерпеливые призывы Гуссильды, попятилась от могилы.
-Кто-то из нас встретит тебя у ограды, - сказала она на прощание. – А пока мы с кумой найдем подходящее местечко неподалеку, соберем хворост для костра – ночь будет холодной!..
Могильщик, получив свою награду, давно уж скрылся из виду, и Эмме осталась одна у крошечной цветущей поляны, уже окрасившейся золотом в лучах заходящего солнца. Подчиняясь неясному порыву души, она медленно опустилась на колени среди первоцветов и замерла, склонив голову.
-Я знаю, знаю, что ты не пожелала бы нашей встречи, - прошептала она. – Но я здесь, и я твоя дочь. Мне нужна правда не для пустой тщеславной забавы. Я не бесстрашна, но умею преодолевать страх. Что бы ты ни открыла мне - не отступлю и не сломаюсь, обещаю.
Терпкие, горько-сладкие ароматы кладбищенских цветов кружили голову, трава была так свежа и мягка, жужжали пчелы – и девушке померещилось, что это опушка весеннего леса, живого и радостного, не стесненного каменными городскими стенами. «О, как же я соскучилась по дому! – подумалось ей. – В городе мне не место, хоть я появилась здесь на свет. Но это не место моей силы, а всего лишь оковы, тюрьма. Останься я здесь – и заклятие Ковена не пало бы, я всю жизнь прожила бы Эмме-человеком, не зная полета в ночном небе, дыхания зимней бури, предчувствия колдовства, от которого захватывает дух… Людской мир дал мне многое, чего не знают в Холме и в Лесу, но мой путь – иной».
И, очнувшись от раздумий, она проводила взглядом алые отблески последнего солнечного луча. Печальное запустение кладбища – кривые стволы усыхающих деревьев, прошлогодние сорняки, намертво сцепившиеся мшистые ветви кустов, - все это таяло и растворялось в наступающих сумерках.
-Пора! – сказала Эмме самой себе и через силу откусила подсохший хлеб, царапавший горло, как репей.
-А теперь – вино! – с трудом сделав глоток, она вылила остаток на землю, рядом с надкушенным ломтем хлеба.
Отчего-то простое это колдовство теперь казалось ей страшнее всего, что ей приходилось делать ранее: хлеб был колюч, вино – горько и пахло плесенью. Привкус покойницкой еды сохранялся во рту все то время, что Эмме брела наугад к выходу, где ее ждала Тройоль. Ведьма, не дожидаясь просьбы, подала ей флягу с водой.
-Поминальная еда бывает горче полыни, если мертвецу она неугодна, - с пониманием сказала она, глядя, как Эмме жадно пьет, кашляя и отплевываясь.
-Ноги… ноги не слушаются меня, - с трудом сказала Эммелин, с вялым удивлением ощущая, как разом ослабели мышцы.
-Колдовство простое, но тяжкое… и дурное, - со вздохом признала ведьма. – Оно дорого нам всем обойдется. Пойдем к костру, дитя. Ты должна согреться и прийти в себя, прежде чем начать полуночную беседу… Но не надейся, что она подарит тебе покой – это яд, который тебе придется долго носить под языком…
Вдали светилась искорка – костер, разведенный ведьмами в укромном уголке. Куда бы воля случая не привела кумушек-ведьм, славный пустырь или заброшенные развалины всегда были к их услугам. Слабость Эммелин была так велика, что она уснула на голой земле сразу же, стоило ей только очутиться у огня. Голоса ведьм, напевающих старые тоскливые песни, время от времени приводили ее в чувство, хотя она не была уверена, не продолжение ли это изматывающих дурных сновидений.
Однажды ей показалось, что среди ветвей трижды прокричала ночная птица, а ведьмы, словно услыхав какие-то новости, заговорили о Холме – что здоровье короля окрепло, а королева, напротив, истощена болезнью и не покидает свои покои, все праздники нынче проходят без нее. «А Иво? Что вы слышали об Иво?!» - хотела закричать Эмме, но не могла издать ни звука, как будто рот ей залили густым горьким медом… или смолой. Застонав, захрипев от удушья, она заметалась и проснулась, резко приподнявшись. Птица молчала, а ведьмы, сидевшие с другой стороны костра, молча раскуривали трубки. Заметив, что девушка проснулась и тяжело дышит, они ласково заговорили с ней, советуя еще немного отдохнуть, а затем снова сосредоточились на том, чтобы пускать кольца дыма в ночную тьму. «Это все-таки был сон», - подумала Эмме, опускаясь на землю.
-Скоро полночь, - сказала Тройоль. – Если она придет, то в полуночный час или чуть позже. Подождем еще немного, и если ничего не случится… Что ж, наше время в Старом Городе истекает, ждать до утра мы не можем.
-Король вновь пошлет за нами охотников, да и Ковен Изгнанниц вскоре прознает, что мы ходим теми же тропами, что и они, - согласилась Гуссильда, сокрушенно качая головой. – Ах, какая досада, что у нас нет еще одной ночи в запасе…
-Слышишь? – перебила ее Тройоль, от волнения выпустив трубку из рук. – Земля дрогнула! Ногти скребут по прогнившим доскам!
Гуссильда шумно втянула воздух, принюхиваясь.
-Воздух полон тлена! – воскликнула она сипло. – Мертвая идет! Мертвая идет!..
От этих слов, наполненных темным торжеством, Эмме замутило. Едва приподнявшись, она снова припала к земле. Но тетушки уже были рядом, тормошили ее, приподнимали и пребольно щипали, приводя в чувство.
-Не засыпай! – шипели они. – Не теряй ясность ума! Она не будет говорить ни с кем, кроме тебя!
-Я постараюсь, - едва слышно ответила Эмме, но перед глазами у нее вновь все потемнело, а голоса ведьм стали далекими и едва различимыми.
-Не спи! Не спи, дитя!
-Я… не сплю, - пыталась ответить Эммелин, но рот снова был заполнен горячей смолой, а огонь костра мерк и исчезал во тьме, стоило ей только моргнуть. «Нет! Я должна говорить! Должна смотреть!» - яростно кричала она на саму себя, и вновь на мгновение видела пылающие угли, за которыми чернела ночь.
-Смотри, дитя! – шепот ведьм был громче крика. – Открой глаза!
Эмме, тонущая во тьме, рванулась вперед, цепляясь руками за пустоту, и лицо ей ожег жар углей, в которые она непременно бы ткнулась головой – если бы ведьмы не удерживали ее под руки. Красный сполох на мгновение ослепил ее, а когда она снова смогла различить, где проходит граница света и тьмы, то задохнулась от вскрика: с другой стороны костра, где недавно раскуривали трубки ведьмы, теперь белели лохмотья савана. Спутанные косы, спадавшие до земли, тянулись в ночную темноту и казались бесконечными цепями, которыми мертвая была прикована к своей могиле.
