Ушел во власть духа, растворился в нем, превратившись в лишенную воли марионетку. И Антаргин винил себя за это. За возникновение самой подобной возможности, за то, что недооценил Окаэнтара, не разгадал его планов, не смог предотвратить.
С тех пор как силы стали возвращаться к нему, мужчина часто задавался подобным вопросом – как так вышло, что Окаэнтар отвернулся от своего народа, преданным защитником которого являлся когда-то? Почему сам он упустил брожение пагубных мыслей в его голове? Как не почувствовал? И ответа не находил. Все они в равной мере мучились от осознания, что силы Нерожденной убывают, что отведенные им дни подходят к концу, но никто более не рискнул отправиться в большой мир, зная, что ожидает там рожденных с духом. Никто, кроме Окаэнтара и тех, кого он сумел убедить.
Неспособность разобраться мучила, даже пугала. Как и поведение Нерожденной – с самого возвращения кариала она отказывалась принимать его. Молчала.
Когда сын перестал обращаться к духу, и связующая их нить ослабла, глаза Перворожденного обрели обычный вид, и энергия призыва, доселе концентрирующаяся вокруг него, постепенно стала иссякать. Мужчина очнулся ото сна наяву. Перед мысленным взором по-прежнему сын – дезориентированный и неуверенный в себе. Сомневающийся. Если бы он только мог дотянуться до него, поддержать, объяснить, но нет – это невозможно. Остается ждать и надеяться на лучшее. И копить силы для того, чтобы открыть и удерживать тропу, когда придет время. А оно не за горами, если опираться на знание принесенное рьястором. От этого и радостно, и тревожно.
Когда последний отблеск энергии призыва истаял, в комнату вошел калерат. Не готовый к вторжению Антаргин обдал его хмурым взглядом.
- Хватит под дверью сторожить! Ничего со мной не случится.
- Ты сам просил зайти. Забыл? - оставив требование без внимания.
Антаргин поморщился, отчасти раздосадованный собственной резкостью.
- Помню.
Поднялся.
- Хотел сказать, что ждать осталось недолго. Лутарг решил, что готов.
- А он готов?
- Сложно сказать, - заложив руки за спину.
- Ты выглядишь лучше.
- Чувствую себя тоже, хоть все вы и сомневаетесь. Мы оба прекрасно знали, что так будет!
Сальмир поднял соскользнувший с подлокотника плед. Вернул на место.
- Нет, не знали. Сейчас из вас двоих главный Лутарг, - явно не испытывая дискомфорта под недовольным взглядом друга. - И пока кариал не вернется к тебе, о полном восстановлении речи не идет.
- Зато речь идет о нашем освобождении! Тебе ли не знать, что за все в этой жизни нужно платить? – вспылил Антаргин, успевший настолько устать от постоянных нотаций Ираинты, что впору на стену лезть. – В любом случае, скоро все закончится, - гораздо более спокойно, даже с сожалением. Что-то часто он стал срываться на близких.
Некоторое время они изучали друг друга придирчивыми взглядами. Если Сальмир и собирался что-то добавить, то передумал, а Антаргин решил не копаться в этом. Примерно предположить, о чем думает калерат, он и так мог, а углубляться в эти мысли совсем не хотелось.
Его терпению пришел конец. Он выполнил все просьбы и обещания. Вместе с советниками встречал гостей, отстоял церемонию, не отходил от сестры, когда та объявляла о начале празднества, - на этом все. Стойко терпеть красноречиво заинтересованные взгляды вперемешку с попытками втянуть в светскую беседу он больше не намерен. Постепенно накапливающееся раздражение грозило перерасти в нечто большее, чему во многом способствовал интерес, проявляемый другими мужчинами к Литаурэль. Внутренний протест этому обстоятельству также мешал расслабиться.
- Лита, - позвал Лутарг, приблизившись к девушке, которая раз от разу кидала на него пристальные взгляды, но подходить - не подходила.
Она не противилась. Без возражений приняла предложенную руку, и стало проще. Спокойнее. Истаял подспудный страх, что все вернется к тому, с чего начиналось, и она непроизвольно выдаст свою сущность – начнет меняться у всех на глазах. Ведь они так и не разобрались в причине отсутствия изменений.
- Как ты? – когда выбрались из заполонившей внутренний двор толпы.
- Лучше, - по-прежнему чувствуя себя на взводе, признался Лутарг.
Всепоглощающее желание спустить рьястора с цепи пошло на убыль, и это не могло не радовать. Дух и так вел себя на удивление смирно. Держал слово?
Она довольно долго прислушивалась к чему-то – он даже знал к чему – и, наконец, кивнула.
- Хорошо, - после изменившись в лице и продолжив просительно. – Давай сбежим отсюда. Хочу еще раз увидеть море.
Лутарг внутренне поморщился, только сейчас задумавшись о том, кто она, и где провела всю жизнь. А он запер ее в стенах дворца, вытребовал обещание, что без него ни шагу за пределы, и она слушалась, что отчасти удивительно. Насколько помнил, Сальмир приписывал сестре изрядную долю безрассудства.
- Ладно. Сбежим, - оглянувшись и отыскав взглядом мать – та о чем-то беседовала с главой совета Ристаргом. – Только не в этом. Сперва переоденься, а я предупрежу, что мы уходим, - прекрасно понимая - если мать заметит их отсутствие, то кинется искать.
Лита наградила его настолько счастливой улыбкой, что стало не по себе. Собственный эгоизм, не проходящая нужда в ней, внутренний отказ отпустить – внезапно остро полоснули по нервам. Он не собирался врать самому себе. Точно знал, что не станет задавать ей подобного вопроса. Не станет и не захочет, потому что где-то глубоко внутри не представляет себя без нее рядом – без ее улыбки, без тепла руки, без того странного, тревожащего чувства, которое неизменно охватывает его в ее присутствии.
Названия ему Лутарг не знал. Да и второстепенно это. Жизнь научила - принимай или потеряешь. Он терять не собирался. Особенно сейчас, когда будущее чрезвычайно призрачно, и чего ждать от него – непонятно.
Проводив взглядом устремившуюся к себе Литаурэль, Лутарг вновь обернулся к матери, и удивился, увидев ее в непосредственной близости.
- Что-то случилось? Почему Лита ушла?
- Скоро вернется.
Он позволил ей приобнять себя. Ответил тем же.
- Как думаешь, Таирия расстроится, если мы исчезнем?
Ее моментально затопил страх.
- Исчезнете? Куда? Зачем? – вцепившись в его запястье.
Лутарг в успокаивающем жесте накрыл удерживающую его руку.
- Мы вернемся. Просто… Нам лучше уйти.
Мать с облегчением выдохнула. Улыбнулась.
- Тогда конечно. Только обещай мне…
- Обещаю, - наперед зная, что хочет сказать, и ей этого хватило. – Мы никуда не денемся до завтра. А еще нам нужно поговорить, когда все закончится.
Лураса кивнула, соглашаясь.
- Я ждала этого разговора, - с затаенной грустью. – И боюсь, ты станешь просить о том, с чем очень сложно согласиться.
Найтись с ответом он не успел. К ним присоединилась Таирия. И начала точь-в-точь с того, с чего мать немногим ранее.
- Что-то случилось? Где Литаурэль?
От этого и смешно и грустно. Но больше последнее. Оказывается, за них не просто волновались, за ними весьма пристально наблюдали.
Отрицание кольнуло болью. Лутарг непроизвольно отшатнулся, скинув с плеча руку сестры. По старой привычке потупил взор.
- Лу?..
В ее вопросе недоумение, но реагировать на него не хочется. Как и признавать оправданность их поведения. И, тем не менее, пришлось.
- Мы вернемся позже, - намного суше и жестче, чем должно. – Тогда и поговорим.
Краем глаза он видел, как переглянулись мать с сестрой. Заметил искреннюю тревогу на лицах обеих, но останавливаться не стал. Ему также следует переодеться. Праздничный наряд внезапно стал тесен.
Будто на крыльях Литаурэль ворвалась в выделенные ей покои. Сердце пело – свобода. Она устала сидеть в клетке. В красивой, удобной, но все-таки клетке. Даже в Саришэ девушка чувствовала себя вольготнее, нежели здесь.
А еще эта не проходящая необходимость держать на привязи тагьери мучила. Как и она, саблезубая кошка любила простор, раздолье, и отсутствие возможности ощутить их - тяготило.
- Скоро, - вслух пообещала духу Литаурэль. – Скоро мы вырвемся отсюда, и тогда…
Мысль осталась недосказана. Торопливо избавившись от платья, Лита натянула на себя юбку с рубахой - простые, просторные и не стесняющие движений. Этот наряд чем-то напоминал ей родное рэнасу, от которого пришлось отказаться. Легко можно сделать шаг, в груди не жмет, дышится свободно, собственно, поэтому и завоевал симпатии. Хотя на первом месте, конечно же, стояли брюки, но в них облачаться ей запретили. Почему-то не принято.
Впрочем, сейчас это значения не имело. Сейчас ей не терпелось выбраться из дворца, увидеть море и ненадолго забыть о том, что ждет впереди. О тревоге, что укоренилась в сердце и ширилась с каждым прожитым днем. О ней она не говорила даже Лутаргу.
Переодевшись, Литаурэль глянула на себя в зеркале, и в целом осталась довольна увиденным. Смутила только прическа, однако тратить время на то, чтобы расплести косы и собрать волосы в привычный хвост, желания никакого. Но избавиться от украшений следовало, как-никак принадлежат не ей, а Таирии, и потерять их не хотелось. Со вздохом усмирив собственное нетерпение, Лита принялась за дело, но справиться с поставленной задачей не успела.
Постороннее присутствие кольнуло ежовыми иголками, вынудив выронить гребень, и морозцем побежало по коже. Литаурэль настороженно осмотрелась, старательно удерживая на привязи разволновавшуюся тагьери, и ничего подозрительного не увидела. Вот только ощущение опасности не отпускало, скреблось внутри вместе с саблезубой кошкой, настаивало на осмотрительности.
Самую малость ослабив удерживающий духа поводок – на всякий случай, девушка подошла к двери. Постояла, прислушиваясь – ничего. Осторожно выглянула в коридор - вновь ничего. И, тем не менее, что-то было. Что-то, от чего волоски на руках стояли дыбом, и сердце беспокойно бухало в груди.
Вернувшись в комнату, Литаурэль бесшумно затворила за собой дверь и несколько раз глубоко вздохнула, гоня прочь беспричинный страх. А когда обернулась, поняла, что он вовсе не беспричинный – перед ней, саркастически кривя губы, стоял тот, кто не должен был оказаться здесь. Кого совсем не ожидала увидеть.
- Ты?..
Горло перехватило и прозвучало сипло. Воззвание к духу инстинктивно, но саблезубая кошка не успела явить себя. Нити силы замерцали в воздухе и опали, рассыпавшись, когда Окаэнтар одним броском оказался рядом, впечатав ее в дверь. Что-то холодное коснулось кожи, раздался щелчок, сомкнувший обод на шее, и Литаурэль закричала. А вместе с ней забилась в агонии тагьери. Обе оказались не готовы к тому, с чем пришлось столкнуться.
Кимала уже давно встала на путь одиночества и нелюдимости. Еще тогда, когда глава их рода – Сутум - подошел к знахарке и сказал, что дочь ее будет принадлежать Алэамам и станет служительницей в храме Даровавших жизнь. На тот момент худенькой, темноволосой девочке, жмущейся к матери, едва пошел двенадцатый круг - слишком мало, чтобы стать полноправным членом рода и завести собственную семью, но достаточно для того, чтобы быть отданной на воспитание Хранящим чистоту.
И пусть Кимале так и не довелось стать сосудом для первооснов, жизнь ее круто и навсегда изменилась. Слова старейшины переплелись с нитями ее судьбы и возврата к былому не стало.
Но было это давно. Очень давно! Настолько, что время, прошедшее с тех пор, казалось Кимале вечностью.
Еще раз проверив крепость узлов, женщина взвалила на плечи вязанку валежника и, согнувшись под ее тяжестью, медленно побрела к дому.
Дом – название слишком громкое для места, что укрывало ее от дождя и ветра в непогоду или же спасало от зноя в жаркие летние дни. Стены давно поистрепались, крыша износилась и местами протекала.
Правду наверно говорят, каково жилище, такова и жизнь. Женщина давно привыкла к тому, что ее собственная стала похожа на изношенную, истертую от времени одежду; стоило лишь коснуться, и она расползалась прорехами все сильнее, открывая под собой усохшую от старости плоть.
Но Кимала не жаловалась. Да и некому было жаловаться. Много дней пути отделяли ее от ближайшего селения.
Далеко внизу, у самого подножья Алэамских гор из каменистой почвы вырастали постройки рода Огненных. Женщина изредка ходила до них, чтобы обменять шкуры лесных зверей на зерно или овощи, правда в последние годы подобные путешествия предпринимались ею не столь часто, как в былые времена. Силы и здоровье уже давно не те, что раньше. Поубавились с годами.
Но была также и другая причина, о которой Кимала старалась задумываться как можно реже. Больно было смотреть, насколько обнищал народ, насколько испортились нравы и обветшали крепкие некогда устои. От завещанного издревле Даровавшими жизнь практически ничего не осталось, так же, как и не стало их самих. Слишком много зим прошло с тех пор, как Алэамы в последний раз посещали мир и озаряли его своим светом.
Женщина с грустью выдохнула, опечаленная собственными невеселыми мыслями. Перехватив поудобнее вязанку, она взглянула на небо и стала взбираться по крутой тропе, ведущей к ее хибаре, подумав, что успеть до дождя, было бы неплохо. Влага и слякоть делали подъем опасным, особенно для ее уже не столь выносливых ног.
Свинцовые тучи, касающиеся горных вершин, еще с утра обещали ливень. Ливень здесь - посредине между подольем и пиками, а значит, там - в вышине, разыграется метель.
Это будет первый снег нынешней зимой. Впервые он укроет Алэамское нагорье. Снег первый, но далеко не последний.
Что-то подсказывало Кимале, что зима предстоит лютая. Возможно, ноющие кости.
Где-то на середине пути капли дождя, не задерживаясь более на оголенных ветвях и пушистых игольчатых лапах, начали достигать земли и, разбиваясь от соприкосновения, рассыпаться на множество идентичных друг другу прозрачных близнецов. Оседая на ткань изношенного плаща, они впитывались в многочисленные латки, утяжеляя и без того нелегкую ношу. Устилающие тропу камни, намокли и стали скользкими, из-за чего женщина то и дело оступалась и, в попытках сохранить равновесие, останавливалась, чтобы перевести дух.
Осталось совсем немного, но как всегда в такую погоду, мизерное расстояние начинало казаться ей непреодолимым.
С опаской ступая, Кимала медленно шла вперед, думая о тепле очага, что встретит ее за перекошенной дверью.
Вот только огонь теперь совсем не тот. Совершенно не тот, каким был когда-то! Холодный!
Раньше пламя грело душу и сердце, дарило ощущение ласковой заботы, сопричастности. Сейчас же безучастно пожирало поленья. Стало ненасытным. Требовательным. И даже злобным.
От мыслей об этом на глаза наворачивались слезы.
А ведь служительница храма Алэам еще помнила иные времена, возможно последняя из ныне живущих хранила благодать веры. В памяти Кималы сохранились и из года в год благоговейно перебирались воспоминания о том, как оживало все вокруг с приходом Даровавших жизнь. Нежная зелень молодых побегов, прозрачная голубизна стремящихся к морю рек, согревающее тепло тверди – все становилось ярче, сильнее, насыщеннее, будто радость от присутствия стихий наполняла каждый уголок взрастившей ее земли.
С тех пор как силы стали возвращаться к нему, мужчина часто задавался подобным вопросом – как так вышло, что Окаэнтар отвернулся от своего народа, преданным защитником которого являлся когда-то? Почему сам он упустил брожение пагубных мыслей в его голове? Как не почувствовал? И ответа не находил. Все они в равной мере мучились от осознания, что силы Нерожденной убывают, что отведенные им дни подходят к концу, но никто более не рискнул отправиться в большой мир, зная, что ожидает там рожденных с духом. Никто, кроме Окаэнтара и тех, кого он сумел убедить.
Неспособность разобраться мучила, даже пугала. Как и поведение Нерожденной – с самого возвращения кариала она отказывалась принимать его. Молчала.
Когда сын перестал обращаться к духу, и связующая их нить ослабла, глаза Перворожденного обрели обычный вид, и энергия призыва, доселе концентрирующаяся вокруг него, постепенно стала иссякать. Мужчина очнулся ото сна наяву. Перед мысленным взором по-прежнему сын – дезориентированный и неуверенный в себе. Сомневающийся. Если бы он только мог дотянуться до него, поддержать, объяснить, но нет – это невозможно. Остается ждать и надеяться на лучшее. И копить силы для того, чтобы открыть и удерживать тропу, когда придет время. А оно не за горами, если опираться на знание принесенное рьястором. От этого и радостно, и тревожно.
Когда последний отблеск энергии призыва истаял, в комнату вошел калерат. Не готовый к вторжению Антаргин обдал его хмурым взглядом.
- Хватит под дверью сторожить! Ничего со мной не случится.
- Ты сам просил зайти. Забыл? - оставив требование без внимания.
Антаргин поморщился, отчасти раздосадованный собственной резкостью.
- Помню.
Поднялся.
- Хотел сказать, что ждать осталось недолго. Лутарг решил, что готов.
- А он готов?
- Сложно сказать, - заложив руки за спину.
- Ты выглядишь лучше.
- Чувствую себя тоже, хоть все вы и сомневаетесь. Мы оба прекрасно знали, что так будет!
Сальмир поднял соскользнувший с подлокотника плед. Вернул на место.
- Нет, не знали. Сейчас из вас двоих главный Лутарг, - явно не испытывая дискомфорта под недовольным взглядом друга. - И пока кариал не вернется к тебе, о полном восстановлении речи не идет.
- Зато речь идет о нашем освобождении! Тебе ли не знать, что за все в этой жизни нужно платить? – вспылил Антаргин, успевший настолько устать от постоянных нотаций Ираинты, что впору на стену лезть. – В любом случае, скоро все закончится, - гораздо более спокойно, даже с сожалением. Что-то часто он стал срываться на близких.
Некоторое время они изучали друг друга придирчивыми взглядами. Если Сальмир и собирался что-то добавить, то передумал, а Антаргин решил не копаться в этом. Примерно предположить, о чем думает калерат, он и так мог, а углубляться в эти мысли совсем не хотелось.
***
Его терпению пришел конец. Он выполнил все просьбы и обещания. Вместе с советниками встречал гостей, отстоял церемонию, не отходил от сестры, когда та объявляла о начале празднества, - на этом все. Стойко терпеть красноречиво заинтересованные взгляды вперемешку с попытками втянуть в светскую беседу он больше не намерен. Постепенно накапливающееся раздражение грозило перерасти в нечто большее, чему во многом способствовал интерес, проявляемый другими мужчинами к Литаурэль. Внутренний протест этому обстоятельству также мешал расслабиться.
- Лита, - позвал Лутарг, приблизившись к девушке, которая раз от разу кидала на него пристальные взгляды, но подходить - не подходила.
Она не противилась. Без возражений приняла предложенную руку, и стало проще. Спокойнее. Истаял подспудный страх, что все вернется к тому, с чего начиналось, и она непроизвольно выдаст свою сущность – начнет меняться у всех на глазах. Ведь они так и не разобрались в причине отсутствия изменений.
- Как ты? – когда выбрались из заполонившей внутренний двор толпы.
- Лучше, - по-прежнему чувствуя себя на взводе, признался Лутарг.
Всепоглощающее желание спустить рьястора с цепи пошло на убыль, и это не могло не радовать. Дух и так вел себя на удивление смирно. Держал слово?
Она довольно долго прислушивалась к чему-то – он даже знал к чему – и, наконец, кивнула.
- Хорошо, - после изменившись в лице и продолжив просительно. – Давай сбежим отсюда. Хочу еще раз увидеть море.
Лутарг внутренне поморщился, только сейчас задумавшись о том, кто она, и где провела всю жизнь. А он запер ее в стенах дворца, вытребовал обещание, что без него ни шагу за пределы, и она слушалась, что отчасти удивительно. Насколько помнил, Сальмир приписывал сестре изрядную долю безрассудства.
- Ладно. Сбежим, - оглянувшись и отыскав взглядом мать – та о чем-то беседовала с главой совета Ристаргом. – Только не в этом. Сперва переоденься, а я предупрежу, что мы уходим, - прекрасно понимая - если мать заметит их отсутствие, то кинется искать.
Лита наградила его настолько счастливой улыбкой, что стало не по себе. Собственный эгоизм, не проходящая нужда в ней, внутренний отказ отпустить – внезапно остро полоснули по нервам. Он не собирался врать самому себе. Точно знал, что не станет задавать ей подобного вопроса. Не станет и не захочет, потому что где-то глубоко внутри не представляет себя без нее рядом – без ее улыбки, без тепла руки, без того странного, тревожащего чувства, которое неизменно охватывает его в ее присутствии.
Названия ему Лутарг не знал. Да и второстепенно это. Жизнь научила - принимай или потеряешь. Он терять не собирался. Особенно сейчас, когда будущее чрезвычайно призрачно, и чего ждать от него – непонятно.
Проводив взглядом устремившуюся к себе Литаурэль, Лутарг вновь обернулся к матери, и удивился, увидев ее в непосредственной близости.
- Что-то случилось? Почему Лита ушла?
- Скоро вернется.
Он позволил ей приобнять себя. Ответил тем же.
- Как думаешь, Таирия расстроится, если мы исчезнем?
Ее моментально затопил страх.
- Исчезнете? Куда? Зачем? – вцепившись в его запястье.
Лутарг в успокаивающем жесте накрыл удерживающую его руку.
- Мы вернемся. Просто… Нам лучше уйти.
Мать с облегчением выдохнула. Улыбнулась.
- Тогда конечно. Только обещай мне…
- Обещаю, - наперед зная, что хочет сказать, и ей этого хватило. – Мы никуда не денемся до завтра. А еще нам нужно поговорить, когда все закончится.
Лураса кивнула, соглашаясь.
- Я ждала этого разговора, - с затаенной грустью. – И боюсь, ты станешь просить о том, с чем очень сложно согласиться.
Найтись с ответом он не успел. К ним присоединилась Таирия. И начала точь-в-точь с того, с чего мать немногим ранее.
- Что-то случилось? Где Литаурэль?
От этого и смешно и грустно. Но больше последнее. Оказывается, за них не просто волновались, за ними весьма пристально наблюдали.
Отрицание кольнуло болью. Лутарг непроизвольно отшатнулся, скинув с плеча руку сестры. По старой привычке потупил взор.
- Лу?..
В ее вопросе недоумение, но реагировать на него не хочется. Как и признавать оправданность их поведения. И, тем не менее, пришлось.
- Мы вернемся позже, - намного суше и жестче, чем должно. – Тогда и поговорим.
Краем глаза он видел, как переглянулись мать с сестрой. Заметил искреннюю тревогу на лицах обеих, но останавливаться не стал. Ему также следует переодеться. Праздничный наряд внезапно стал тесен.
***
Будто на крыльях Литаурэль ворвалась в выделенные ей покои. Сердце пело – свобода. Она устала сидеть в клетке. В красивой, удобной, но все-таки клетке. Даже в Саришэ девушка чувствовала себя вольготнее, нежели здесь.
А еще эта не проходящая необходимость держать на привязи тагьери мучила. Как и она, саблезубая кошка любила простор, раздолье, и отсутствие возможности ощутить их - тяготило.
- Скоро, - вслух пообещала духу Литаурэль. – Скоро мы вырвемся отсюда, и тогда…
Мысль осталась недосказана. Торопливо избавившись от платья, Лита натянула на себя юбку с рубахой - простые, просторные и не стесняющие движений. Этот наряд чем-то напоминал ей родное рэнасу, от которого пришлось отказаться. Легко можно сделать шаг, в груди не жмет, дышится свободно, собственно, поэтому и завоевал симпатии. Хотя на первом месте, конечно же, стояли брюки, но в них облачаться ей запретили. Почему-то не принято.
Впрочем, сейчас это значения не имело. Сейчас ей не терпелось выбраться из дворца, увидеть море и ненадолго забыть о том, что ждет впереди. О тревоге, что укоренилась в сердце и ширилась с каждым прожитым днем. О ней она не говорила даже Лутаргу.
Переодевшись, Литаурэль глянула на себя в зеркале, и в целом осталась довольна увиденным. Смутила только прическа, однако тратить время на то, чтобы расплести косы и собрать волосы в привычный хвост, желания никакого. Но избавиться от украшений следовало, как-никак принадлежат не ей, а Таирии, и потерять их не хотелось. Со вздохом усмирив собственное нетерпение, Лита принялась за дело, но справиться с поставленной задачей не успела.
Постороннее присутствие кольнуло ежовыми иголками, вынудив выронить гребень, и морозцем побежало по коже. Литаурэль настороженно осмотрелась, старательно удерживая на привязи разволновавшуюся тагьери, и ничего подозрительного не увидела. Вот только ощущение опасности не отпускало, скреблось внутри вместе с саблезубой кошкой, настаивало на осмотрительности.
Самую малость ослабив удерживающий духа поводок – на всякий случай, девушка подошла к двери. Постояла, прислушиваясь – ничего. Осторожно выглянула в коридор - вновь ничего. И, тем не менее, что-то было. Что-то, от чего волоски на руках стояли дыбом, и сердце беспокойно бухало в груди.
Вернувшись в комнату, Литаурэль бесшумно затворила за собой дверь и несколько раз глубоко вздохнула, гоня прочь беспричинный страх. А когда обернулась, поняла, что он вовсе не беспричинный – перед ней, саркастически кривя губы, стоял тот, кто не должен был оказаться здесь. Кого совсем не ожидала увидеть.
- Ты?..
Горло перехватило и прозвучало сипло. Воззвание к духу инстинктивно, но саблезубая кошка не успела явить себя. Нити силы замерцали в воздухе и опали, рассыпавшись, когда Окаэнтар одним броском оказался рядом, впечатав ее в дверь. Что-то холодное коснулось кожи, раздался щелчок, сомкнувший обод на шее, и Литаурэль закричала. А вместе с ней забилась в агонии тагьери. Обе оказались не готовы к тому, с чем пришлось столкнуться.
ГЛАВА 4
Кимала уже давно встала на путь одиночества и нелюдимости. Еще тогда, когда глава их рода – Сутум - подошел к знахарке и сказал, что дочь ее будет принадлежать Алэамам и станет служительницей в храме Даровавших жизнь. На тот момент худенькой, темноволосой девочке, жмущейся к матери, едва пошел двенадцатый круг - слишком мало, чтобы стать полноправным членом рода и завести собственную семью, но достаточно для того, чтобы быть отданной на воспитание Хранящим чистоту.
И пусть Кимале так и не довелось стать сосудом для первооснов, жизнь ее круто и навсегда изменилась. Слова старейшины переплелись с нитями ее судьбы и возврата к былому не стало.
Но было это давно. Очень давно! Настолько, что время, прошедшее с тех пор, казалось Кимале вечностью.
Еще раз проверив крепость узлов, женщина взвалила на плечи вязанку валежника и, согнувшись под ее тяжестью, медленно побрела к дому.
Дом – название слишком громкое для места, что укрывало ее от дождя и ветра в непогоду или же спасало от зноя в жаркие летние дни. Стены давно поистрепались, крыша износилась и местами протекала.
Правду наверно говорят, каково жилище, такова и жизнь. Женщина давно привыкла к тому, что ее собственная стала похожа на изношенную, истертую от времени одежду; стоило лишь коснуться, и она расползалась прорехами все сильнее, открывая под собой усохшую от старости плоть.
Но Кимала не жаловалась. Да и некому было жаловаться. Много дней пути отделяли ее от ближайшего селения.
Далеко внизу, у самого подножья Алэамских гор из каменистой почвы вырастали постройки рода Огненных. Женщина изредка ходила до них, чтобы обменять шкуры лесных зверей на зерно или овощи, правда в последние годы подобные путешествия предпринимались ею не столь часто, как в былые времена. Силы и здоровье уже давно не те, что раньше. Поубавились с годами.
Но была также и другая причина, о которой Кимала старалась задумываться как можно реже. Больно было смотреть, насколько обнищал народ, насколько испортились нравы и обветшали крепкие некогда устои. От завещанного издревле Даровавшими жизнь практически ничего не осталось, так же, как и не стало их самих. Слишком много зим прошло с тех пор, как Алэамы в последний раз посещали мир и озаряли его своим светом.
Женщина с грустью выдохнула, опечаленная собственными невеселыми мыслями. Перехватив поудобнее вязанку, она взглянула на небо и стала взбираться по крутой тропе, ведущей к ее хибаре, подумав, что успеть до дождя, было бы неплохо. Влага и слякоть делали подъем опасным, особенно для ее уже не столь выносливых ног.
Свинцовые тучи, касающиеся горных вершин, еще с утра обещали ливень. Ливень здесь - посредине между подольем и пиками, а значит, там - в вышине, разыграется метель.
Это будет первый снег нынешней зимой. Впервые он укроет Алэамское нагорье. Снег первый, но далеко не последний.
Что-то подсказывало Кимале, что зима предстоит лютая. Возможно, ноющие кости.
Где-то на середине пути капли дождя, не задерживаясь более на оголенных ветвях и пушистых игольчатых лапах, начали достигать земли и, разбиваясь от соприкосновения, рассыпаться на множество идентичных друг другу прозрачных близнецов. Оседая на ткань изношенного плаща, они впитывались в многочисленные латки, утяжеляя и без того нелегкую ношу. Устилающие тропу камни, намокли и стали скользкими, из-за чего женщина то и дело оступалась и, в попытках сохранить равновесие, останавливалась, чтобы перевести дух.
Осталось совсем немного, но как всегда в такую погоду, мизерное расстояние начинало казаться ей непреодолимым.
С опаской ступая, Кимала медленно шла вперед, думая о тепле очага, что встретит ее за перекошенной дверью.
Вот только огонь теперь совсем не тот. Совершенно не тот, каким был когда-то! Холодный!
Раньше пламя грело душу и сердце, дарило ощущение ласковой заботы, сопричастности. Сейчас же безучастно пожирало поленья. Стало ненасытным. Требовательным. И даже злобным.
От мыслей об этом на глаза наворачивались слезы.
А ведь служительница храма Алэам еще помнила иные времена, возможно последняя из ныне живущих хранила благодать веры. В памяти Кималы сохранились и из года в год благоговейно перебирались воспоминания о том, как оживало все вокруг с приходом Даровавших жизнь. Нежная зелень молодых побегов, прозрачная голубизна стремящихся к морю рек, согревающее тепло тверди – все становилось ярче, сильнее, насыщеннее, будто радость от присутствия стихий наполняла каждый уголок взрастившей ее земли.
