— Вот и вся мораль. Ради комфорта одного человека наверху можно перемолоть десятки тех, кто внизу. А тому, кто делал грязную работу, можно просто щедро заплатить, чтобы он забыл о ней и больше никогда не напоминал о себе. Классическая схема, проверенная веками. Думаю, наш друг Дин мог бы подтвердить, что в его времена всё работало ровно так же. Просто масштабы и методы были... иными. Впрочем, кое-что мы и без него уже знаем.
Женщина опять забралась с ногами на стул и продолжила.
— Не так давно в Израиле местные археологи раскапывали один многообещающий объект. По всем данным, он имел отношение к временам царя Соломона. Да, того самого, в чьих лабораториях и создали нашего джинна. В общем, ничего интересного для обывателя — просто одна из крепостей недалеко от столицы. Сначала шли стандартные находки: глиняные черепки, обломки утвари, кости животных. И тут они, судя по всему, дошли до рва, который использовался как свалка — туда скидывали разбитую посуду, объедки и прочий хозяйственный мусор. Учёные такие места обожают — по ним можно воссоздать быт древних, как по учебнику.
Жанна сделала глоток кофе и возобновила свой рассказ.
— А вот дальше началось нечто необычное и откровенно странное. Внезапно пошли человеческие костяки. Много. Сотни. Причём было понятно — тела сбрасывали не за один раз, а на протяжении многих лет, возможно, десятилетий. И не заморачивались с погребальными обрядами — просто швыряли со стены вниз, как мешки с камнями. Дальше их обгладывали падальщики, а потом всё заносилось новыми слоями мусора. И так — слой за слоем, труп за трупом, год за годом. От людей избавлялись, как от сломанных инструментов или испорченной еды. Ничего подобного в том регионе не находили ни до, ни после. Будь ты хоть последний раб — тебе обычно выкапывали хоть какую-то яму. А здесь — нет. Просто мусор. Но самое интересное открылось, когда стали изучать сами останки. Оказалось, что все скелеты принадлежат только молодым людям — юношам и девушкам на пике физической формы. Судя по всему, изначально здоровым. Но прямо перед смертью с ними творилось нечто невообразимое. Кости многих были искорёжены самым ужасным образом — такое ощущение, что это были не тела из плоти и кости, а пластилин, которому придавали новые, противоестественные формы. Те, кто вёл раскопки, рассказывали, что у них волосы на голове шевелились, когда они пытались представить, через какие муки прошли эти люди в последние часы жизни. И там ещё нашли некую письменность. Точнее — серию странных значков. Ни у евреев, ни у других народов, населявших те земли, подобные символы не были известны. Зато они есть на лампе, что стоит у тебя в зале.
Жанна пристально посмотрела в глаза Александру.
— Теперь ты понимаешь, с какой тварью мы имеем дело? Там, в той крепости, кто-то работал. И десятилетиями ставил эксперименты и опыты на живых людях. Работал настоящий конвейер, который снабжал эту «фабрику» магии и волшебства молодыми, здоровыми юношами и девушками. И вот одним из тех, кого когда-то привезли в ту крепость, и был наш Аладдин. Красивый юноша, которому предстояло стать джинном и прожить три тысячи лет рабом лампы. И такие «фабрики» в древности работали ещё в нескольких местах Старого и Нового Света. И я абсолютно уверена, что и сейчас где-то в мире куда-то доставляют молодых, полных жизни людей, проводят надо ними подобные опыты и ритуалы, а потом их тела уничтожают, как мусор, скрывая все следы.
Женщина замолчала. Несколько минут на кухне стояла тягостная, гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Наконец она потянулась, так что от её могучей груди затрещал шёлк халата. И с внезапной солнечной улыбкой весело произнесла:
— Ну что, Сашуль. Отвлекла я тебя от твоей челюсти? Пойдём нашего джинна проведаем. А то он, наверное, заскучал уже без нас.
Александр молча последовал за Жанной в зал. Приглушённый свет падал на бронзовую лампу, стоявшую на полке.
— Ну что, вызывай своего подопечного, — сказала Жанна, скрестив руки на груди и с прищуром смотря на лампу. — Пора прояснить вчерашнее недоразумение. Аладдин должен был тебя защитить, но отказался это сделать.
Александр, всё ещё чувствуя тупую, отдающую в висок боль в челюсти, сжал кулаки. Он подошёл к полке, и его пальцы сомкнулись на прохладной поверхности лампы. Металл отдавал в кожу вековым холодом, напоминая, с какой бездной он связал свою жизнь.
— Аладдин, являйся! — его голос прозвучал жёстко и сухо, без привычных намёков на иронию или благожелательность.
Лампа дрогнула, будто встрепенувшись от сна. Из её узкого носика повалил густой сизый дым, который не рассеивался, а клубился и уплотнялся, словно живой. Он сгущался, формируя очертания атлетичной фигуры. Через мгновение перед ними стоял Дин — в своём первозданном виде: могучий торс тёмно-синего, почти ночного цвета, перехваченный простой набедренной повязкой. Его гладкий череп сиял в полумраке, а косичка свисала с макушки, подчёркивая экзотичность облика. Из новшества были только сапфировые глаза, их джин почему-то оставил.
— О, мой великодушный Мастер, чья воля вырвала меня из объятий вечного покоя! — его голос, бархатный и сладкий, заполнил комнату. — Приветствую вас в этот… — он замолк, его проницательный взгляд скользнул по напряжённому лицу Александра, затем по холодному — Жанны. Улыбка на его устах не исчезла, но стала более собранной, словно маской. — Я вижу, тень омрачила ваш дух. Что тревожит вас, о мои повелители?
— Ещё бы не тревожило! — резко ответил Александр, отбросив всякие церемонии. Боль в челюсти делала его резким. — Вчера. В ресторане. Тот урод вломил мне челюсть, а ты стоял и смотрел, как будто это было представление скоморохов! Где была твоя защита? В чём смысл договора, если ты не можешь защитить хозяина?
Джинн склонил голову набок, его сапфировые глаза выразили вежливое, почти академическое недоумение.
— Защита, о Мастер? — переспросил он, и в его голосе зазвучали нотки лёгкой печали. — Но разве вы изволили повелеть мне защищать вас? Мои уши, внимающие каждому вашему слову, не уловили ни «спаси меня», ни «останови его дерзкую руку», ни «разберись с этим негодяем». Я — всего лишь слуга, сосуд для исполнения вашей воли. А воли, обращённой ко мне в тот роковой миг, выражено не было. Я видел лишь... развитие событий, в которое вы сами активно вмешались.
— Я лежал без сознания! — горячо возразил Александр, почти не кривя душой. — Какой, к чёрту, приказ я мог отдать?!
— В этом-то и заключается вся глубокая суть нашего соглашения, о Повелитель! — воскликнул Дин, мягко разводя руками. Его длинные пальцы выписали в воздухе изящный жест. — Договор, что вы собственной рукой начертали, не возлагает на меня бремя чтения ваших мыслей или предугадывания сокровенных желаний. Лишь ясно высказанная воля, облечённая в звучащее слово приказа, становится для меня законом. Вы не отдали приказ — я, следуя букве нашего уговора, не действовал. Всё совершилось в строгом соответствии с установленными вами же правилами.
— И не пытайся убедить нас, что ты не понимал, что происходит! — вклинилась Жанна, её голос зазвенел, как отточенная сталь. Она сделала шаг вперёд, и её взгляд, тяжёлый и пронзительный, впился в джинна. — Ты прекрасно видел каждое моё движение. Видел, как я его заводила, как натравливала того быка. И ты не мог не видеть, как он поддался, как полез на рожон, опьянённый этой игрой. Ты всё видел и всё понимал, но предпочёл остаться в тени, как безучастный зритель.
Джинн медленно перевёл на неё свой сапфировый взгляд. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах на мгновение мелькнуло нечто ироничное.
— О, проницательная и мудрая госпожа, чьи очи видят сокрытое, — начал он, и его голос зазвучал, как тихая музыка, смягчающая острые углы. — Как могу я отрицать очевидное? Да, я был свидетелем той... сложной игры страстей, что развернулась передо мной. Я видел, как мой господин, повинуясь зову сердца и плоти, вступил на стезю соперничества. Когда лев по велению своей природы вступает в бой за внимание прекрасной львицы, разве может верный пёс, пусть даже наделённый магической силой, вмешаться в их танец? Это нарушило бы высшую гармонию выбора, сотворённого самим господином. Мой долг — внимать приказам, а не посягать на право хозяина вкусить все последствия своих собственных решений, какими бы горькими они ни оказались.
Жанна, не отводя от него взгляда, снова заговорила, но теперь её тон был не таким яростным, а более аналитическим.
— Ты говоришь о договоре, который ты подписал. Который, по твоему мнению, позволяет тебе с чистой совестью наблюдать, как твоего хозяина избивают, потому что он не успел или не догадался вымолвить нужные слова в нужный миг? Это и есть истинная суть твоего служения, Дин? Это слепое, бездушное следование букве, когда самый дух и смысл служения попирается в угоду формальностям!
Лицо джинна оставалось совершенной маской почтительности, но в его позе читалась непоколебимая твёрдость.
— О, лучезарная Жанна, — произнёс он с лёгким, почти незаметным вздохом, — я — всего лишь орудие в руках мастера. Моя сущность, моя самая природа скована и ограничена заклятьями, наложенными при моём создании. Я могу делать лишь то, что мне явно и недвусмысленно приказано. Всё, что остаётся за пределами явно изречённой воли моего господина, подобно тени, что не имеет формы без солнца. Я могу внимать лишь то, что обрело звук и смысл в ваших устах. Всё же прочее пребывает в тумане, куда мне, смиренному слуге, заглядывать не дозволено. А потому и спрос с меня — лишь за то, что было явлено свету вашего приказа.
Он снова повернулся к Александру.
— Вы пожелали иметь слугу, Мастер? Вы получили его. Исполнительного, точного и неспособного на самоуправство. Но если вам впредь потребуется защита — прикажите. Чётко и недвусмысленно. И объясните, что именно подразумевается под словом «защитить»? Должен ли я встать между вами и ударом, приняв его на свою плоть? Схватить обидчика и держать его, подобно путам, пока вы не удалитесь в безопасное место? Или просто разорвать его на части, словно ветхую ткань? Вы знаете мои умения, они обширны, но они имеют свою, определённую природу. Я не обучен бою на кулаках или борьбе. Но я могу... отвлечь, очаровать, смутить, запутать чувства. Если, конечно, получу на то ясный, недвусмысленный приказ. Без такого приказа — с точки зрения наших договорённостей, ничего, что требовало бы моего вмешательства, попросту не происходило. Вы сделали свой выбор. Я — лишь его отражение.
В зале повисла тягостная, густая пауза, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов на стене. Воздух казался выжженным после этой словесной дуэли. Стало окончательно ясно, что они имеют дело не с непослушным рабом, а с мыслящим существом, для которого человеческие понятия долга и преданности были абстракцией. Их единственным оружием против этой силы были слова. И теперь им предстояло научиться подбирать эти слова с абсолютной, безупречной, почти магической точностью, ибо каждая неточность могла стоить жизни.
Тишина в зале была густой и тяжёлой, как перед грозой. Александр стоял, чувствуя, как гнев и унижение медленно отступают, а на их место приходит холодный и отстранённый анализ. Он смотрел на джинна — на эту идеальную статую из синей плоти — и видел не слугу, а сложный механизм с кодом доступа из безупречно сформулированных приказов. Которому требовалось лишь одно: крепко дать в рожу. Впрочем, что этому бугаю сделается.
Жанна нарушила молчание первой. Её голос приобрёл мягкую, почти ласковую задумчивость.
— Понимаешь, Аладдинушка, — начала она, подходя так близко, что её дыхание касалось его кожи, — в твоей правоте есть одна ошибка. Ты говоришь о букве договора. Но любая буква мертва без духа. А дух нашего общения отныне будет один: тотальное недоверие.
Она обошла его кругом, разглядывая взглядом опытного дрессировщика.
— Ты показал свой козырь — буквоедство. Мы это учтём. Но теперь покажем тебе наш. Александр — твой хозяин. Его слово — закон. Но за каждым его словом буду стоять я. И если эта лампа так важна, найдутся способы вскрыть её без твоего согласия. Пусть с потерями для нас. Но с полным уничтожением — для тебя.
Дин не дрогнул. Лишь сапфир его глаз стал темнее.
— Вы говорите о силе, о лучезарная Жанна, — мягко ответил он. — Но сила ломает, а не созидает. Вы можете разбить лампу, но обретёте ли знание, что в неё вложено? Я — не только раб. Я — хранилище знаний, тайн, древних секретов. Уникальная и хрупкая.
— Библиотеку можно скопировать, — парировала Жанна всё тем же мягким голосом. — А можно взять штурмом, если библиотекарь зазнается, если слишком сильно задирает свой синий носик.
Александр наконец нашёл в себе силы говорить. Голос его был тихим и, как ему казалось, твёрдым.
— Всё правильно, Дин. Ты — инструмент. Сложный, но инструмент. Я пропустил этап изучения правил, как тобой пользоваться. Исправляюсь. Сейчас наш с тобой разговор — это «вопрос-ответ» и «приказ-исполнение». Всё, что не приказ — для тебя не существует. Всё, что не ответ на вопрос — не произносится. Понял?
Джинн медленно кивнул.
— Да будет так, о Повелитель.
Он сделал паузу, глядя джинну прямо в сапфировые глаза.
— Начнём с защиты. Вчерашний возмутительный случай показал — мы говорим на разных языках. Давай создадим общий. Первое: что ты можешь делать для моей защиты, конкретно для защиты моего тела?
Дин склонил голову, на его лице застыла маска сосредоточенности.
— О, Мастер, моё тело — мой главный инструмент. Я могу встать между тобой и ударом. Могу оттолкнуть нападающего. Могу схватить его и держать, лишив движения. Могу... при необходимости сломать ему руку, если она занесена с оружием.
— Хорошо, — кивнул Александр. — То есть, условно, у тебя есть три уровня вмешательства. Первый — встать между мной и моим врагом. Второй — схватить и держать врага. Третий — ударить, например сломать руку. Так?
— Да, о Повелитель.
— Тогда слушай, — Александр перешёл в режим начальника, раздающего указания. — Я — тот, кого ты защищаешь. Ты — моя охрана. Угрозы делятся на три уровня. Уровень «Жёлтый». Возможная и неявная угроза. Например, кто-то со злостью кричит в мою сторону, но не приближается. Что делаешь?
— Сообщаю тебе: «Мастер, возможо угроза», — немедленно ответил Дин. — И подхожу ближе к тебе.
— Верно. Уровень «Оранжевый». Человек начинает приближаться с явно враждебными намерениями. Руки сжаты в кулаки, злое лицо.
— Сообщаю: «Мастер, угроза!». Встаю между вами. Если он не останавливается — отталкиваю его. Сильно, но не калечу.
Жанна, до этого молча слушавшая, одобрительно хмыкнула:
— Логично. А если в его руках палка или тот самый нож?
— Тогда, о мудрая Жанна, — повернулся к ней Дин, — Я должен обезоружить. Отобрать палку или нож. Если необходимо — ломаю руку. Но жизни не лишаю.
— А если придётся? — спросил Александр прямо, глядя на него не моргая. — Если он вооружён чем-то смертельным, и только убийство остановит его?
Лицо джинна стало непроницаемым.
— Тогда... придётся. Но я создан давать наслаждение, а не отнимать жизнь. Но если прикажешь... я исполню.
В зале повисла тяжёлая пауза, которую нарушал лишь тихий гул холодильника.
Женщина опять забралась с ногами на стул и продолжила.
— Не так давно в Израиле местные археологи раскапывали один многообещающий объект. По всем данным, он имел отношение к временам царя Соломона. Да, того самого, в чьих лабораториях и создали нашего джинна. В общем, ничего интересного для обывателя — просто одна из крепостей недалеко от столицы. Сначала шли стандартные находки: глиняные черепки, обломки утвари, кости животных. И тут они, судя по всему, дошли до рва, который использовался как свалка — туда скидывали разбитую посуду, объедки и прочий хозяйственный мусор. Учёные такие места обожают — по ним можно воссоздать быт древних, как по учебнику.
Жанна сделала глоток кофе и возобновила свой рассказ.
— А вот дальше началось нечто необычное и откровенно странное. Внезапно пошли человеческие костяки. Много. Сотни. Причём было понятно — тела сбрасывали не за один раз, а на протяжении многих лет, возможно, десятилетий. И не заморачивались с погребальными обрядами — просто швыряли со стены вниз, как мешки с камнями. Дальше их обгладывали падальщики, а потом всё заносилось новыми слоями мусора. И так — слой за слоем, труп за трупом, год за годом. От людей избавлялись, как от сломанных инструментов или испорченной еды. Ничего подобного в том регионе не находили ни до, ни после. Будь ты хоть последний раб — тебе обычно выкапывали хоть какую-то яму. А здесь — нет. Просто мусор. Но самое интересное открылось, когда стали изучать сами останки. Оказалось, что все скелеты принадлежат только молодым людям — юношам и девушкам на пике физической формы. Судя по всему, изначально здоровым. Но прямо перед смертью с ними творилось нечто невообразимое. Кости многих были искорёжены самым ужасным образом — такое ощущение, что это были не тела из плоти и кости, а пластилин, которому придавали новые, противоестественные формы. Те, кто вёл раскопки, рассказывали, что у них волосы на голове шевелились, когда они пытались представить, через какие муки прошли эти люди в последние часы жизни. И там ещё нашли некую письменность. Точнее — серию странных значков. Ни у евреев, ни у других народов, населявших те земли, подобные символы не были известны. Зато они есть на лампе, что стоит у тебя в зале.
Жанна пристально посмотрела в глаза Александру.
— Теперь ты понимаешь, с какой тварью мы имеем дело? Там, в той крепости, кто-то работал. И десятилетиями ставил эксперименты и опыты на живых людях. Работал настоящий конвейер, который снабжал эту «фабрику» магии и волшебства молодыми, здоровыми юношами и девушками. И вот одним из тех, кого когда-то привезли в ту крепость, и был наш Аладдин. Красивый юноша, которому предстояло стать джинном и прожить три тысячи лет рабом лампы. И такие «фабрики» в древности работали ещё в нескольких местах Старого и Нового Света. И я абсолютно уверена, что и сейчас где-то в мире куда-то доставляют молодых, полных жизни людей, проводят надо ними подобные опыты и ритуалы, а потом их тела уничтожают, как мусор, скрывая все следы.
Женщина замолчала. Несколько минут на кухне стояла тягостная, гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Наконец она потянулась, так что от её могучей груди затрещал шёлк халата. И с внезапной солнечной улыбкой весело произнесла:
— Ну что, Сашуль. Отвлекла я тебя от твоей челюсти? Пойдём нашего джинна проведаем. А то он, наверное, заскучал уже без нас.
Глава 14: Раб правил
Александр молча последовал за Жанной в зал. Приглушённый свет падал на бронзовую лампу, стоявшую на полке.
— Ну что, вызывай своего подопечного, — сказала Жанна, скрестив руки на груди и с прищуром смотря на лампу. — Пора прояснить вчерашнее недоразумение. Аладдин должен был тебя защитить, но отказался это сделать.
Александр, всё ещё чувствуя тупую, отдающую в висок боль в челюсти, сжал кулаки. Он подошёл к полке, и его пальцы сомкнулись на прохладной поверхности лампы. Металл отдавал в кожу вековым холодом, напоминая, с какой бездной он связал свою жизнь.
— Аладдин, являйся! — его голос прозвучал жёстко и сухо, без привычных намёков на иронию или благожелательность.
Лампа дрогнула, будто встрепенувшись от сна. Из её узкого носика повалил густой сизый дым, который не рассеивался, а клубился и уплотнялся, словно живой. Он сгущался, формируя очертания атлетичной фигуры. Через мгновение перед ними стоял Дин — в своём первозданном виде: могучий торс тёмно-синего, почти ночного цвета, перехваченный простой набедренной повязкой. Его гладкий череп сиял в полумраке, а косичка свисала с макушки, подчёркивая экзотичность облика. Из новшества были только сапфировые глаза, их джин почему-то оставил.
— О, мой великодушный Мастер, чья воля вырвала меня из объятий вечного покоя! — его голос, бархатный и сладкий, заполнил комнату. — Приветствую вас в этот… — он замолк, его проницательный взгляд скользнул по напряжённому лицу Александра, затем по холодному — Жанны. Улыбка на его устах не исчезла, но стала более собранной, словно маской. — Я вижу, тень омрачила ваш дух. Что тревожит вас, о мои повелители?
— Ещё бы не тревожило! — резко ответил Александр, отбросив всякие церемонии. Боль в челюсти делала его резким. — Вчера. В ресторане. Тот урод вломил мне челюсть, а ты стоял и смотрел, как будто это было представление скоморохов! Где была твоя защита? В чём смысл договора, если ты не можешь защитить хозяина?
Джинн склонил голову набок, его сапфировые глаза выразили вежливое, почти академическое недоумение.
— Защита, о Мастер? — переспросил он, и в его голосе зазвучали нотки лёгкой печали. — Но разве вы изволили повелеть мне защищать вас? Мои уши, внимающие каждому вашему слову, не уловили ни «спаси меня», ни «останови его дерзкую руку», ни «разберись с этим негодяем». Я — всего лишь слуга, сосуд для исполнения вашей воли. А воли, обращённой ко мне в тот роковой миг, выражено не было. Я видел лишь... развитие событий, в которое вы сами активно вмешались.
— Я лежал без сознания! — горячо возразил Александр, почти не кривя душой. — Какой, к чёрту, приказ я мог отдать?!
— В этом-то и заключается вся глубокая суть нашего соглашения, о Повелитель! — воскликнул Дин, мягко разводя руками. Его длинные пальцы выписали в воздухе изящный жест. — Договор, что вы собственной рукой начертали, не возлагает на меня бремя чтения ваших мыслей или предугадывания сокровенных желаний. Лишь ясно высказанная воля, облечённая в звучащее слово приказа, становится для меня законом. Вы не отдали приказ — я, следуя букве нашего уговора, не действовал. Всё совершилось в строгом соответствии с установленными вами же правилами.
— И не пытайся убедить нас, что ты не понимал, что происходит! — вклинилась Жанна, её голос зазвенел, как отточенная сталь. Она сделала шаг вперёд, и её взгляд, тяжёлый и пронзительный, впился в джинна. — Ты прекрасно видел каждое моё движение. Видел, как я его заводила, как натравливала того быка. И ты не мог не видеть, как он поддался, как полез на рожон, опьянённый этой игрой. Ты всё видел и всё понимал, но предпочёл остаться в тени, как безучастный зритель.
Джинн медленно перевёл на неё свой сапфировый взгляд. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах на мгновение мелькнуло нечто ироничное.
— О, проницательная и мудрая госпожа, чьи очи видят сокрытое, — начал он, и его голос зазвучал, как тихая музыка, смягчающая острые углы. — Как могу я отрицать очевидное? Да, я был свидетелем той... сложной игры страстей, что развернулась передо мной. Я видел, как мой господин, повинуясь зову сердца и плоти, вступил на стезю соперничества. Когда лев по велению своей природы вступает в бой за внимание прекрасной львицы, разве может верный пёс, пусть даже наделённый магической силой, вмешаться в их танец? Это нарушило бы высшую гармонию выбора, сотворённого самим господином. Мой долг — внимать приказам, а не посягать на право хозяина вкусить все последствия своих собственных решений, какими бы горькими они ни оказались.
Жанна, не отводя от него взгляда, снова заговорила, но теперь её тон был не таким яростным, а более аналитическим.
— Ты говоришь о договоре, который ты подписал. Который, по твоему мнению, позволяет тебе с чистой совестью наблюдать, как твоего хозяина избивают, потому что он не успел или не догадался вымолвить нужные слова в нужный миг? Это и есть истинная суть твоего служения, Дин? Это слепое, бездушное следование букве, когда самый дух и смысл служения попирается в угоду формальностям!
Лицо джинна оставалось совершенной маской почтительности, но в его позе читалась непоколебимая твёрдость.
— О, лучезарная Жанна, — произнёс он с лёгким, почти незаметным вздохом, — я — всего лишь орудие в руках мастера. Моя сущность, моя самая природа скована и ограничена заклятьями, наложенными при моём создании. Я могу делать лишь то, что мне явно и недвусмысленно приказано. Всё, что остаётся за пределами явно изречённой воли моего господина, подобно тени, что не имеет формы без солнца. Я могу внимать лишь то, что обрело звук и смысл в ваших устах. Всё же прочее пребывает в тумане, куда мне, смиренному слуге, заглядывать не дозволено. А потому и спрос с меня — лишь за то, что было явлено свету вашего приказа.
Он снова повернулся к Александру.
— Вы пожелали иметь слугу, Мастер? Вы получили его. Исполнительного, точного и неспособного на самоуправство. Но если вам впредь потребуется защита — прикажите. Чётко и недвусмысленно. И объясните, что именно подразумевается под словом «защитить»? Должен ли я встать между вами и ударом, приняв его на свою плоть? Схватить обидчика и держать его, подобно путам, пока вы не удалитесь в безопасное место? Или просто разорвать его на части, словно ветхую ткань? Вы знаете мои умения, они обширны, но они имеют свою, определённую природу. Я не обучен бою на кулаках или борьбе. Но я могу... отвлечь, очаровать, смутить, запутать чувства. Если, конечно, получу на то ясный, недвусмысленный приказ. Без такого приказа — с точки зрения наших договорённостей, ничего, что требовало бы моего вмешательства, попросту не происходило. Вы сделали свой выбор. Я — лишь его отражение.
В зале повисла тягостная, густая пауза, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов на стене. Воздух казался выжженным после этой словесной дуэли. Стало окончательно ясно, что они имеют дело не с непослушным рабом, а с мыслящим существом, для которого человеческие понятия долга и преданности были абстракцией. Их единственным оружием против этой силы были слова. И теперь им предстояло научиться подбирать эти слова с абсолютной, безупречной, почти магической точностью, ибо каждая неточность могла стоить жизни.
Глава 15: Утилизация джинна
Тишина в зале была густой и тяжёлой, как перед грозой. Александр стоял, чувствуя, как гнев и унижение медленно отступают, а на их место приходит холодный и отстранённый анализ. Он смотрел на джинна — на эту идеальную статую из синей плоти — и видел не слугу, а сложный механизм с кодом доступа из безупречно сформулированных приказов. Которому требовалось лишь одно: крепко дать в рожу. Впрочем, что этому бугаю сделается.
Жанна нарушила молчание первой. Её голос приобрёл мягкую, почти ласковую задумчивость.
— Понимаешь, Аладдинушка, — начала она, подходя так близко, что её дыхание касалось его кожи, — в твоей правоте есть одна ошибка. Ты говоришь о букве договора. Но любая буква мертва без духа. А дух нашего общения отныне будет один: тотальное недоверие.
Она обошла его кругом, разглядывая взглядом опытного дрессировщика.
— Ты показал свой козырь — буквоедство. Мы это учтём. Но теперь покажем тебе наш. Александр — твой хозяин. Его слово — закон. Но за каждым его словом буду стоять я. И если эта лампа так важна, найдутся способы вскрыть её без твоего согласия. Пусть с потерями для нас. Но с полным уничтожением — для тебя.
Дин не дрогнул. Лишь сапфир его глаз стал темнее.
— Вы говорите о силе, о лучезарная Жанна, — мягко ответил он. — Но сила ломает, а не созидает. Вы можете разбить лампу, но обретёте ли знание, что в неё вложено? Я — не только раб. Я — хранилище знаний, тайн, древних секретов. Уникальная и хрупкая.
— Библиотеку можно скопировать, — парировала Жанна всё тем же мягким голосом. — А можно взять штурмом, если библиотекарь зазнается, если слишком сильно задирает свой синий носик.
Александр наконец нашёл в себе силы говорить. Голос его был тихим и, как ему казалось, твёрдым.
— Всё правильно, Дин. Ты — инструмент. Сложный, но инструмент. Я пропустил этап изучения правил, как тобой пользоваться. Исправляюсь. Сейчас наш с тобой разговор — это «вопрос-ответ» и «приказ-исполнение». Всё, что не приказ — для тебя не существует. Всё, что не ответ на вопрос — не произносится. Понял?
Джинн медленно кивнул.
— Да будет так, о Повелитель.
Он сделал паузу, глядя джинну прямо в сапфировые глаза.
— Начнём с защиты. Вчерашний возмутительный случай показал — мы говорим на разных языках. Давай создадим общий. Первое: что ты можешь делать для моей защиты, конкретно для защиты моего тела?
Дин склонил голову, на его лице застыла маска сосредоточенности.
— О, Мастер, моё тело — мой главный инструмент. Я могу встать между тобой и ударом. Могу оттолкнуть нападающего. Могу схватить его и держать, лишив движения. Могу... при необходимости сломать ему руку, если она занесена с оружием.
— Хорошо, — кивнул Александр. — То есть, условно, у тебя есть три уровня вмешательства. Первый — встать между мной и моим врагом. Второй — схватить и держать врага. Третий — ударить, например сломать руку. Так?
— Да, о Повелитель.
— Тогда слушай, — Александр перешёл в режим начальника, раздающего указания. — Я — тот, кого ты защищаешь. Ты — моя охрана. Угрозы делятся на три уровня. Уровень «Жёлтый». Возможная и неявная угроза. Например, кто-то со злостью кричит в мою сторону, но не приближается. Что делаешь?
— Сообщаю тебе: «Мастер, возможо угроза», — немедленно ответил Дин. — И подхожу ближе к тебе.
— Верно. Уровень «Оранжевый». Человек начинает приближаться с явно враждебными намерениями. Руки сжаты в кулаки, злое лицо.
— Сообщаю: «Мастер, угроза!». Встаю между вами. Если он не останавливается — отталкиваю его. Сильно, но не калечу.
Жанна, до этого молча слушавшая, одобрительно хмыкнула:
— Логично. А если в его руках палка или тот самый нож?
— Тогда, о мудрая Жанна, — повернулся к ней Дин, — Я должен обезоружить. Отобрать палку или нож. Если необходимо — ломаю руку. Но жизни не лишаю.
— А если придётся? — спросил Александр прямо, глядя на него не моргая. — Если он вооружён чем-то смертельным, и только убийство остановит его?
Лицо джинна стало непроницаемым.
— Тогда... придётся. Но я создан давать наслаждение, а не отнимать жизнь. Но если прикажешь... я исполню.
В зале повисла тяжёлая пауза, которую нарушал лишь тихий гул холодильника.
