— Пока договорились так, — нарушил молчание Александр. — Уровень «Красный». Это то, о чём мы поговорим отдельно, когда я придумаю, что и как. Твоя задача будет уничтожить угрозу любыми доступными тебе способом. Понял?
— Понял, о Мастер, — Дин кивнул. — «Красный» уровень — действовать немедленно и беспощадно.
— И последнее, — подытожил Александр, его голос стал жёстким и окончательным. — Ты больше не вылезаешь из этой лампы без моего прямого приказа. Никуда и никогда. Ни погулять, ни за пирогом. Сидишь там, пока я не скажу: «Аладдин, выходи». Вылезешь без спроса — это преступление. И мы с Жанной Фаддеевной разберёмся с тобой и с твоей банкой так, что ты три тысячи лет будешь вспоминать. Это приказ. Принял?
Дин стоял смирно, но казалось, будто вся его исполинская фигура — сама покорность.
— Принял, о Мастер, — прозвучало почти шёпотом. — Выходить только по твоему слову.
Жанна наблюдала за этой сценой, скрестив руки на груди, с лёгкой, одобрительной ухмылкой.
— Ну что, мальчики, — сказала она, разряжая обстановку. — Теперь пора проверить, как наш ламповый друг понимает команду «защитить» на практике.
Она встала перед Александром, спиной к Дину, её поза была расслабленной, почти небрежной.
— Слушай сюда, синекожий. Я сейчас собираюсь ударить твоего хозяина. В живот. Для науки.
Александру сразу вспомнилось и её железная хватка в паху, и вчерашний мужик, летевший спиной. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Дин! — выдохнул хозяин. — Хватай её!
Джинн, стоявший в позе послушного слуги, даже не пошевелился. Его бархатный голос прозвучал с невозмутимой вежливостью:
— О, Мастер, но угрозы нет. Госпожа Жанна просто стоит и улыбается, прекрасная как пэри, даже кулаки не сжаты. Это просто прекраснейшая из женщин, чья красота ласкает наш взор.
— Вот именно, — сладко прошептала Жанна. — Ласкает.
И она ударила.
Лёгкий удар пришёлся аккурат под дых. Воздух с свистом вырвался из лёгких Александра, мир поплыл перед глазами. Он не упал, но согнулся почти вдвое, захватывая воздух беззвучным, прерывистым ртом, и инстинктивно попятился, натыкаясь на спинку дивана. Казалось бы, лёгкий, почти шутливый тычок — но выполненный с таким мастерством, что тело отказалось подчиняться.
В следующее же мгновение за спиной Жанны возник Дин. Его движение было столь быстрым, что глаз не успел зафиксировать его — лишь синие руки, словно стальные удавы, обвили её торс, прижав её собственные руки к бокам. На лице джинна застыла всё та же учтивая, сияющая улыбка.
— О, роза, обронившая шип! — в его бархатном голосе появилась укоризна. — Рука, что ласкала, теперь ранит. Прости, но я должен стать той лозой, что опутает твой гневный стебель.
Александр, давясь кашлем и пытаясь вдохнуть, видел, как улыбка на лице Дина вдруг дрогнула. Жанна, казалось, лишь слегка напряглась, но её руки, прижатые к телу, начали медленно, с непреодолимой силой раздвигаться. Мускулы джинна застыли бугристыми валунами, сухожилия натянулись струнами, однако её движение было неумолимым. Улыбка на лице Аладдина сменилась маской нечеловеческого усилия, а затем — чистого, немого изумления. Он вкладывал в объятие всю свою магическую мощь, а эта женщина… просто раздвигала руки.
Вдруг она рванулась вперёд, заставляя Дина инстинктивно потянуться за ней, чтобы удержать равновесие. Но это был финт. Мгновенно перенеся вес, она резко откинулась назад, и её затылок со всей дури пришёлся джинну прямо в переносицу. Раздался тошнотворный, влажный хруст.
Объятие ослабло. Жанна, как вихрь, вырвалась из него, и её халат, не выдержав напряжения, с треском разлетелся на клочки, оставив её стоящей посреди комнаты в ослепительной, грозной наготе. С разбегу она всадила стопу в колено Дина. Хруст кости был похож на звук ломающейся сухой ветки. Джинн, издав первый за всю сцену гортанный вопль, рухнул на одно колено. Его сапфировые глаза, полые от боли и шока, были обращены к ней. Жанна не заставила себя ждать. Короткий, рубящий удар локтем — и челюсть джинна со щелчком уехала набок. Ещё два молниеносных тычка большими пальцами — и сапфировые глаза попросту исчезли, брызнув на лицо Жанны тёмной, почти чёрной жидкостью.
Последним аккордом этой симфонии разрушения стал резкий, профессиональный захват головы и отчётливый хруст. Шея Дина переломилась. Жанна, не тратя времени на лицезрение результата, схватила за руку и крутанувшись вокруг себя отправила дёргающееся тело со всей силы в массивный шкаф. Тот сложился, как карточный домик, с грохотом и звоном разбитого стекла, от которого задребезжали окна во всей квартире.
Переломанное тело джинна на полу вздыбилось клубком чёрного дыма и, словно подхваченное гигантским пылесосом, с шипением втянулось обратно в носик лампы.
— Проваливай, лоза херова, — бросила она вдогонку.
Жанна повернулась к Александру. Она тяжело дышала, грудь вздымалась, соски застыли твёрдыми бусинами. По её разгорячённому лицу стекали капли пота, щёки пылали румянцем, а в глазах стоял такой жуткий, первобытный огонь, что Александру стало физически плохо. Она была прекрасна. Как богиня войны, сошедшая с античного барельефа, чтобы устроить резню. И в этот момент он понял: если она прикажет ему выйти за неё замуж, он выйдет за неё замуж. Если потребует переписать на неё квартиру, он тут же начнёт искать ручку. Если прикажет завтра застраховать свою жизнь и назначить её единственной наследницей, он спросит только: «На какую сумму?». Лишь бы жить. Хотя бы до завтра.
Жанна окинула взглядом последствия побоища: груду обломков, тряпки своего халата, пыль, повисшую в воздухе.
— Знаешь что, Сашуль, — сказала она почти обыденным тоном, — пойдём-ка ко мне. А то у тебя здесь не прибрано как-то. Жениться тебе пора. Женской руки в доме не хватает. Да и мебель надо обновить. Не переживай. Контора заплатит.
Она посмотрела в сторону окна, как-то оценивающе, словно художник на холст, на котором рисует шедевр, и вздохнула с наигранной грустью.
— Знаешь, лапулечка, мне жаль тот большой аквариум с рыбками.
Александр, всё ещё не в силах разогнуться и отдышаться, тупо уставился на неё, хлопая глазами.
— К-к-какой аквариум?
Потом до него дошло. Он медленно перевёл взгляд на груду щепок, которая минуту назад была шкафом.
— Да… — прохрипел он, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Жаль. Очень жаль. Бедные рыбки.
— Ничего, — Жанна подошла к дивану и стащила с него покрывало, небрежно накинув на плечи. — Мы с тобой завтра новый купим. И рыбок тоже, я сама выберу. И вообще, мебель для зала подберём. Ладно, я у тебя соседушка покрывало позаимствую, а то в подъезде сисями светить как-то не хочется. Пойдём, чай попьём, поговорим. Нам с тобой надо многое обсудить.
И, грациозно драпируясь в плед, как римская императрица, она двинулась к выходу, оставив Александра в зале, больше похожем на эпицентр взрыва. Её движения были полны величавой плавности, а под грубой тканью угадывались все те соблазнительные изгибы, что сводили мужчин с ума ещё во времена цезарей. В его голове выжигалась одна-единственная мысль: его жизнь окончательно превратилась в захватывающий, смертельно опасный и абсолютно непредсказуемый блокбастер, где главной звездой была эта женщина — прекрасная, как Венера, и опасная, как акула.
— Сашуууль, — пропела она тоненьким, словно у обиженной девочки, голоском, растягивая слова. — Ну что же ты не идёшь? Что ты как вкопанный? Ты же не бросишь тётю Жанну одну. Пойдём ко мне, чайку попьём... с мёдом... И поговорим немножко. О разном... — Она хитро подмигнула и сложила губки бантиком.
Сашуль вздохнул, ещё раз окинул взором разрушения и обречённой походкой пошёл за шалуньей, которая немного порезвилась в его квартире. В голове вращалось: «Как там: приходил Серёжка, поиграли мы немножко? Слава богу, что от джинна не осталось крови, а то все обои бы заляпал. Интересно, если бы мы с ней переспали, она меня меньше била?» При это он непроизвольно прикрыл живот рукой.
Дверь в квартиру Жанны закрылась, отсекая Александра от воспоминаний о недавнем побоище. Первое, что он увидел, — её спину, идеальную, сияющую под дневным светом, когда она, повесив покрывало на вешалку, шла вглубь квартиры, абсолютно голая и совершенно невозмутимая.
— Чёртов синюшный зануда, — с искренним огорчением в голосе бросила она, подходя к шкафу-купе. — Мой любимый шёлковый халатик... Таких больше не шьют. Придётся тебе потом мне новый купить, Сашунь. Купишь же?
Александр утвердительно закивал головой.
— Моя ты заинька! Дай я тебя поцелую! — Жанна подошла к Александру и чмокнула его в лобик, упершись в него своей грудью.
Потом, покачивая ягодицами, подошла к шкафу и начала в нём что-то рассматривать. Достала нечто воздушное и надела. Через прозрачную ткань отчётливо проступали тёмные ареолы сосков, а в размытом треугольнике между бёдер угадывалась аккуратная полоска волос. Этот полупрозрачный флёр создавал эффект ещё более развратный, чем полная нагота.
— Ну что ты стоишь как неродной? Проходи, располагайся, — она приглашающим жестом указала на кресло рядом с журнальным столиком, и Александр послушно сел, стараясь смотреть куда угодно, только не на этот колышущийся прозрачный силуэт.
Жанна вышла на кухню, где сразу зашумел нагревающийся чайник, раздался звук открывающегося холодильника и звон посуды.
— Сейчас, Сашуль, ты попробуешь такой чай, какого в жизни не пил. С лепестками роз... — Она грациозно вернулась в зал, и сквозь шифон отчётливо читались все её соблазнительные прелести. — И варенье у меня особое, из вишни. Ягодка к ягодке, сама варила, косточки все вручную выбирала...
Она поставила перед ним пиалу с густым рубиновым вареньем, наклонившись так, что сквозь распахнутый халат он увидел упругие груди с задорно торчавшими сосками.
— И печеньица овсяные с мёдом, тоже сама пекла... — Её голос был сладким, как это варенье, а движения — плавными и хозяйственными.
Александр сидел, боясь пошевелиться, и с ужасом думал, что скоро у него разовьётся стойкая психологическая проблема: голое женское тело будет вызывать у него не желание, а подсознательный страх и воспоминания о хрусте ломающихся костей и взрывающейся мебели. Этот невыносимый контраст между уютной хозяюшкой и смертоносной воительницей сводил его с ума куда сильнее, чем простая нагота.
Жанна тем временем разлила чай по тонким фарфоровым чашкам, села напротив, закинула ногу на ногу, и полупрозрачная ткань съехала, открывая идеальной формы бедро.
— Ну так вот, родной, о чём это я... — начала она, поднося чашку к губам. — Ах да... Я тебя позвала рассказать про то, в какую историю ты вляпался по самые уши.
И Жанна начала рассказывать, временами вставая и бесцельно прохаживаясь по комнате, и каждый её шаг был отдельным произведением искусства провокации. Её халатик, прозрачный до неприличия, и без того был сплошным вызовом общественной морали, но она, казалось, соревновалась сама с собой, находя всё новые ракурсы, чтобы продемонстрировать то безупречную линию бедра, то упругую округлость груди, скользившую под шёлком. Она говорила о мрачных вещах — о заговорах, длящихся тысячелетия, и о цивилизациях, падающих в прах, — но её тело вело свой собственный, насмешливый и откровенный диалог с реальностью.
Рассказывала она серьёзно, с тем особым чёрным юмором, который рождается на грани снисходительности к тёмной стороне человеческой натуры и профессионального цинизма. Её слова были попыткой донести до Александра простую и ужасную истину: всё, во что они ввязались, — не игра. Это война, которая ведётся на протяжении всей писанной истории, и ставки в ней — существование целых народов.
— Информацию, Сашуля, подчищают так тщательно, что пыль от архива успевает осесть на следующих могильщиках, — её голос звучал ровно, но в каждом слове чувствовалась усталость от этой вечной битвы с призраками. — Поэтому большей частью мы работаем не с фактами, а с тем, что остаётся между фактами. С предположениями. С намёками. Мы как археологи, которые по одному черепку пытаются восстановить вазу, разбитую три тысячи лет назад, и понять, чей череп и за что ей размозжили.
Она остановилась напротив него, и сквозь дымчатый шёлк отчётливо проступили тёмные ареолы её сосков. Александр отчаянно пытался сохранить концентрацию.
— Есть какая-то группа. Возможно, их даже несколько, но инстинкт подсказывает, что одна. Одна гидра с тысячами голов, которая на протяжении всей нашей истории причастна ко многим грандиозным преступлениям. И они не мелочатся, понимаешь? Они не грабят банки. Они устраивают грабёж на уровне цивилизаций. Их специализация — системное изъятие цветных металлов, золота и серебра, в объёмах, которые и представить трудно. Именно они, судя по всему, стоят за технологией производства джиннов. Что для них основной заработок, а что — попутный, сказать трудно. Скорее всего, это части одного гигантского, многовекового магического конвейера, который работает на золоте и человеческих жизнях.
Она снова задвигалась, и её халат взметнулся, открыв на мгновение упругие ягодицы и стройные ноги.
— Их фирменный конёк, их «золотой ключик» — это подмена. Подмена человека на его копию. На джинна. Известно о них до обидного мало, но кое-что мы откопали. Как минимум точно установлены три случая, плюс ещё несколько, где их участие предполагается, но не хватает последней улики.
Она обернулась, и её глаза приковали его к месту.
— О первом ты уже слышал. Правда, в романтизированной и искажённой версии от нашего синего Казановы. Тот тебе рассказал сказку о любви, а я расскажу тебе отчёт о диверсии. Дело было так. Принцессе Бадрулбадур каким-то образом — и это отдельный тёмный вопрос — попала в руки лампа с нашим джинном. И этот синий Ромео из бронзовой банки вскружил голову девчонке настолько, что она была готова на всё. А конкретно — на заговор против собственного отца. А отец, между прочим, управлял империей, раскинувшейся от Средней Азии до Атлантического океана. Он аккумулировал огромные ценности для одного дела — окончательного решения «византийского вопроса». Деньги — это кровь войны. И с учётом всех подготовительных мероприятий у Византии шансов не было. Ноль.
Жанна сделала паузу, давая осознать масштаб.
— Но вмешался джинн. А точнее, те, кто стоял за джинном, его настоящие хозяева. Созрел заговор, достойный пера самого Макиавелли. Джинн должен был приобрести внешность отца Бадрулбадур. Параллельно шла ювелирная работа по захвату стратегических запасов золота и серебра. Как именно это происходило — тайна, покрытая мраком. Но заговор провалился. Правда, частично. Джинну под личиной султана удалось-таки распорядиться, и гигантские средства, которые вся империя собирала годами, были похищены. Но убить настоящего султана и занять его трон — нет. Видно, служба безопасности сработала. Или просто повезло. Но деньги уплыли. Поход провалился. Византия устояла и даже нанесла ответный удар. В государстве началась смута, и великий Халифат, как перезрелый плод, рухнул и разбился на множество частей. Куда пропали сокровища, так и осталось тайной. Одна операция — и карта мира перерисована. А наш синюшный романтик отправился в гранитном саркофаге отдыхать от неправедных дел на дно моря.
— Понял, о Мастер, — Дин кивнул. — «Красный» уровень — действовать немедленно и беспощадно.
— И последнее, — подытожил Александр, его голос стал жёстким и окончательным. — Ты больше не вылезаешь из этой лампы без моего прямого приказа. Никуда и никогда. Ни погулять, ни за пирогом. Сидишь там, пока я не скажу: «Аладдин, выходи». Вылезешь без спроса — это преступление. И мы с Жанной Фаддеевной разберёмся с тобой и с твоей банкой так, что ты три тысячи лет будешь вспоминать. Это приказ. Принял?
Дин стоял смирно, но казалось, будто вся его исполинская фигура — сама покорность.
— Принял, о Мастер, — прозвучало почти шёпотом. — Выходить только по твоему слову.
Жанна наблюдала за этой сценой, скрестив руки на груди, с лёгкой, одобрительной ухмылкой.
— Ну что, мальчики, — сказала она, разряжая обстановку. — Теперь пора проверить, как наш ламповый друг понимает команду «защитить» на практике.
Она встала перед Александром, спиной к Дину, её поза была расслабленной, почти небрежной.
— Слушай сюда, синекожий. Я сейчас собираюсь ударить твоего хозяина. В живот. Для науки.
Александру сразу вспомнилось и её железная хватка в паху, и вчерашний мужик, летевший спиной. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Дин! — выдохнул хозяин. — Хватай её!
Джинн, стоявший в позе послушного слуги, даже не пошевелился. Его бархатный голос прозвучал с невозмутимой вежливостью:
— О, Мастер, но угрозы нет. Госпожа Жанна просто стоит и улыбается, прекрасная как пэри, даже кулаки не сжаты. Это просто прекраснейшая из женщин, чья красота ласкает наш взор.
— Вот именно, — сладко прошептала Жанна. — Ласкает.
И она ударила.
Лёгкий удар пришёлся аккурат под дых. Воздух с свистом вырвался из лёгких Александра, мир поплыл перед глазами. Он не упал, но согнулся почти вдвое, захватывая воздух беззвучным, прерывистым ртом, и инстинктивно попятился, натыкаясь на спинку дивана. Казалось бы, лёгкий, почти шутливый тычок — но выполненный с таким мастерством, что тело отказалось подчиняться.
В следующее же мгновение за спиной Жанны возник Дин. Его движение было столь быстрым, что глаз не успел зафиксировать его — лишь синие руки, словно стальные удавы, обвили её торс, прижав её собственные руки к бокам. На лице джинна застыла всё та же учтивая, сияющая улыбка.
— О, роза, обронившая шип! — в его бархатном голосе появилась укоризна. — Рука, что ласкала, теперь ранит. Прости, но я должен стать той лозой, что опутает твой гневный стебель.
Александр, давясь кашлем и пытаясь вдохнуть, видел, как улыбка на лице Дина вдруг дрогнула. Жанна, казалось, лишь слегка напряглась, но её руки, прижатые к телу, начали медленно, с непреодолимой силой раздвигаться. Мускулы джинна застыли бугристыми валунами, сухожилия натянулись струнами, однако её движение было неумолимым. Улыбка на лице Аладдина сменилась маской нечеловеческого усилия, а затем — чистого, немого изумления. Он вкладывал в объятие всю свою магическую мощь, а эта женщина… просто раздвигала руки.
Вдруг она рванулась вперёд, заставляя Дина инстинктивно потянуться за ней, чтобы удержать равновесие. Но это был финт. Мгновенно перенеся вес, она резко откинулась назад, и её затылок со всей дури пришёлся джинну прямо в переносицу. Раздался тошнотворный, влажный хруст.
Объятие ослабло. Жанна, как вихрь, вырвалась из него, и её халат, не выдержав напряжения, с треском разлетелся на клочки, оставив её стоящей посреди комнаты в ослепительной, грозной наготе. С разбегу она всадила стопу в колено Дина. Хруст кости был похож на звук ломающейся сухой ветки. Джинн, издав первый за всю сцену гортанный вопль, рухнул на одно колено. Его сапфировые глаза, полые от боли и шока, были обращены к ней. Жанна не заставила себя ждать. Короткий, рубящий удар локтем — и челюсть джинна со щелчком уехала набок. Ещё два молниеносных тычка большими пальцами — и сапфировые глаза попросту исчезли, брызнув на лицо Жанны тёмной, почти чёрной жидкостью.
Последним аккордом этой симфонии разрушения стал резкий, профессиональный захват головы и отчётливый хруст. Шея Дина переломилась. Жанна, не тратя времени на лицезрение результата, схватила за руку и крутанувшись вокруг себя отправила дёргающееся тело со всей силы в массивный шкаф. Тот сложился, как карточный домик, с грохотом и звоном разбитого стекла, от которого задребезжали окна во всей квартире.
Переломанное тело джинна на полу вздыбилось клубком чёрного дыма и, словно подхваченное гигантским пылесосом, с шипением втянулось обратно в носик лампы.
— Проваливай, лоза херова, — бросила она вдогонку.
Жанна повернулась к Александру. Она тяжело дышала, грудь вздымалась, соски застыли твёрдыми бусинами. По её разгорячённому лицу стекали капли пота, щёки пылали румянцем, а в глазах стоял такой жуткий, первобытный огонь, что Александру стало физически плохо. Она была прекрасна. Как богиня войны, сошедшая с античного барельефа, чтобы устроить резню. И в этот момент он понял: если она прикажет ему выйти за неё замуж, он выйдет за неё замуж. Если потребует переписать на неё квартиру, он тут же начнёт искать ручку. Если прикажет завтра застраховать свою жизнь и назначить её единственной наследницей, он спросит только: «На какую сумму?». Лишь бы жить. Хотя бы до завтра.
Жанна окинула взглядом последствия побоища: груду обломков, тряпки своего халата, пыль, повисшую в воздухе.
— Знаешь что, Сашуль, — сказала она почти обыденным тоном, — пойдём-ка ко мне. А то у тебя здесь не прибрано как-то. Жениться тебе пора. Женской руки в доме не хватает. Да и мебель надо обновить. Не переживай. Контора заплатит.
Она посмотрела в сторону окна, как-то оценивающе, словно художник на холст, на котором рисует шедевр, и вздохнула с наигранной грустью.
— Знаешь, лапулечка, мне жаль тот большой аквариум с рыбками.
Александр, всё ещё не в силах разогнуться и отдышаться, тупо уставился на неё, хлопая глазами.
— К-к-какой аквариум?
Потом до него дошло. Он медленно перевёл взгляд на груду щепок, которая минуту назад была шкафом.
— Да… — прохрипел он, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Жаль. Очень жаль. Бедные рыбки.
— Ничего, — Жанна подошла к дивану и стащила с него покрывало, небрежно накинув на плечи. — Мы с тобой завтра новый купим. И рыбок тоже, я сама выберу. И вообще, мебель для зала подберём. Ладно, я у тебя соседушка покрывало позаимствую, а то в подъезде сисями светить как-то не хочется. Пойдём, чай попьём, поговорим. Нам с тобой надо многое обсудить.
И, грациозно драпируясь в плед, как римская императрица, она двинулась к выходу, оставив Александра в зале, больше похожем на эпицентр взрыва. Её движения были полны величавой плавности, а под грубой тканью угадывались все те соблазнительные изгибы, что сводили мужчин с ума ещё во времена цезарей. В его голове выжигалась одна-единственная мысль: его жизнь окончательно превратилась в захватывающий, смертельно опасный и абсолютно непредсказуемый блокбастер, где главной звездой была эта женщина — прекрасная, как Венера, и опасная, как акула.
— Сашуууль, — пропела она тоненьким, словно у обиженной девочки, голоском, растягивая слова. — Ну что же ты не идёшь? Что ты как вкопанный? Ты же не бросишь тётю Жанну одну. Пойдём ко мне, чайку попьём... с мёдом... И поговорим немножко. О разном... — Она хитро подмигнула и сложила губки бантиком.
Сашуль вздохнул, ещё раз окинул взором разрушения и обречённой походкой пошёл за шалуньей, которая немного порезвилась в его квартире. В голове вращалось: «Как там: приходил Серёжка, поиграли мы немножко? Слава богу, что от джинна не осталось крови, а то все обои бы заляпал. Интересно, если бы мы с ней переспали, она меня меньше била?» При это он непроизвольно прикрыл живот рукой.
Глава 16: Прозрачное чаепитие с полковником Жанной
Дверь в квартиру Жанны закрылась, отсекая Александра от воспоминаний о недавнем побоище. Первое, что он увидел, — её спину, идеальную, сияющую под дневным светом, когда она, повесив покрывало на вешалку, шла вглубь квартиры, абсолютно голая и совершенно невозмутимая.
— Чёртов синюшный зануда, — с искренним огорчением в голосе бросила она, подходя к шкафу-купе. — Мой любимый шёлковый халатик... Таких больше не шьют. Придётся тебе потом мне новый купить, Сашунь. Купишь же?
Александр утвердительно закивал головой.
— Моя ты заинька! Дай я тебя поцелую! — Жанна подошла к Александру и чмокнула его в лобик, упершись в него своей грудью.
Потом, покачивая ягодицами, подошла к шкафу и начала в нём что-то рассматривать. Достала нечто воздушное и надела. Через прозрачную ткань отчётливо проступали тёмные ареолы сосков, а в размытом треугольнике между бёдер угадывалась аккуратная полоска волос. Этот полупрозрачный флёр создавал эффект ещё более развратный, чем полная нагота.
— Ну что ты стоишь как неродной? Проходи, располагайся, — она приглашающим жестом указала на кресло рядом с журнальным столиком, и Александр послушно сел, стараясь смотреть куда угодно, только не на этот колышущийся прозрачный силуэт.
Жанна вышла на кухню, где сразу зашумел нагревающийся чайник, раздался звук открывающегося холодильника и звон посуды.
— Сейчас, Сашуль, ты попробуешь такой чай, какого в жизни не пил. С лепестками роз... — Она грациозно вернулась в зал, и сквозь шифон отчётливо читались все её соблазнительные прелести. — И варенье у меня особое, из вишни. Ягодка к ягодке, сама варила, косточки все вручную выбирала...
Она поставила перед ним пиалу с густым рубиновым вареньем, наклонившись так, что сквозь распахнутый халат он увидел упругие груди с задорно торчавшими сосками.
— И печеньица овсяные с мёдом, тоже сама пекла... — Её голос был сладким, как это варенье, а движения — плавными и хозяйственными.
Александр сидел, боясь пошевелиться, и с ужасом думал, что скоро у него разовьётся стойкая психологическая проблема: голое женское тело будет вызывать у него не желание, а подсознательный страх и воспоминания о хрусте ломающихся костей и взрывающейся мебели. Этот невыносимый контраст между уютной хозяюшкой и смертоносной воительницей сводил его с ума куда сильнее, чем простая нагота.
Жанна тем временем разлила чай по тонким фарфоровым чашкам, села напротив, закинула ногу на ногу, и полупрозрачная ткань съехала, открывая идеальной формы бедро.
— Ну так вот, родной, о чём это я... — начала она, поднося чашку к губам. — Ах да... Я тебя позвала рассказать про то, в какую историю ты вляпался по самые уши.
И Жанна начала рассказывать, временами вставая и бесцельно прохаживаясь по комнате, и каждый её шаг был отдельным произведением искусства провокации. Её халатик, прозрачный до неприличия, и без того был сплошным вызовом общественной морали, но она, казалось, соревновалась сама с собой, находя всё новые ракурсы, чтобы продемонстрировать то безупречную линию бедра, то упругую округлость груди, скользившую под шёлком. Она говорила о мрачных вещах — о заговорах, длящихся тысячелетия, и о цивилизациях, падающих в прах, — но её тело вело свой собственный, насмешливый и откровенный диалог с реальностью.
Рассказывала она серьёзно, с тем особым чёрным юмором, который рождается на грани снисходительности к тёмной стороне человеческой натуры и профессионального цинизма. Её слова были попыткой донести до Александра простую и ужасную истину: всё, во что они ввязались, — не игра. Это война, которая ведётся на протяжении всей писанной истории, и ставки в ней — существование целых народов.
— Информацию, Сашуля, подчищают так тщательно, что пыль от архива успевает осесть на следующих могильщиках, — её голос звучал ровно, но в каждом слове чувствовалась усталость от этой вечной битвы с призраками. — Поэтому большей частью мы работаем не с фактами, а с тем, что остаётся между фактами. С предположениями. С намёками. Мы как археологи, которые по одному черепку пытаются восстановить вазу, разбитую три тысячи лет назад, и понять, чей череп и за что ей размозжили.
Она остановилась напротив него, и сквозь дымчатый шёлк отчётливо проступили тёмные ареолы её сосков. Александр отчаянно пытался сохранить концентрацию.
— Есть какая-то группа. Возможно, их даже несколько, но инстинкт подсказывает, что одна. Одна гидра с тысячами голов, которая на протяжении всей нашей истории причастна ко многим грандиозным преступлениям. И они не мелочатся, понимаешь? Они не грабят банки. Они устраивают грабёж на уровне цивилизаций. Их специализация — системное изъятие цветных металлов, золота и серебра, в объёмах, которые и представить трудно. Именно они, судя по всему, стоят за технологией производства джиннов. Что для них основной заработок, а что — попутный, сказать трудно. Скорее всего, это части одного гигантского, многовекового магического конвейера, который работает на золоте и человеческих жизнях.
Она снова задвигалась, и её халат взметнулся, открыв на мгновение упругие ягодицы и стройные ноги.
— Их фирменный конёк, их «золотой ключик» — это подмена. Подмена человека на его копию. На джинна. Известно о них до обидного мало, но кое-что мы откопали. Как минимум точно установлены три случая, плюс ещё несколько, где их участие предполагается, но не хватает последней улики.
Она обернулась, и её глаза приковали его к месту.
— О первом ты уже слышал. Правда, в романтизированной и искажённой версии от нашего синего Казановы. Тот тебе рассказал сказку о любви, а я расскажу тебе отчёт о диверсии. Дело было так. Принцессе Бадрулбадур каким-то образом — и это отдельный тёмный вопрос — попала в руки лампа с нашим джинном. И этот синий Ромео из бронзовой банки вскружил голову девчонке настолько, что она была готова на всё. А конкретно — на заговор против собственного отца. А отец, между прочим, управлял империей, раскинувшейся от Средней Азии до Атлантического океана. Он аккумулировал огромные ценности для одного дела — окончательного решения «византийского вопроса». Деньги — это кровь войны. И с учётом всех подготовительных мероприятий у Византии шансов не было. Ноль.
Жанна сделала паузу, давая осознать масштаб.
— Но вмешался джинн. А точнее, те, кто стоял за джинном, его настоящие хозяева. Созрел заговор, достойный пера самого Макиавелли. Джинн должен был приобрести внешность отца Бадрулбадур. Параллельно шла ювелирная работа по захвату стратегических запасов золота и серебра. Как именно это происходило — тайна, покрытая мраком. Но заговор провалился. Правда, частично. Джинну под личиной султана удалось-таки распорядиться, и гигантские средства, которые вся империя собирала годами, были похищены. Но убить настоящего султана и занять его трон — нет. Видно, служба безопасности сработала. Или просто повезло. Но деньги уплыли. Поход провалился. Византия устояла и даже нанесла ответный удар. В государстве началась смута, и великий Халифат, как перезрелый плод, рухнул и разбился на множество частей. Куда пропали сокровища, так и осталось тайной. Одна операция — и карта мира перерисована. А наш синюшный романтик отправился в гранитном саркофаге отдыхать от неправедных дел на дно моря.
