Я кивнула, давая понять, что оценила.
— Ты ещё пишешь стихи?
— Мари, в шестнадцать лет мне казалось, что стихи — смысл жизни, в двадцать пять — смотрел вокруг и не видел для них места. Оказалось, что без этого можно жить. Но порой я достаю свои старые тетради. Они возвращают меня в беззаботные свободные времена.
Свободные времена. Воспоминания оживали. Любовь, тёплые вечера, кинотеатры. И обида, где-то глубоко, в отдалении…
— Почему ты мне не написал, когда уехал?
— Это сейчас, в век интернета, любовь на расстоянии стала более осязаемой, но всё равно сродни извращению. Тогда и сейчас я считал и считаю, что писать друг другу письма и ждать чуда было глупо. Прости меня.
— Иди к чёрту, нашёл когда извиняться. Эта боль ушла через месяц.
— Да, ты всегда была рациональной и холодной.
— Я всего-то реалистка.
Из комнаты вышел Марк.
— Пап, я почистил зубы.
— Умница, иди спать.
— Марина, а ты останешься?
— В другой раз как-нибудь.
— А ты пойдёшь с нами на футбол?
— Футбол? Я люблю футбол.
— Пап, давай только не как всегда!
— Что?
— Ты пообещал. И Марина с нами пойдёт. Ты не можешь подвести двух человеков.
— Человек.
— Ты всегда только обещаешь, а потом занят.
— Уже не занят, сынок, честное пионерское.
Марк обнял отца, потом, немного стесняясь, обнял меня. И в то мгновение я почувствовала, как, должно быть, ему не хватает мамы. Он всё понимает, но держится молодцом.
Помню, как шла домой в тот вечер. Пахло ранней осенью, жжёной травой и жёлтыми листьями. Фонари неверно отражались в лужах. Я думала о Саше. Вспоминала слова матери про случай и любовь, вспоминала строки Бродского, которые Саша читал когда-то дрожащим голосом.
«Два путника зажав по фонарю одновременно движутся во тьме».
Он заслуживает большего, чем подохнуть от таблеток или спиться от тоски в своём кафе, в своём мирке.
Через пару дней поехала с ними в Питер, на матч Зенита. После игры Марк излучал счастье. Мы с ним дурачились, обсуждали футбол. А Саша смотрел на нас и улыбался.
Марк ходил в секцию футбола и, со слов Саши, сейчас явно опережал своих сверстников в мастерстве. Что там сверстников — старшие ребята не могли совладать с этим быстроногим форвардом.
— Я буду играть за Реал Мадрид, правда пап? Ты обещал.
— Всё зависит только от тебя, сынок, если хочешь — будешь, имей терпение.
— Всегда болела за Реал, — сказала я.
— Правда? Круто! А кто твой любимый игрок?
— Зидан, конечно. Видел бы ты ту победу в девяносто восьмом. И когда он потом пришёл в Реал — я была на седьмом небе.
— А мой — Рональдо, у меня майка даже есть.
Пока Марк на что-то отвлёкся я спросила у Саши:
— А что это за тема с Реалом? Ты обещаешь сыну то, чего не сможешь исполнить?
— Почему? Как раз наоборот. Всё уже решено. В двенадцать лет он едет в Испанию, в школу Реала.
— Нихрена себе, — не сдержалась я. — Это… это… круто.
— Там лучшая школа, а я вижу, что сейчас это его главная мечта. Разве не в том состоит роль родителя — сделать ребёнка счастливым. У нас есть время, чтобы подготовиться. Но, кажется, психологически он уже готов, осталось подучить английский.
— Да уж, малышу с тобой повезло. Но как же он там один? Часто будет приезжать? Ты к нему?
— Посмотрим. Может, я к нему перееду. Всегда мечтал об Испании.
— А мне казалось об Италии.
— Это рядом. Кстати, помнится мне, ты в школе была специалистом по английскому языку? Видел у тебя грамоту победительницы олимпиады.
— Было дело. Хвалится не люблю, но, кажется, сейчас знаю его почти в совершенстве. Осталось на ком-то попробовать.
— Сможешь подучить Марка? Я найму тебя как репетитора?
— Это слишком дорого, ты не потянешь.
— Сомневаешься в моих возможностях?
— Ой, Зорин, когда ты стал таким задавакой?
— Так что, договорились?
— Ок.
Свои выходные теперь часто проводила у Саши. Замечала, как ему приятно, когда я с Марком. Мы вместе учили английский, рисовали, читали и, между делом, играли с мячом во дворе.
— Ты классно двигаешься, — говорит Марк.
— Я была балериной.
— Они же слабые! Балерины не могут играть в футбол. У них ноги не такие.
— А вот и нет. Балет ещё сложнее футбола. Это одновременно и спорт и искусство. Хочешь сходим на балет?
— Ну уж нет, это для девчонок.
— Это кто тебе сказал?
— Папа. Ещё он рассказывал, что в детстве дружил с балериной.
— Вот как? Представь себе, это была я.
— Да ладно. Не верю!
— Честно-честно. Спроси сам.
— А каким был папа в детстве?
— О, твой папа был добрым, любил помечтать и писал прекрасные стихи. Если твой футбольный талант такой же, как стихотворный папин, то ты будешь играть за Реал.
— Странно, он никогда об этом не рассказывал.
— Всему своё время. Я уверена, он тебе рассказывал всё, что ты должен знать прямо сейчас. Такой он человек. У него на будущее много сюрпризов.
С тех пор, как я купила мобильник, неожиданных звонков стало больше. То мама позвонит в слезах в три ночи, рассказывая, что Лёша не пришёл ночевать, то вот как сейчас — противный звон вырвал меня из короткого сна между вызовами.
— Переезжай к нам, — очень бодро говорит Саша.
— Привет. Ты знаешь, что сейчас пять утра?
— Ты же на работе.
— А ты думаешь, я в режиме нон-стоп по городу разъезжаю?
— Так что? Я заеду за тобой, — не слушая меня продолжает Саша, — заберём вещи твои…
— Притормози. Я не соображаю с утра. Перезвоню после восьми.
Я почувствовала лёгкое головокружение и тошноту. Мне нужно было с кем-то поговорить.
С мамой не хотелось. Старые подруги растворились со временем в своих заботах… Рядом был Андрей. Я знала, что только с ним сейчас могу посоветоваться.
— Конечно, попробуй, ты ничего не теряешь.
— Ты правда так думаешь?
— Правда. Только один вопрос.
— Ну?
— Ты бы переехала ко мне, если бы я развёлся?
Слишком много сложных вопросов с утра. Я не знала ответа. Но сказала:
— Да, только вот ты не разведёшься.
— Почему ты так уверена?
— Потому что, если бы ты умел любить, то уже сделал бы это. Тебе просто удобно оставить всё как есть.
Андрей хотел что-то возразить, на лице его сменилось несколько эмоций, но в итоге промолчал.
А я вдогонку ошарашила его ещё больше: поцеловала, вкладывая в этот поцелуй всю страсть несбывшихся моментов истории, под названием «Марина плюс Андрей».
15. ВРЕМЯ ПЕРЕМЕН
Большой уютный чистый дом взамен моей конуры на седьмом этаже. Ребёнок и мужчина взамен одиноким вечерам и редкому сексу с женатым. Обязанности и суета взамен анархии и спокойствию. Мне двадцать шесть…
Может настало время перемен?
Жить с мужчиной — это как переучиваться с левши быть правшой. Это вечный поиск компромиссов. А с двумя мужчинами этих компромиссов в два раза больше. Так я думала всегда. Но всё оказалось не так катастрофично.
Саша умел и вкусно приготовить, и убрать, и развлечь Марка. Когда я работала, Саша оставался дома. В его кафе-библиотеке прекрасно справлялся заместитель, а папа подкидывал работу редко. В выходные я занималась хозяйством. Вечером собирались вместе за столом, обсуждали новости, планы, мысли. Марку было интересно слушать про мою работу. Приукрашивала иногда, возможно, слишком, потому что он называл меня супергероем. Смотрели кино, играли в настольные игры, ездили на футбол, учили английский.
Саша наконец показал мне своё кафе. На первом этаже оно походило на типичное модное кафе — ничего выдающегося, но когда завёл на второй этаж — я остолбенела. Тут стояло несколько мягких кресел и длинных диванов, между ними — удобные столики. По всему периметру комнаты, размером метров десять на пятнадцать, расположились стеллажи с книгами. Увесистые толстые тома со шрифтом Брайля занимали большую часть полок. Как раз шли занятия. Человек восемь слабовидящих или слепых по очереди читали, передвигая пальцы по странице. Тут были и дети и взрослые.
«Группа начинающих, — говорит Саша. — Тут чтение — не главное, на самом деле, они приходят сюда для общения».
Удивительное зрелище. И атмосфера.
«Я всем новеньким здесь рассказываю историю Хелен Адамс Келлер — девушки, которая в полтора года ослепла и оглохла, но сумела добиться того, что не каждому здоровому под силу. Это мотивирует и вдохновляет».
Потом мы прошли в кабинет Саши, который скрывался за неприметной дверью, в той же комнате. На множестве полок по всей стене — его личная библиотека.
«Я не собираю художественную литературу. Здесь нет ни классики, ни современников».
Я осмотрелась. Действительно, там были такие авторы и произведения, которыми интересуется узкий круг людей. Я в этот круг не входила, но знала о них с лекций по философии и психологии. Это были знаменитые экзистенциалисты — Сартр, Кьеркьегор, Ясперс, Камю — вперемешку с эзотерикой, вроде Ошо, Гурджиева и Блаватской. Не буду врать: знала только фамилии, а что и зачем они писали — помню смутно. Больше всего, как мне показалось, было книг по буддизму. Йога, медитация, дыхание и тому подобное. Интересный набор.
— Интересно. Когда ты стал буддистом? Или эзотериком? Или…
— Не знаю, я увлёкся книгами ещё в школе. Тогда даже тебе стеснялся признаться. Я ведь школу прогуливал в библиотеке. Брал Шопенгауэра или Ницше, чем серьёзно озадачивал библиотекаршу. Кажется, она думала, что у меня не в порядке с головой. Может так и было. Не должен мальчик в пятнадцать лет пропитываться таким. Потом все эти фильмы со смыслом. А смысл всегда один: смерть неизбежна, страдания нескончаемы, человеческая жизнь не имеет смысла. Вот так.
Плюс дома не всё в порядке, плюс школа, плюс комплексы. Я ещё удивляюсь, как с тобой начал встречаться. Старался не заразить тебя своей депрессией.
— Тебе стоило мне открыться, поделиться этим.
— Ты была такая неземная, чистая, воздушная. Было бы преступлением открыть тебе глаза на мир. Хотя, кто знает… Когда мы переехали, новые дела и проблемы на время отстранили меня от моего увлечения. А когда появилась Жанна — и вовсе избавился от чувства беспросветности. Лишь иногда, когда осенняя тоска брала, пугал её рассуждениями о бессмысленности жизни и, в частности, продолжения рода людского. Но Марк рассеивал мрак.
— Ты не потерял поэтических навыков. Да, теперь я понимаю, откуда твои ранние стихи. А буддизм?
— Буддизм стал логическим продолжением. В буддизме не было бога, которого я не понимал, буддизм считал жизнь страданием, как и я когда-то, и он же предлагал путь избавления от страданий.
— Ну ладно, когда начинаются разговоры о религии, я хочу спать.
— Спасибо за честность, но если когда-нибудь захочешь, я поделюсь с тобой своими знаниями. Расскажу про дзен-буддизм, медитацию и дзадзен.
— Следующий раз, обязательно.
Я поцеловала Сашу.
— А всё-таки ты не изменился. А я уже не та, чистая и воздушная. Может зря пошла в медицину? Как думаешь? Была бы сейчас примой в Мариинке или уехала преподавать в Европу или Америку…
— То немногое, что я на сто процентов уяснил из этих книг, ещё в далёком юношестве — это умение быть здесь и сейчас. Будь здесь и сейчас. Следи за мыслями, дыханием и движениями…
«А как следить за снами?» — хотела спросить я, но не стала.
А между тем, к моим привычным снам прибавились другие.
Теперь часто снилось, что я бегу по заброшенному дому, пустые комнаты без окон мелькают справа и слева, под ногами трещит пол. Впереди замечаю силуэт, различаю длинные волосы маленькой девочки. Мне очень нужно ей что-то сказать, что-то сокровенное. Я кричу: «Постой, войди в меня, будь фонарём, я долго тебя искала». Лязг двери сзади сотрясает облупившиеся стены, оборачиваюсь и вижу чёрную полупрозрачную тень, а в ней горит красный огонь. Тень начинает визжать. Разбираю слова: «Я не дам тебе её, пока не откроешь тайник. Он там, в чёрной земле, прорастает в века». В окно врывается птица, наделав шума, летит на меня. С непонятно откуда взявшихся полок, начинают сыпаться книги. И вот, я уже лежу под завалами, а кто-то шепчет: «Тихо Эм, не шевелись». Поднимаю глаза и в темноте не могу разглядеть лица. Но это мужчина и я его знаю. Доверяю ему. «Где мама?» — спрашиваю я. А он протягивает ребёночка — крошечную девочку, с кожей, похожей на кору дерева. От неожиданности просыпаюсь.
Конечно, не всегда всё одинаково, но неизменно снится заброшенный дом, в котором кого-то ищу, и этот младенец, от вида которого замирает сердце. Кошмар про поляну мертвецов и коммуну в диких джунглях уже не так пугает. Только если регулярностью — один-два раза за ночь, три ночи в неделю. Интересно, многим ли снятся одни и те же сны? Такое вообще нормально? Можно ли спутать сон с реальностью? Думаю, это не совсем то же, что лунатизм. Намного страшнее.
16. ПАРУ СЛОВ О РАБОТЕ
— Ты не передумал? — спрашивает Саша у Марка.
— Нет, — серьёзно, по-взрослому, отвечает он.
У Марка сегодня день рождения. И Саша достаёт из кармана главный подарок — два билета до Мадрида.
— Тогда собирай чемоданы.
— Ураааааа!!!
Счастливый парень обнимает папу, меня, мы обнимаемся вместе, падаем на пол. Марк прыгает и кружится.
Английский за этот год Марк усвоил так, что сам мог легко кого хочешь научить. Оставаясь с ним вдвоём, мы, бывало, целый день могли разговаривать только на английском. Теперь он точно был готов.
— Тебе не страшно?
— Нет. А должно быть?
— Ты мой храбрец! — я целую его в макушку. — Нет, не должно быть, никогда ничего не бойся. Не забывай писать нам.
Позже провожаю их на посадку.
— Не задерживайся там с испанками, — шутя говорю Саше, вспоминая о его страсти к Испании и Италии.
— Только если решу пройтись путём Сантьяго, — отвечает он.
— Не знаю о чём ты, но надеюсь, что путь у тебя будет только один — домой.
А между тем, на работе проходила «моя вторая жизнь», как выражался Олег. За этот год с небольшим я уже насмотрелась такого, что у обывателя, в кухонных разговорах, принято называть ужасом. Для нас это была «всего лишь работа». Вернее становилась «всего лишь работой». Да, признаюсь, я иногда теряла тот светлый альтруистический маяк, тот запал, то ощущение полезности и необходимости. Мы просто выполняем алгоритм. Нет, не отказывалась от своих идеалов и мне по-прежнему нравилось то, чем я занимаюсь и нигде, кроме скорой, себя не представляла, но хотелось порой, особенно на очередном пустом вызове, развернуться и уйти, или вообще выругаться так, чтобы запомнили навсегда, что головокружение в девяносто лет — это не лечится, что давление сто сорок на девяносто можно сбить таблетками капотена под язык, а температура тридцать семь и три, больной зуб, кашель пятые сутки, зуд в анусе и плохой запах фекалий — это вовсе не повод вызывать скорую помощь. Особенно ночью. Особенно с криками: «Умираю!» и «Чего так долго?»
— Ты ещё пишешь стихи?
— Мари, в шестнадцать лет мне казалось, что стихи — смысл жизни, в двадцать пять — смотрел вокруг и не видел для них места. Оказалось, что без этого можно жить. Но порой я достаю свои старые тетради. Они возвращают меня в беззаботные свободные времена.
Свободные времена. Воспоминания оживали. Любовь, тёплые вечера, кинотеатры. И обида, где-то глубоко, в отдалении…
— Почему ты мне не написал, когда уехал?
— Это сейчас, в век интернета, любовь на расстоянии стала более осязаемой, но всё равно сродни извращению. Тогда и сейчас я считал и считаю, что писать друг другу письма и ждать чуда было глупо. Прости меня.
— Иди к чёрту, нашёл когда извиняться. Эта боль ушла через месяц.
— Да, ты всегда была рациональной и холодной.
— Я всего-то реалистка.
Из комнаты вышел Марк.
— Пап, я почистил зубы.
— Умница, иди спать.
— Марина, а ты останешься?
— В другой раз как-нибудь.
— А ты пойдёшь с нами на футбол?
— Футбол? Я люблю футбол.
— Пап, давай только не как всегда!
— Что?
— Ты пообещал. И Марина с нами пойдёт. Ты не можешь подвести двух человеков.
— Человек.
— Ты всегда только обещаешь, а потом занят.
— Уже не занят, сынок, честное пионерское.
Марк обнял отца, потом, немного стесняясь, обнял меня. И в то мгновение я почувствовала, как, должно быть, ему не хватает мамы. Он всё понимает, но держится молодцом.
***
Помню, как шла домой в тот вечер. Пахло ранней осенью, жжёной травой и жёлтыми листьями. Фонари неверно отражались в лужах. Я думала о Саше. Вспоминала слова матери про случай и любовь, вспоминала строки Бродского, которые Саша читал когда-то дрожащим голосом.
«Два путника зажав по фонарю одновременно движутся во тьме».
Он заслуживает большего, чем подохнуть от таблеток или спиться от тоски в своём кафе, в своём мирке.
***
Через пару дней поехала с ними в Питер, на матч Зенита. После игры Марк излучал счастье. Мы с ним дурачились, обсуждали футбол. А Саша смотрел на нас и улыбался.
Марк ходил в секцию футбола и, со слов Саши, сейчас явно опережал своих сверстников в мастерстве. Что там сверстников — старшие ребята не могли совладать с этим быстроногим форвардом.
— Я буду играть за Реал Мадрид, правда пап? Ты обещал.
— Всё зависит только от тебя, сынок, если хочешь — будешь, имей терпение.
— Всегда болела за Реал, — сказала я.
— Правда? Круто! А кто твой любимый игрок?
— Зидан, конечно. Видел бы ты ту победу в девяносто восьмом. И когда он потом пришёл в Реал — я была на седьмом небе.
— А мой — Рональдо, у меня майка даже есть.
Пока Марк на что-то отвлёкся я спросила у Саши:
— А что это за тема с Реалом? Ты обещаешь сыну то, чего не сможешь исполнить?
— Почему? Как раз наоборот. Всё уже решено. В двенадцать лет он едет в Испанию, в школу Реала.
— Нихрена себе, — не сдержалась я. — Это… это… круто.
— Там лучшая школа, а я вижу, что сейчас это его главная мечта. Разве не в том состоит роль родителя — сделать ребёнка счастливым. У нас есть время, чтобы подготовиться. Но, кажется, психологически он уже готов, осталось подучить английский.
— Да уж, малышу с тобой повезло. Но как же он там один? Часто будет приезжать? Ты к нему?
— Посмотрим. Может, я к нему перееду. Всегда мечтал об Испании.
— А мне казалось об Италии.
— Это рядом. Кстати, помнится мне, ты в школе была специалистом по английскому языку? Видел у тебя грамоту победительницы олимпиады.
— Было дело. Хвалится не люблю, но, кажется, сейчас знаю его почти в совершенстве. Осталось на ком-то попробовать.
— Сможешь подучить Марка? Я найму тебя как репетитора?
— Это слишком дорого, ты не потянешь.
— Сомневаешься в моих возможностях?
— Ой, Зорин, когда ты стал таким задавакой?
— Так что, договорились?
— Ок.
***
Свои выходные теперь часто проводила у Саши. Замечала, как ему приятно, когда я с Марком. Мы вместе учили английский, рисовали, читали и, между делом, играли с мячом во дворе.
— Ты классно двигаешься, — говорит Марк.
— Я была балериной.
— Они же слабые! Балерины не могут играть в футбол. У них ноги не такие.
— А вот и нет. Балет ещё сложнее футбола. Это одновременно и спорт и искусство. Хочешь сходим на балет?
— Ну уж нет, это для девчонок.
— Это кто тебе сказал?
— Папа. Ещё он рассказывал, что в детстве дружил с балериной.
— Вот как? Представь себе, это была я.
— Да ладно. Не верю!
— Честно-честно. Спроси сам.
— А каким был папа в детстве?
— О, твой папа был добрым, любил помечтать и писал прекрасные стихи. Если твой футбольный талант такой же, как стихотворный папин, то ты будешь играть за Реал.
— Странно, он никогда об этом не рассказывал.
— Всему своё время. Я уверена, он тебе рассказывал всё, что ты должен знать прямо сейчас. Такой он человек. У него на будущее много сюрпризов.
***
С тех пор, как я купила мобильник, неожиданных звонков стало больше. То мама позвонит в слезах в три ночи, рассказывая, что Лёша не пришёл ночевать, то вот как сейчас — противный звон вырвал меня из короткого сна между вызовами.
— Переезжай к нам, — очень бодро говорит Саша.
— Привет. Ты знаешь, что сейчас пять утра?
— Ты же на работе.
— А ты думаешь, я в режиме нон-стоп по городу разъезжаю?
— Так что? Я заеду за тобой, — не слушая меня продолжает Саша, — заберём вещи твои…
— Притормози. Я не соображаю с утра. Перезвоню после восьми.
Я почувствовала лёгкое головокружение и тошноту. Мне нужно было с кем-то поговорить.
С мамой не хотелось. Старые подруги растворились со временем в своих заботах… Рядом был Андрей. Я знала, что только с ним сейчас могу посоветоваться.
— Конечно, попробуй, ты ничего не теряешь.
— Ты правда так думаешь?
— Правда. Только один вопрос.
— Ну?
— Ты бы переехала ко мне, если бы я развёлся?
Слишком много сложных вопросов с утра. Я не знала ответа. Но сказала:
— Да, только вот ты не разведёшься.
— Почему ты так уверена?
— Потому что, если бы ты умел любить, то уже сделал бы это. Тебе просто удобно оставить всё как есть.
Андрей хотел что-то возразить, на лице его сменилось несколько эмоций, но в итоге промолчал.
А я вдогонку ошарашила его ещё больше: поцеловала, вкладывая в этот поцелуй всю страсть несбывшихся моментов истории, под названием «Марина плюс Андрей».
15. ВРЕМЯ ПЕРЕМЕН
Большой уютный чистый дом взамен моей конуры на седьмом этаже. Ребёнок и мужчина взамен одиноким вечерам и редкому сексу с женатым. Обязанности и суета взамен анархии и спокойствию. Мне двадцать шесть…
Может настало время перемен?
***
Жить с мужчиной — это как переучиваться с левши быть правшой. Это вечный поиск компромиссов. А с двумя мужчинами этих компромиссов в два раза больше. Так я думала всегда. Но всё оказалось не так катастрофично.
Саша умел и вкусно приготовить, и убрать, и развлечь Марка. Когда я работала, Саша оставался дома. В его кафе-библиотеке прекрасно справлялся заместитель, а папа подкидывал работу редко. В выходные я занималась хозяйством. Вечером собирались вместе за столом, обсуждали новости, планы, мысли. Марку было интересно слушать про мою работу. Приукрашивала иногда, возможно, слишком, потому что он называл меня супергероем. Смотрели кино, играли в настольные игры, ездили на футбол, учили английский.
Саша наконец показал мне своё кафе. На первом этаже оно походило на типичное модное кафе — ничего выдающегося, но когда завёл на второй этаж — я остолбенела. Тут стояло несколько мягких кресел и длинных диванов, между ними — удобные столики. По всему периметру комнаты, размером метров десять на пятнадцать, расположились стеллажи с книгами. Увесистые толстые тома со шрифтом Брайля занимали большую часть полок. Как раз шли занятия. Человек восемь слабовидящих или слепых по очереди читали, передвигая пальцы по странице. Тут были и дети и взрослые.
«Группа начинающих, — говорит Саша. — Тут чтение — не главное, на самом деле, они приходят сюда для общения».
Удивительное зрелище. И атмосфера.
«Я всем новеньким здесь рассказываю историю Хелен Адамс Келлер — девушки, которая в полтора года ослепла и оглохла, но сумела добиться того, что не каждому здоровому под силу. Это мотивирует и вдохновляет».
Потом мы прошли в кабинет Саши, который скрывался за неприметной дверью, в той же комнате. На множестве полок по всей стене — его личная библиотека.
«Я не собираю художественную литературу. Здесь нет ни классики, ни современников».
Я осмотрелась. Действительно, там были такие авторы и произведения, которыми интересуется узкий круг людей. Я в этот круг не входила, но знала о них с лекций по философии и психологии. Это были знаменитые экзистенциалисты — Сартр, Кьеркьегор, Ясперс, Камю — вперемешку с эзотерикой, вроде Ошо, Гурджиева и Блаватской. Не буду врать: знала только фамилии, а что и зачем они писали — помню смутно. Больше всего, как мне показалось, было книг по буддизму. Йога, медитация, дыхание и тому подобное. Интересный набор.
— Интересно. Когда ты стал буддистом? Или эзотериком? Или…
— Не знаю, я увлёкся книгами ещё в школе. Тогда даже тебе стеснялся признаться. Я ведь школу прогуливал в библиотеке. Брал Шопенгауэра или Ницше, чем серьёзно озадачивал библиотекаршу. Кажется, она думала, что у меня не в порядке с головой. Может так и было. Не должен мальчик в пятнадцать лет пропитываться таким. Потом все эти фильмы со смыслом. А смысл всегда один: смерть неизбежна, страдания нескончаемы, человеческая жизнь не имеет смысла. Вот так.
Плюс дома не всё в порядке, плюс школа, плюс комплексы. Я ещё удивляюсь, как с тобой начал встречаться. Старался не заразить тебя своей депрессией.
— Тебе стоило мне открыться, поделиться этим.
— Ты была такая неземная, чистая, воздушная. Было бы преступлением открыть тебе глаза на мир. Хотя, кто знает… Когда мы переехали, новые дела и проблемы на время отстранили меня от моего увлечения. А когда появилась Жанна — и вовсе избавился от чувства беспросветности. Лишь иногда, когда осенняя тоска брала, пугал её рассуждениями о бессмысленности жизни и, в частности, продолжения рода людского. Но Марк рассеивал мрак.
— Ты не потерял поэтических навыков. Да, теперь я понимаю, откуда твои ранние стихи. А буддизм?
— Буддизм стал логическим продолжением. В буддизме не было бога, которого я не понимал, буддизм считал жизнь страданием, как и я когда-то, и он же предлагал путь избавления от страданий.
— Ну ладно, когда начинаются разговоры о религии, я хочу спать.
— Спасибо за честность, но если когда-нибудь захочешь, я поделюсь с тобой своими знаниями. Расскажу про дзен-буддизм, медитацию и дзадзен.
— Следующий раз, обязательно.
Я поцеловала Сашу.
— А всё-таки ты не изменился. А я уже не та, чистая и воздушная. Может зря пошла в медицину? Как думаешь? Была бы сейчас примой в Мариинке или уехала преподавать в Европу или Америку…
— То немногое, что я на сто процентов уяснил из этих книг, ещё в далёком юношестве — это умение быть здесь и сейчас. Будь здесь и сейчас. Следи за мыслями, дыханием и движениями…
«А как следить за снами?» — хотела спросить я, но не стала.
***
А между тем, к моим привычным снам прибавились другие.
Теперь часто снилось, что я бегу по заброшенному дому, пустые комнаты без окон мелькают справа и слева, под ногами трещит пол. Впереди замечаю силуэт, различаю длинные волосы маленькой девочки. Мне очень нужно ей что-то сказать, что-то сокровенное. Я кричу: «Постой, войди в меня, будь фонарём, я долго тебя искала». Лязг двери сзади сотрясает облупившиеся стены, оборачиваюсь и вижу чёрную полупрозрачную тень, а в ней горит красный огонь. Тень начинает визжать. Разбираю слова: «Я не дам тебе её, пока не откроешь тайник. Он там, в чёрной земле, прорастает в века». В окно врывается птица, наделав шума, летит на меня. С непонятно откуда взявшихся полок, начинают сыпаться книги. И вот, я уже лежу под завалами, а кто-то шепчет: «Тихо Эм, не шевелись». Поднимаю глаза и в темноте не могу разглядеть лица. Но это мужчина и я его знаю. Доверяю ему. «Где мама?» — спрашиваю я. А он протягивает ребёночка — крошечную девочку, с кожей, похожей на кору дерева. От неожиданности просыпаюсь.
Конечно, не всегда всё одинаково, но неизменно снится заброшенный дом, в котором кого-то ищу, и этот младенец, от вида которого замирает сердце. Кошмар про поляну мертвецов и коммуну в диких джунглях уже не так пугает. Только если регулярностью — один-два раза за ночь, три ночи в неделю. Интересно, многим ли снятся одни и те же сны? Такое вообще нормально? Можно ли спутать сон с реальностью? Думаю, это не совсем то же, что лунатизм. Намного страшнее.
16. ПАРУ СЛОВ О РАБОТЕ
— Ты не передумал? — спрашивает Саша у Марка.
— Нет, — серьёзно, по-взрослому, отвечает он.
У Марка сегодня день рождения. И Саша достаёт из кармана главный подарок — два билета до Мадрида.
— Тогда собирай чемоданы.
— Ураааааа!!!
Счастливый парень обнимает папу, меня, мы обнимаемся вместе, падаем на пол. Марк прыгает и кружится.
Английский за этот год Марк усвоил так, что сам мог легко кого хочешь научить. Оставаясь с ним вдвоём, мы, бывало, целый день могли разговаривать только на английском. Теперь он точно был готов.
— Тебе не страшно?
— Нет. А должно быть?
— Ты мой храбрец! — я целую его в макушку. — Нет, не должно быть, никогда ничего не бойся. Не забывай писать нам.
Позже провожаю их на посадку.
— Не задерживайся там с испанками, — шутя говорю Саше, вспоминая о его страсти к Испании и Италии.
— Только если решу пройтись путём Сантьяго, — отвечает он.
— Не знаю о чём ты, но надеюсь, что путь у тебя будет только один — домой.
***
А между тем, на работе проходила «моя вторая жизнь», как выражался Олег. За этот год с небольшим я уже насмотрелась такого, что у обывателя, в кухонных разговорах, принято называть ужасом. Для нас это была «всего лишь работа». Вернее становилась «всего лишь работой». Да, признаюсь, я иногда теряла тот светлый альтруистический маяк, тот запал, то ощущение полезности и необходимости. Мы просто выполняем алгоритм. Нет, не отказывалась от своих идеалов и мне по-прежнему нравилось то, чем я занимаюсь и нигде, кроме скорой, себя не представляла, но хотелось порой, особенно на очередном пустом вызове, развернуться и уйти, или вообще выругаться так, чтобы запомнили навсегда, что головокружение в девяносто лет — это не лечится, что давление сто сорок на девяносто можно сбить таблетками капотена под язык, а температура тридцать семь и три, больной зуб, кашель пятые сутки, зуд в анусе и плохой запах фекалий — это вовсе не повод вызывать скорую помощь. Особенно ночью. Особенно с криками: «Умираю!» и «Чего так долго?»
