Меня трясёт, что-то происходит, слышу голос и, одновременно, это не я. Меня больше нет. Я — всё, я — во всём. Нет ничего важного и беспокоящего. «Я» нет. Волшебно. Озноб усилился. Мысли шли нескончаемым потоком, фонтаном, но я не цеплялась ни за одну их них, просто наблюдала. Но вдруг, будто загоревшись ярче всех, одна из них: от сумасшествия тебя отделяет один шаг — всплыла, как на большом чёрном экране, стала расти и пускать ветки, как дерево, я испугалась отчего-то и открыла глаза.
Мы молчали. Пыталась вернуть это ощущение, как после такого редкого в моей жизни приятного сна. Но это как сон наяву.
Мне не по себе, чувствую себя глупо что ли… Или совсем не глупо… Не понимаю.
Минут через пять Саша нарушил тишину:
— Это такое несерьёзное развлечение, потому что к большему ты не готова… Но хочу сказать тебе вот что: всё живое связано невидимой энергией. Например, причиняя боль кому-то, ты автоматически причиняешь её себе. Даря любовь, ты её обретаешь. И мы слишком ничтожны и одновременно безгранично велики. И самое важное: всё это иллюзия, намотанная на время, как нитка на катушку… Бесконечная нитка на безмерную катушку.
Я перевариваю то, что услышала. Хоть мне немного не по себя, но я расслаблена, мой разум чист и восприимчив.
— Как ты думаешь, сколько времени мы с тобой здесь были?
— Минут десять?
— Час.
19. КОТЫ НЕ ЛЮБЯТ ПЕРЕМЕН
Я шла с работы. Кружилась голова, ноги ватные, состояние, будто сутки пила. Смена выдалась убойная, в прямом и переносном смысле. Ножевое, ДТП с летальным, отёк лёгких, неэффективная реанимация. Очень редко, но такие дежурства случались. Не знаю: связано это с фазой луны или атмосферным давлением, может со сдвигом литосферных плит или со взмахом крыльев бабочки где-то в Калифорнии — в любом случае, причины не оправдывают последствия.
Дошкребла до дома, дверь открыла со второй попытки. Дома — тишина. Саша опять с самого утра уехал работать или куда он там ездит… Джим где-то дрыхнет.
Бросила сумку в прихожей, куртку — там же, рядом с кроссовками. Душ, кофе и спать до обеда — такие были мои планы. Пошла на кухню ставить чай, насыпала корм Джиму, набрала воду из краника с фильтром, щёлкнула плиту, сделала огонь на минимум — обычно мне хватало этого времени, чтобы помыться. Стягивая майку, вдруг увидела на столе лист А4, исписанный Сашиным размашистым почерком. Что-то новенькое. Взяла.
«Я должен уйти. Я зажат между временем и памятью. Все мои смешные попытки побороть мысли заканчиваются провалом. Я, ступая на путь познания, пообещал отринуть прошлое ради настоящего, не надеясь на будущее. Но такова сущность человека — сегодняшний день вчера был фантазией, завтра станет воспоминанием, так и не успев побыть реальностью. Год как её нет, но запах сладких духов, смешанных с запахом её сигарет, преследует повсюду. Вижу её силуэт в неверном свете, в проходящей мимо женщине. Сколько раз хотел назвать тебя её именем. Прости. Я вижу её в глазах Марка и слышу в его смехе. Даже сейчас, когда он уехал…
Я буду благодарен тебе до самой смерти, обязан тебе своей продолжающейся жизнью. Ты — мой ангел-хранитель. Я восхищаюсь тобой! Как ты умеешь любить и отдавать себя всю. Мне нужно этому научиться. Все мои книжные знания, весь мой буддизм — лишь тень твоей мудрости и любви. Хочу прийти к себе, найти себя, усмирить гнев, обрести просветление.
Ты самая сильная женщина, которую я знал.
Не могу просить ждать, но буду надеяться.
Я оставил дома немного денег в сейфе, там и ключи от работы — приходи туда, когда захочешь. У этих ребят, видящих всегда только красный мрак перед собой, есть чему поучиться. Веронику — администратора я предупредил по телефону, что ты теперь временно управляющая. Это тебя ни к чему не обязывает.
Ещё раз прости. И пойми. Лучшее, что мы можем постичь в этой жизни — это как понять ближнего.
Я буду писать».
Не стала перечитывать. Хоть в голове гудело, поняла всё с первого раза. Саша снова оставлял меня одну, наедине с настенными часами и чувством неполноценности.
Бочка с порохом взорвалась.
Куда он поедет, полетит, пойдёт? Надолго ли? Что он пытается найти, что понять? Как жить без любимой, которая умерла? Как избавиться от страданий? Зачем было звать меня жить с ними? Ради Марка? Так почему бы прямо не сказать — мне нужна нянька, воспитательница, репетитор по английскому для сына? Нет, он же оживил прошлое. Целовал, говорил, что любит… Неужели в эти моменты видел её, представлял, замещал?… Это ужасно… Мари, как ты влипла во всё это? Жила бы сейчас, как раньше… Ну хватит. Нужно выпить кофе, поспать. Может туман немного рассеется.
Резервы человеческого организма невероятно огромны. Приспосабливаемость — это то, что спасло человека в эти миллиарды лет эволюции. Можно привыкнуть ко всему. Так я размышляла первые дни, оставшись одна. Но размышления не спасали от угнетающей тишины большого дома. Не спасал кот, не помогала ни музыка, ни радио, ни фильмы, которые не могла досмотреть и до середины. Пробовала читать — навевает сон. Сон — равно очередной кошмар. На работе становилось легче и я набрала подработок. Теперь почти всё время проводила там. Между вызовами, если была рядом с домом, заезжала покормить кота.
Андрей утешал, жалел, но сдержано, по-дружески. А мне хотелось уткнуться в него, как маленький котёнок, и разреветься. Но я же сильная. Держалась.
Прошла неделя. Вроде как смирилась с положением вещей. Одно не давало покоя — пустота и тикающие часы в просторном доме, на каждому шагу которого отпечатки семьи. Семьи, в которой мне больше нет места, и, наверное, никогда и не было.
— Я же говорила, — шепчет мама по телефону.
Ну вот этого точно не хотелось услышать от матери. — Саша твой ненормальный, я ещё тогда, в детстве поняла. Оно ведь на лице написано: пропащий человек.
— Не говори так, ты совсем не знаешь его.
— Дура ты, об тебя ноги вытирают, а ты… Сидишь там в своём болоте, принцесса, смотри, досидишься…
Дальше я не стала слушать, просто нажала красную кнопку.
Решила вернуться на свою съёмную квартиру. Тётя Зоя была рада слышать меня, вывалив тонну информации — ей явно не хватало общения. Квартиру, к счастью, она никому не сдавала. Я пообещала выпить с ней по чашке чая вечером.
В дверь постучали. Таксисты теперь стучат в дверь? Нет, возле ворот машины нет. Открыла. Почтальон.
— Цветкова Марина Викторовна?
— Да.
— Вот, распишитесь, — резким движением суёт бумагу мне. — Вам письмо.
— Спасибо.
— Хорошего дня.
— И Вам.
Без обратного адреса. Села на кухне. Нерешительно, медленно разорвала конверт. Знакомый почерк. На светло-фиолетовой линованной бумаге из блокнота.
«Дорогая, пишу тебе из гостиницы «Улаанбаатар». Да, я в Монголии. Что ты знаешь о Монголии? Думаю, как и большинство, лишь имя Чингисхана. Заселился вчера. Номер довольно аскетичный, но чистый. Как и везде, если дать чаевых при заселении — можешь рассчитывать на некоторые бонусы, в частности, это письмо обещала отправить смешливая горничная, владеющая русским как родным. Представляешь, я думал что Монголы знают русский хотя бы как второй родной язык, но встретить русскоговорящего, оказывается, не очень просто. Горничная немного рассказала, куда можно сходить, что посмотреть. Думаю, задержусь здесь на пару ночей. Когда ты прочтёшь это письмо, я уже буду в пути. Только ещё не решил куда. В самолёте познакомился с интересным мужиком. Он сам русский, из Твери, в Улан-Баторе — родственники. Так он рассказал, как живут за пределами столицы, как кочуют люди со своими юртами и скотом по бесконечным просторам в поисках пастбищ, как зимуют оседлые, как шаманы просят природу быть благосклонной, каждое утро проводя ритуалы, как отмечают надом — национальный праздник — с каким размахом живут эти люди. К сожалению, про буддизм ничего не смог рассказать, только что есть пару храмов и училищ. Сам он оказался мусульманином.
Как я сюда попал, почему Монголия? Положился на карму, случай, если хочешь: приехал в Пулково и сел на ближайший рейс, на который были билеты. Вот и всё. Чувствую себя пилигримом на пути Сантьяго. Там тысячи паломников ежегодно идут до могилы апостола Иакова в Сантьяго-де-Компостела. Только моя цель, в физическом выражении, до сих пор не ясна. Цель моя духовная — найти смысл мироздания, как бы пафосно не звучало, познать своё место и цену этой жизни. Сейчас я хочу полностью избавиться от связи с хаосом прошлого, от всего лишнего. Я выбросил телефон. Буду писать тебе вот этими чёрными чернилами на этой фиолетовой бумаге. Люблю тебя, верю, что поймёшь. Напиши, пожалуйста Марку, ты найдёшь правильные слова, держи с ним связь».
Перед отъездом я написала Марку с Сашиного компьютера, но ничего не рассказала про отца. Взяла деньги и ключи. Чуть поймала Джима: он беспокойно носился по дому — коты не любят перемен.
Так, в очередной раз, я меняла место обитания. Подумала, что меня словно ветром носит, как перекати-поле. И я даже не могу предугадать, с какой стороны подует в этот раз.
20. КУ-КУ
Настроение сегодня какое-то возвышенное. С утра встала и подумала: «Как хорошо!» За окном птицы щебечут, солнце красной полосой на горизонте. Открыла окно, почувствовала ещё свежий чистый воздух, не напитанный выхлопами. Немного размяла шею, руки, наклонилась вправо-влево, ногам хотелось закружить меня и я с улыбкой пронеслась по комнате. Это будет хороший день — загадала я.
Снов не видела уже несколько ночей. Может поэтому так хорошо?
Мы сделали два вызова и вернулись на станцию. На станции, кажется, почти все бригады. «Вот чудеса», — думаю я про себя. «Затишье перед бурей?»
Комната отдыха переполнена, время что-то около пятнадцати часов. Примостилась на топчане рядом с окном, так, чтобы в глаза не светило. Рядом Альберт Николаевич травит свои байки, прислушиваюсь к голосу, рассматриваю его профиль.
Лениво размышляю, как можно охарактеризовать Альберта. Человек он был интересный, поживший, опытный, со своими тараканами, как полагается. Внешний вид всегда крайне неряшливый и растрёпанный, воротник куртки и рукава замусолены до чёрного блеска, на голове — чёрная кепка. Экран своего телефона он любил мыть языком. Когда Альберт ел, например торт, то этот самый торт оказывался повсюду: на столе, полу, руках, кружке, которую брали руки, лице. Громко причмокивая, он рассказывал в очередной раз один и тот же анекдот. Другое дело документы: инструкции, протоколы — были оформлены в аккуратную папочку, а карточки всегда досконально расписаны разборчивым почерком. От подчинённых он также требовал чёткости и аккуратности. Может какой-нибудь психолог и объяснит этого человека, но я не могла. Ему шёл шестой десяток. На свой возраст он и выглядел.
«… и вот, значит, был я начмедом в больничке сельской, и был у нас такой доктор Клюев. Будят, значит, меня среди ночи на дежурстве, говорят, что Клюева менты забрали. Говорят, подозрительно крутился возле новой клумбы с цветами около полуночи. Что, зачем? Непонятно. Еду я, значит, в отделение, вызволять доктора. Ну перепил может, думаю, жене цветов захотел нарвать. Приезжаю — сидит в обезьяннике трезвый Клюев. Я у ментов спрашиваю: в чём проблема? Они и говорят, мол бабулька вызвала, сказала, что человек вандализмом занимается, что-то там в клумбе роется. Сам он ничего не поясняет, сидит, глазищами лыпает. Ладно, ребят, это доктор мой, я сам с ним разберусь — говорю.
Едем мы, значит, вдвоём, молчим.
«Что, Петя, случилось?» — спрашиваю его.
«Да, Альберт, не знаю. Понимаешь, сон мне снился, что цветы нужно посадить и нёс я семена в свой огород, а тут они в руках стали прорастать, и пахнуть, благоухать так, что с ума сойти, ну и стал я нюхать их…»
«Да ты Петя лунатик оказывается».
«…и вот очнулся когда менты загребали…»
Смех коллег доносился ко мне уже через ватную стену. Я засыпала под гул голосов.
Когда открыла глаза, сердце колотилось, будто пробежала стометровку. Запах больничной еды, хлорки и старости свербил нос. Руки и ноги словно на ветхих тряпочках, голова кружится. Аппаратов искусственного обеспечения нет. Я не в реанимации… Почему ни черта не помню? Светло-зелёные стены, высокие потолки. Кроме моей, ещё две койки — деревянные, на них спят какие-то женщины. Одна, лет двадцати, с рыжими волосами, лицо некрасивое, полное, другая — за сорок, худое лицо, лоб закрывает седая чёлка. А я? Вроде знаю кто и как выгляжу. Осталось понять, что происходит.
За белой деревянной дверью с окошками слышу движение, разговоры. Встаю с койки, тихо открываю дверь, выхожу. Длинный коридор. Навстречу выплывает женщина в белом халате. Увидев меня, резко сворачивает к двери, рядом с той откуда я вышла. Стучит.
— Глеб Семёныч, Цветкова оклемалась.
И ко мне.
— Девочка, вернись в палату, сейчас придёт доктор.
Как раз выходит мужчина. Высоченный, но худой, я бы даже сказала сухой, похожий на какое-то дерево. Прихрамывая идёт ко мне.
— Ну-с, доброго здравия, зайдёмте-ка в палату, пожалуйста.
Он усаживает меня на койку, садится напротив на стул.
— Вы позволите? Достаёт диктофон. — Марина, Вы, как моя коллега, думаю будете не против заметок во благо науки, так сказать, по ходу нашей беседы.
Я ещё толком не пришла в себя. Вялость тела и вялость мысли. Киваю.
— Да, зовут меня Глеб Семёнович. Я в психиатрии уже более тридцати лет…
Он нажимает кнопку записи. Лента аудиокассеты начинает наматываться на белое колёсико.
«Пациент — Цветкова Марина Викторовна. Двадцать семь лет.
Поступила с рабочего места. Врач скорой помощи. Со слов коллег, стала выражать несоответствующие реальности мысли. Просила о помощи, говорила, что её хочет убить правительство США, преследует мёртвая дочь и кто-то вживил в голову чип с кошмарными снами. Бред воздействия? Бред преследования?
Также не узнавала окружающих, не отвечала на вопросы».
Глеб Семёнович смотрит на мою реакцию. Я спокойна, но внимательно слушаю и пытаюсь вспомнить.
«На момент поступления сознание приглушено, контакту не доступна. Введена в искусственный сон.
Сегодня пациентка самостоятельно пришла в себя, контакту доступна».
— Как вас зовут?
— Марина. Цветкова Марина Викторовна.
— Вы знаете где находитесь?
— В больнице. Только я не могу понять, как здесь оказалась.
«Речь смазанная неуверенная. Незначительное двигательное возбуждение, тремор верхних конечностей. Последствия седации?»
— Вы помните что-то до того, как здесь оказались?
— Мы не могли бы поговорить наедине?
«Осматривает комнату. Смотрит на двух соседок по палате».
— Только после того, как ответите на несколько моих вопросов. Так что вы помните?
— Я… была на работе. Вызовов не было. Я задремала. Мне что-то снилось. Убегала. Кажется, они хотели меня убить.
— Кто они?
— Мне часто снятся кошмары…
— Так кто хотел вас убить?
Мы молчали. Пыталась вернуть это ощущение, как после такого редкого в моей жизни приятного сна. Но это как сон наяву.
Мне не по себе, чувствую себя глупо что ли… Или совсем не глупо… Не понимаю.
Минут через пять Саша нарушил тишину:
— Это такое несерьёзное развлечение, потому что к большему ты не готова… Но хочу сказать тебе вот что: всё живое связано невидимой энергией. Например, причиняя боль кому-то, ты автоматически причиняешь её себе. Даря любовь, ты её обретаешь. И мы слишком ничтожны и одновременно безгранично велики. И самое важное: всё это иллюзия, намотанная на время, как нитка на катушку… Бесконечная нитка на безмерную катушку.
Я перевариваю то, что услышала. Хоть мне немного не по себя, но я расслаблена, мой разум чист и восприимчив.
— Как ты думаешь, сколько времени мы с тобой здесь были?
— Минут десять?
— Час.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
19. КОТЫ НЕ ЛЮБЯТ ПЕРЕМЕН
Я шла с работы. Кружилась голова, ноги ватные, состояние, будто сутки пила. Смена выдалась убойная, в прямом и переносном смысле. Ножевое, ДТП с летальным, отёк лёгких, неэффективная реанимация. Очень редко, но такие дежурства случались. Не знаю: связано это с фазой луны или атмосферным давлением, может со сдвигом литосферных плит или со взмахом крыльев бабочки где-то в Калифорнии — в любом случае, причины не оправдывают последствия.
Дошкребла до дома, дверь открыла со второй попытки. Дома — тишина. Саша опять с самого утра уехал работать или куда он там ездит… Джим где-то дрыхнет.
Бросила сумку в прихожей, куртку — там же, рядом с кроссовками. Душ, кофе и спать до обеда — такие были мои планы. Пошла на кухню ставить чай, насыпала корм Джиму, набрала воду из краника с фильтром, щёлкнула плиту, сделала огонь на минимум — обычно мне хватало этого времени, чтобы помыться. Стягивая майку, вдруг увидела на столе лист А4, исписанный Сашиным размашистым почерком. Что-то новенькое. Взяла.
«Я должен уйти. Я зажат между временем и памятью. Все мои смешные попытки побороть мысли заканчиваются провалом. Я, ступая на путь познания, пообещал отринуть прошлое ради настоящего, не надеясь на будущее. Но такова сущность человека — сегодняшний день вчера был фантазией, завтра станет воспоминанием, так и не успев побыть реальностью. Год как её нет, но запах сладких духов, смешанных с запахом её сигарет, преследует повсюду. Вижу её силуэт в неверном свете, в проходящей мимо женщине. Сколько раз хотел назвать тебя её именем. Прости. Я вижу её в глазах Марка и слышу в его смехе. Даже сейчас, когда он уехал…
Я буду благодарен тебе до самой смерти, обязан тебе своей продолжающейся жизнью. Ты — мой ангел-хранитель. Я восхищаюсь тобой! Как ты умеешь любить и отдавать себя всю. Мне нужно этому научиться. Все мои книжные знания, весь мой буддизм — лишь тень твоей мудрости и любви. Хочу прийти к себе, найти себя, усмирить гнев, обрести просветление.
Ты самая сильная женщина, которую я знал.
Не могу просить ждать, но буду надеяться.
Я оставил дома немного денег в сейфе, там и ключи от работы — приходи туда, когда захочешь. У этих ребят, видящих всегда только красный мрак перед собой, есть чему поучиться. Веронику — администратора я предупредил по телефону, что ты теперь временно управляющая. Это тебя ни к чему не обязывает.
Ещё раз прости. И пойми. Лучшее, что мы можем постичь в этой жизни — это как понять ближнего.
Я буду писать».
Не стала перечитывать. Хоть в голове гудело, поняла всё с первого раза. Саша снова оставлял меня одну, наедине с настенными часами и чувством неполноценности.
Бочка с порохом взорвалась.
Куда он поедет, полетит, пойдёт? Надолго ли? Что он пытается найти, что понять? Как жить без любимой, которая умерла? Как избавиться от страданий? Зачем было звать меня жить с ними? Ради Марка? Так почему бы прямо не сказать — мне нужна нянька, воспитательница, репетитор по английскому для сына? Нет, он же оживил прошлое. Целовал, говорил, что любит… Неужели в эти моменты видел её, представлял, замещал?… Это ужасно… Мари, как ты влипла во всё это? Жила бы сейчас, как раньше… Ну хватит. Нужно выпить кофе, поспать. Может туман немного рассеется.
***
Резервы человеческого организма невероятно огромны. Приспосабливаемость — это то, что спасло человека в эти миллиарды лет эволюции. Можно привыкнуть ко всему. Так я размышляла первые дни, оставшись одна. Но размышления не спасали от угнетающей тишины большого дома. Не спасал кот, не помогала ни музыка, ни радио, ни фильмы, которые не могла досмотреть и до середины. Пробовала читать — навевает сон. Сон — равно очередной кошмар. На работе становилось легче и я набрала подработок. Теперь почти всё время проводила там. Между вызовами, если была рядом с домом, заезжала покормить кота.
Андрей утешал, жалел, но сдержано, по-дружески. А мне хотелось уткнуться в него, как маленький котёнок, и разреветься. Но я же сильная. Держалась.
Прошла неделя. Вроде как смирилась с положением вещей. Одно не давало покоя — пустота и тикающие часы в просторном доме, на каждому шагу которого отпечатки семьи. Семьи, в которой мне больше нет места, и, наверное, никогда и не было.
— Я же говорила, — шепчет мама по телефону.
Ну вот этого точно не хотелось услышать от матери. — Саша твой ненормальный, я ещё тогда, в детстве поняла. Оно ведь на лице написано: пропащий человек.
— Не говори так, ты совсем не знаешь его.
— Дура ты, об тебя ноги вытирают, а ты… Сидишь там в своём болоте, принцесса, смотри, досидишься…
Дальше я не стала слушать, просто нажала красную кнопку.
Решила вернуться на свою съёмную квартиру. Тётя Зоя была рада слышать меня, вывалив тонну информации — ей явно не хватало общения. Квартиру, к счастью, она никому не сдавала. Я пообещала выпить с ней по чашке чая вечером.
***
В дверь постучали. Таксисты теперь стучат в дверь? Нет, возле ворот машины нет. Открыла. Почтальон.
— Цветкова Марина Викторовна?
— Да.
— Вот, распишитесь, — резким движением суёт бумагу мне. — Вам письмо.
— Спасибо.
— Хорошего дня.
— И Вам.
Без обратного адреса. Села на кухне. Нерешительно, медленно разорвала конверт. Знакомый почерк. На светло-фиолетовой линованной бумаге из блокнота.
«Дорогая, пишу тебе из гостиницы «Улаанбаатар». Да, я в Монголии. Что ты знаешь о Монголии? Думаю, как и большинство, лишь имя Чингисхана. Заселился вчера. Номер довольно аскетичный, но чистый. Как и везде, если дать чаевых при заселении — можешь рассчитывать на некоторые бонусы, в частности, это письмо обещала отправить смешливая горничная, владеющая русским как родным. Представляешь, я думал что Монголы знают русский хотя бы как второй родной язык, но встретить русскоговорящего, оказывается, не очень просто. Горничная немного рассказала, куда можно сходить, что посмотреть. Думаю, задержусь здесь на пару ночей. Когда ты прочтёшь это письмо, я уже буду в пути. Только ещё не решил куда. В самолёте познакомился с интересным мужиком. Он сам русский, из Твери, в Улан-Баторе — родственники. Так он рассказал, как живут за пределами столицы, как кочуют люди со своими юртами и скотом по бесконечным просторам в поисках пастбищ, как зимуют оседлые, как шаманы просят природу быть благосклонной, каждое утро проводя ритуалы, как отмечают надом — национальный праздник — с каким размахом живут эти люди. К сожалению, про буддизм ничего не смог рассказать, только что есть пару храмов и училищ. Сам он оказался мусульманином.
Как я сюда попал, почему Монголия? Положился на карму, случай, если хочешь: приехал в Пулково и сел на ближайший рейс, на который были билеты. Вот и всё. Чувствую себя пилигримом на пути Сантьяго. Там тысячи паломников ежегодно идут до могилы апостола Иакова в Сантьяго-де-Компостела. Только моя цель, в физическом выражении, до сих пор не ясна. Цель моя духовная — найти смысл мироздания, как бы пафосно не звучало, познать своё место и цену этой жизни. Сейчас я хочу полностью избавиться от связи с хаосом прошлого, от всего лишнего. Я выбросил телефон. Буду писать тебе вот этими чёрными чернилами на этой фиолетовой бумаге. Люблю тебя, верю, что поймёшь. Напиши, пожалуйста Марку, ты найдёшь правильные слова, держи с ним связь».
***
Перед отъездом я написала Марку с Сашиного компьютера, но ничего не рассказала про отца. Взяла деньги и ключи. Чуть поймала Джима: он беспокойно носился по дому — коты не любят перемен.
Так, в очередной раз, я меняла место обитания. Подумала, что меня словно ветром носит, как перекати-поле. И я даже не могу предугадать, с какой стороны подует в этот раз.
20. КУ-КУ
Настроение сегодня какое-то возвышенное. С утра встала и подумала: «Как хорошо!» За окном птицы щебечут, солнце красной полосой на горизонте. Открыла окно, почувствовала ещё свежий чистый воздух, не напитанный выхлопами. Немного размяла шею, руки, наклонилась вправо-влево, ногам хотелось закружить меня и я с улыбкой пронеслась по комнате. Это будет хороший день — загадала я.
Снов не видела уже несколько ночей. Может поэтому так хорошо?
Мы сделали два вызова и вернулись на станцию. На станции, кажется, почти все бригады. «Вот чудеса», — думаю я про себя. «Затишье перед бурей?»
Комната отдыха переполнена, время что-то около пятнадцати часов. Примостилась на топчане рядом с окном, так, чтобы в глаза не светило. Рядом Альберт Николаевич травит свои байки, прислушиваюсь к голосу, рассматриваю его профиль.
Лениво размышляю, как можно охарактеризовать Альберта. Человек он был интересный, поживший, опытный, со своими тараканами, как полагается. Внешний вид всегда крайне неряшливый и растрёпанный, воротник куртки и рукава замусолены до чёрного блеска, на голове — чёрная кепка. Экран своего телефона он любил мыть языком. Когда Альберт ел, например торт, то этот самый торт оказывался повсюду: на столе, полу, руках, кружке, которую брали руки, лице. Громко причмокивая, он рассказывал в очередной раз один и тот же анекдот. Другое дело документы: инструкции, протоколы — были оформлены в аккуратную папочку, а карточки всегда досконально расписаны разборчивым почерком. От подчинённых он также требовал чёткости и аккуратности. Может какой-нибудь психолог и объяснит этого человека, но я не могла. Ему шёл шестой десяток. На свой возраст он и выглядел.
«… и вот, значит, был я начмедом в больничке сельской, и был у нас такой доктор Клюев. Будят, значит, меня среди ночи на дежурстве, говорят, что Клюева менты забрали. Говорят, подозрительно крутился возле новой клумбы с цветами около полуночи. Что, зачем? Непонятно. Еду я, значит, в отделение, вызволять доктора. Ну перепил может, думаю, жене цветов захотел нарвать. Приезжаю — сидит в обезьяннике трезвый Клюев. Я у ментов спрашиваю: в чём проблема? Они и говорят, мол бабулька вызвала, сказала, что человек вандализмом занимается, что-то там в клумбе роется. Сам он ничего не поясняет, сидит, глазищами лыпает. Ладно, ребят, это доктор мой, я сам с ним разберусь — говорю.
Едем мы, значит, вдвоём, молчим.
«Что, Петя, случилось?» — спрашиваю его.
«Да, Альберт, не знаю. Понимаешь, сон мне снился, что цветы нужно посадить и нёс я семена в свой огород, а тут они в руках стали прорастать, и пахнуть, благоухать так, что с ума сойти, ну и стал я нюхать их…»
«Да ты Петя лунатик оказывается».
«…и вот очнулся когда менты загребали…»
Смех коллег доносился ко мне уже через ватную стену. Я засыпала под гул голосов.
***
Когда открыла глаза, сердце колотилось, будто пробежала стометровку. Запах больничной еды, хлорки и старости свербил нос. Руки и ноги словно на ветхих тряпочках, голова кружится. Аппаратов искусственного обеспечения нет. Я не в реанимации… Почему ни черта не помню? Светло-зелёные стены, высокие потолки. Кроме моей, ещё две койки — деревянные, на них спят какие-то женщины. Одна, лет двадцати, с рыжими волосами, лицо некрасивое, полное, другая — за сорок, худое лицо, лоб закрывает седая чёлка. А я? Вроде знаю кто и как выгляжу. Осталось понять, что происходит.
За белой деревянной дверью с окошками слышу движение, разговоры. Встаю с койки, тихо открываю дверь, выхожу. Длинный коридор. Навстречу выплывает женщина в белом халате. Увидев меня, резко сворачивает к двери, рядом с той откуда я вышла. Стучит.
— Глеб Семёныч, Цветкова оклемалась.
И ко мне.
— Девочка, вернись в палату, сейчас придёт доктор.
Как раз выходит мужчина. Высоченный, но худой, я бы даже сказала сухой, похожий на какое-то дерево. Прихрамывая идёт ко мне.
— Ну-с, доброго здравия, зайдёмте-ка в палату, пожалуйста.
Он усаживает меня на койку, садится напротив на стул.
— Вы позволите? Достаёт диктофон. — Марина, Вы, как моя коллега, думаю будете не против заметок во благо науки, так сказать, по ходу нашей беседы.
Я ещё толком не пришла в себя. Вялость тела и вялость мысли. Киваю.
— Да, зовут меня Глеб Семёнович. Я в психиатрии уже более тридцати лет…
Он нажимает кнопку записи. Лента аудиокассеты начинает наматываться на белое колёсико.
«Пациент — Цветкова Марина Викторовна. Двадцать семь лет.
Поступила с рабочего места. Врач скорой помощи. Со слов коллег, стала выражать несоответствующие реальности мысли. Просила о помощи, говорила, что её хочет убить правительство США, преследует мёртвая дочь и кто-то вживил в голову чип с кошмарными снами. Бред воздействия? Бред преследования?
Также не узнавала окружающих, не отвечала на вопросы».
Глеб Семёнович смотрит на мою реакцию. Я спокойна, но внимательно слушаю и пытаюсь вспомнить.
«На момент поступления сознание приглушено, контакту не доступна. Введена в искусственный сон.
Сегодня пациентка самостоятельно пришла в себя, контакту доступна».
— Как вас зовут?
— Марина. Цветкова Марина Викторовна.
— Вы знаете где находитесь?
— В больнице. Только я не могу понять, как здесь оказалась.
«Речь смазанная неуверенная. Незначительное двигательное возбуждение, тремор верхних конечностей. Последствия седации?»
— Вы помните что-то до того, как здесь оказались?
— Мы не могли бы поговорить наедине?
«Осматривает комнату. Смотрит на двух соседок по палате».
— Только после того, как ответите на несколько моих вопросов. Так что вы помните?
— Я… была на работе. Вызовов не было. Я задремала. Мне что-то снилось. Убегала. Кажется, они хотели меня убить.
— Кто они?
— Мне часто снятся кошмары…
— Так кто хотел вас убить?
