Он глубоко вздохнул, собираясь с духом. Пришло время для того самого «мужского разговора». Разговора, в котором ему предстояло быть не повелителем, не «мастером», а скорее... старшим товарищем по несчастью. Ещё одним пострадавшим от непреодолимого обаяния, железной воли и кулаков Жанны Фаддеевны.
Он подошёл к полке и взял в руки прохладную бронзу лампы. Пальцы сами вспомнили то первое, робкое прикосновение, которое запустило весь этот безумный каскад событий. Теперь всё было иначе. Он знал слишком много. Слишком много, чтобы чувствовать себя уверенно.
— Аладдин, — произнёс он твёрдо, глядя на гладкую поверхность сосуда. — Выходи.
— Аладдин, — повторно произнёс Александр без обычной команды, голосом, в котором смешались усталость и нарочитая, почти братская интонация. — Выходи. Поговорить надо.
Лампа дрогнула, отозвавшись легкой вибрацией, и из ее носика повалил густой сизый дым. Он клубился медленнее обычного, словно не решаясь обретать форму. Наконец перед Александром возник Дин. Он предстал в его изначальной, синекожей версии — в простой набедренной повязке, с поникшими плечами и потухшим взором. Его сапфировые глаза, обычно сиявшие дерзкой уверенностью, теперь смотрели куда-то в пол, избегая встречи с взглядом хозяина.
— Приветствую тебя, о Мастер, — пробормотал он без привычного рапортующего энтузиазма. Голос его звучал приглушенно, как колокол с треснувшей медью.
Александр сделал паузу для верного тона и решил начать с провокационного вопроса:
— И часто тебя бабы бьют, о великий джинн из лампы, повелитель сексуальных утех?
Джинн вздрогнул, словно от пощечины, и его исполинская фигура как-то съежилась. Он всплеснул руками в трагическом, чисто восточном жесте отчаяния.
— Первый раз, первый раз! Мамой клянусь! — голос его зазвенел, поднимаясь до почти что сопрано. — Из-за меня дрались, о да, много раз! Прекрасные дочери повелителей мира и жрицы вавилонских храмов не могли поделить, кому первому выпадет честь разделить со мной ложе! Ножи из-за меня выхватывали, яды в кубки подливали, за волосы друг друга таскали в потасовках! А вот так... — его голос дрогнул и опустился до шёпота, — ноги-руки ломать, глаза выдавливать, в шкаф кидаться, словно я тряпка какая-то... Такого не было. Никогда!
Александр кивнул с понимающим видом, пододвинул уцелевшее кресло и жестом предложил джинну присесть. Тот, сгорбившись, опустился на край, его мощное тело выглядело удивительно уязвимым и жалким.
— Ну, я понимаю... — протянул Александр, принимая роль исповедника. — Унизительно. Особенно для существа твоего... статуса и стажа.
— О, повелитель! Ты не представляешь! — джинн оживился, его глаза вспыхнули обидой. — Я, чьими ласками наслаждались дочери фараонов, для чьего взгляда супруги ассирийских наместников забывали о долге и чести! Я, чьё искусство любви воспевали поэты в стихах, что пережили сами пирамиды! И вот... Она... — он затравленно оглянулся, будто опасаясь, что Жанна материализуется из воздуха, — она... Она обращалась со мной, как с посудной губкой! Выжала и отшвырнула!
Александр с трудом подавил улыбку. Образ был точным, даже слишком. Он молча кивнул, давая джинну продолжить.
Лицо Аладдина озарилось внезапным энтузиазмом. Он выпрямился, и в его глазах загорелся огонь мудреца, готового поделиться сокровенным знанием.
— О, Мастер! Позволь мне, ничтожному, открыть тебе великую тайну, что познавал три тысячелетия! — его голос вновь обрёл бархатную мощь. — Многие думают, что путь к сердцу женщины лежит через лесть сладкую, как финиковый мёд, или через любовные позы, что описаны в свитках, доступных лишь посвящённым! Но это — путь человека неискушённого, путь грубый и неискусный!
Александр с интересом наклонился вперёд.
— Женщины, они ведь странные существа... — продолжал джинн, понизив голос до конспиративного шёпота. — Сложные, как китайские шары-головоломки. Им, конечно, лесть приятна, позы хитрые... Но этого мало, о мой повелитель! Как говорят мудрейшие из мудрейших, самое главное — уметь слушать. Вот просто сидеть и слушать, как они говорят. Про свои дела, про подруг, про наряды... Сочувствовать, понимать. Женская душа — это не крепость, что берут штурмом. Это роскошный сад, что требует неспешной прогулки!
Он встал и начал расхаживать по комнате, его жесты стали плавными, учительскими.
— Позволь поведать тебе историю, дабы прояснить мои слова! В гареме одного могущественного царя, чьё имя стёрлось даже из памяти песков, была наложница по имени Танис. Красавица, чья улыбка стоила годового налога с целой провинции! Но была она печальна, как ночь без луны. Царь осыпал её лазуритом и слоновой костью, привозил ручных гепардов, но тщетно! А я... — джинн таинственно поднял палец, — я просто слушал. Три ночи подряд я слушал её рассказы о матери, о родной деревне, о старом фисташковом дереве, под которым она играла в детстве. Я не прикасался к ней! Я лишь кивал и вздыхал, когда она вспоминала, как пахнет дождь в её краях! На четвёртую ночь она сама пришла ко мне и сказала, что за эти три вечера испытала счастья больше, чем за все годы в золотой клетке гарема!
Александр слушал, завороженный. Джинн продолжал, разгорячённый собственным красноречием:
— А вот другая история! Супруга великого визиря, женщина умная, как сорок сов вместе взятых! Муж её, погружённый в государственные дела, видел в ней лишь украшение своей опочивальни. А она томилась от скуки! Я что сделал? Я выучил наизусть трактаты по философии, медицине и даже астрономии! Мы беседовали о движении планет и природе души! Её глаза сияли ярче звёзд, о которых мы говорили! Она говорила, что мой ум — острее самой отточенной сабли! И знаешь, о Мастер, — джинн хитро подмигнул, — когда разум женщины пленён, её сердце открывается само, как цветок лотоса на утреннем солнце!
Он замолк, дав Александру впитать услышанное, затем продолжил с ещё большим энтузиазмом:
— Или вот ещё искусство, забытое нынешними мужчинами! Умение слушать молчание! Жена одного персидского князя... После родов впала она в меланхолию. Не говорила неделями! А я... Я просто сидел с ней в саду. Молча. Смотрел с ней на один и тот же цветок. Дышал с ней в одном ритме. Через три таких вечера она вдруг заплакала и начала говорить... Говорила до рассвета! А после... после наступила такая ночь, что сами гурии позавидовали бы её страсти!
— Погоди, — перебил Александр, — но ведь это требует невероятного терпения. Ты же существо могущественное, тебе ли тратить время на такие тонкости?
— О, в этом-то и заключается величайшая мудрость! — воскликнул джинн, и его глаза засияли с новой силой. — Именно могущественный может позволить себе быть внимательным! Вспомни царицу Клеопатру! Женщина, которая носила двойную корону Верхнего и Нижнего Египта! Её советники трепетали перед ней, жрецы восхваляли её мудрость, но никто не видел в ней просто женщину. А я... Я заметил, как она смотрит на простые полевые цветы, растущие у подножия её дворца. Я принёс ей скромный букет из тех самых цветов. И в тот вечер она рассказала мне о своей первой любви — простом художнике, с которым ей запретили видеться. Мы проговорили до утра, и за всю ночь я не произнёс ни единого слова о государственных делах или её величии. Я слушал историю женщины, а не фараона. И знаешь, что она сказала на рассвете? «Ты первый, кто увидел меня, а не мою корону».
Александр задумался. Джинн тем временем с жаром продолжал:
— А в Вавилоне была жрица храма Иштар по имени Эрида. Красавица, чей взгляд мог сразить насмерть, а голос заставлял трепетать самых храбрых воинов. Все боялись её, почитали как божество. Но я заметил, что когда она думает, что на неё никто не смотрит, она по-детски теребит край своей роскошной мантии. Однажды я принёс ей простую глиняную свистульку — такую, какую в её детстве делали уличные торговцы. Она заплакала. Оказалось, в детстве у неё была такая же, но её отобрали, когда посвящали в жрицы. Мы весь вечер дудели в эти свистульки и смеялись, как дети. А на следующую ночь... О, Мастер, это была не ночь страсти, это была ночь исцеления души! Она благодарила меня не за ласки, а за то, что я вернул ей кусочек её потерянного детства.
— Аладдин, — мягко сказал Александр, — может, она тебя так отделала не потому, что ты плохой любовник или слабак... Жанна, кажется, видит всех насквозь. И бьёт точно в ту точку, где мы... ну, самые настоящие. Меня — в мои амбиции менеджера средней руки, который возомнил себя повелителем джиннов. Тебя — в твою трёхтысячелетнюю профессиональную гордость и уверенность, что ты можешь манипулировать любым человеком. Это больно. Но это... честно.
Джинн медленно повернул голову. В его сапфировых глазах стояла не просто обида — стояла буря.
— О, Мастер! — его голос звенел, как натянутая струна. — Ты говоришь, как будто это утешение! Я был сокровищем, за которое повелители были готовы отдать половину своих владений! А сейчас... сейчас какая-то женщина швырнула меня в шкаф, как выжатый лимон! Какая честность может быть в таком унижении?
— А в чём тогда унижение? — Александр сел напротив, по-дружески положив ногу на ногу. — В том, что тебя побили? Или в том, что это сделала женщина?
Или в том, что она не поддалась твоим чарам, о великий обольститель?
Джинн замер, словно этот вопрос ударил его больнее, чем удар Жанны.
— Я... я не знаю, — прошептал он, и впервые его голос потерял все театральные нотки, став простым и уставшим. — Все эти века... Я был нужен. Я был желанен. Мной хотели обладать. А она... она посмотрела на меня как на сломанную игрушку, мусор. И выбросила.
Александр молча кивнул. Речь шла не о физической боли и даже не о гордыне. Тысячелетний профессионал столкнулся с клиентом, который не просто отказался от его услуг, но и дал разрушительный отрицательный отзыв, поставив под сомнение всю его профессиональную компетенцию.
— Слушай, — сказал Александр после паузы. — А если забыть про «гаремного джинна»? Отбрось на минуту этот твой скилл, суперспособность. Ты же, по сути, бессмертное существо с опытом жизни в десятках цивилизаций. Что ты на самом деле знаешь о женщинах? Не как искусный любовник, а... как наблюдатель? Вот смотри, я, например, знаю, что Лиза, моя девушка, когда нервничает, теребит край свитера. И что она терпеть не может, когда я перебиваю её рассказы о работе. Это ведь важно?
Джинн уставился на него, и в его глазах мелькнула тень живого интереса.
— Ты говоришь о... деталях, — медленно проговорил он. — О тех мелочах, которые слагаются в цельный образ человека.
— Именно. Ну, так что? Поделишься не секретами обольщения, а... настоящими наблюдениями? Без поэзии.
Джинн задумался. Казалось, он впервые за три тысячи лет переключал мозг с режима «соблазнение» на режим «изучение».
— Они... боятся быть скучными и непривлекательными, — неожиданно сказал он. — Все. От рабыни до царицы. Мужчина может с гордостью носить маску молчаливого воина. Женщине же общество веками твердило, что её ценность — в её очаровании. И когда она чувствует, что может показаться неинтересной... это причиняет ей физическую боль. Именно поэтому они так много говорят. Это не болтовня. Это постоянная демонстрация: «Смотри, я не скучная!»
Александр кивнул соглашаясь.
— Вторая вещь, — продолжал джинн, и его голос приобрёл несвойственные ему учёные нотки. — Они невероятно чувствительны к фальши в комплиментах. Мужчине можно сказать: «Ты силён, как буйвол!» — даже если он едва тянет мешок с зерном. Он надует грудь и будет счастлив. Женщина же... она всегда ищет в похвале зерно истины. «Ты прекрасна» — пустой звук. «Твои волосы пахнут точно так же, как жасмин в саду моего детства» — вот это уже трогает душу. Это древний инстинкт — отличать искреннее восхищение от лести, ведь от этого зависела их жизнь и жизнь их детей.
— И третье? — не удержался Александр.
— Третье... — джинн горько усмехнулся. — Они гораздо острее нас, мужчин, чувствуют пустоту другого. Даже того, кто, как я, существом в полном смысле не является. Жанна... она била меня не потому, что я был плохим любовником. Она била меня, потому что увидела, что за этим фасадом идеального обольстителя... на самом деле ничего нет. Пустота. Трёхтысячелетний профессионал, не способный на обычный человеческий контакт. И её ярость была... почти что... яростью разочарования. Она не почувствовала себя желанной и интересной, а меня напыщенной пустышкой, глупым павлином.
В комнате повисло молчание. Александр смотрел на джинна, и ему впервые по-настоящему другими глазами. Не того, кого побили, а того, кто только что осознал всю трагикомичную абсурдность своего собственного существования. И того, который только что, сам того не зная, объяснил Александру вспышку гнева Жанны. Он был уверен, дело было не только в раскачивании установок джинна, вызвать сбой его программы, но и в том, что он ударил по самому больному месту не просто женщины, а сирены, для которой внимание и вожделение её мужчинами было нужно как воздух.
— Знаешь, — наконец сказал Александр. — А ведь это... и есть тот самый «настоящий» разговор. Ты только что был настоящим. И, честно говоря, это куда круче, чем все твои истории о дворцах и царицах.
Джинн поднял на него глаза.
— Ты думаешь? — снова спросил он, но на этот раз в его голосе была не надежда, а что-то вроде заново рождающегося любопытства к самому себе.
— Я уверен, — твёрдо сказал Александр. И в этот раз он не врал.
Беседа затянулась, затронули сотню тем — от вавилонской парфюмерии до особенностей женской логики, которая, по мнению Дина, была не логикой вовсе, а высшей формой поэзии, доступной лишь посвящённым. Казалось, даже воздух в комнате сгустился от древней мудрости и синекожих откровений. Александр чувствовал, как в голове у него оседает странный осадок — смесь из удивления, пресыщенности от нового и появления чувства понимания и сопереживания этому трёхтысячелетнему… собеседнику.
— Ладно, Аладдин, — наконец поднялся он, прерывая очередную витиеватую тираду о том, как запах персидской розы отличался от египетской. — Нас ждут великие дела, можно сказать, волшебные, особенно тебя. Сейчас ты пойдёшь к Жанне. Успокойся, шкафы перетаскивать, а не ломать. Как знаток женщин, сам понимаешь, в своей квартире Жанна тобой мебель ломать не будет. Александр бросил взгляд на пустое место, где раньше стоял почивший смертью героя его шкаф.
Исполинская фигура джинна, только что расслабленно развалившаяся в кресле, напряглась. Не то чтобы он съёжился — он скорее застыл, будто его вырезали из тёмного, отполированного дерева. В его сапфировых глазах вспыхнула не паника, а сложная смесь ожидания опасности, волнения и недавно пережитого унижения.
— О, Мастер, — его голос звучал глухо, без обычных переливов. — Позволь рабу твоему… осмелиться на вопрос. Сила этой женщины… она не от мира сего. Я видел воинов, чья ярость сметала крепости. Я знал магов, чьё слово заставляло трепетать стихии. Но эта… ярость в шёлковом халате, эта стальная воля, обёрнутая в соблазнительную плоть… Что она такое? Не скрывается ли под этой прекрасной личиной дух иного порядка? Не служит ли она силам, что древнее даже моих создателей?
Он подошёл к полке и взял в руки прохладную бронзу лампы. Пальцы сами вспомнили то первое, робкое прикосновение, которое запустило весь этот безумный каскад событий. Теперь всё было иначе. Он знал слишком много. Слишком много, чтобы чувствовать себя уверенно.
— Аладдин, — произнёс он твёрдо, глядя на гладкую поверхность сосуда. — Выходи.
Глава 20: Тайна женщин
— Аладдин, — повторно произнёс Александр без обычной команды, голосом, в котором смешались усталость и нарочитая, почти братская интонация. — Выходи. Поговорить надо.
Лампа дрогнула, отозвавшись легкой вибрацией, и из ее носика повалил густой сизый дым. Он клубился медленнее обычного, словно не решаясь обретать форму. Наконец перед Александром возник Дин. Он предстал в его изначальной, синекожей версии — в простой набедренной повязке, с поникшими плечами и потухшим взором. Его сапфировые глаза, обычно сиявшие дерзкой уверенностью, теперь смотрели куда-то в пол, избегая встречи с взглядом хозяина.
— Приветствую тебя, о Мастер, — пробормотал он без привычного рапортующего энтузиазма. Голос его звучал приглушенно, как колокол с треснувшей медью.
Александр сделал паузу для верного тона и решил начать с провокационного вопроса:
— И часто тебя бабы бьют, о великий джинн из лампы, повелитель сексуальных утех?
Джинн вздрогнул, словно от пощечины, и его исполинская фигура как-то съежилась. Он всплеснул руками в трагическом, чисто восточном жесте отчаяния.
— Первый раз, первый раз! Мамой клянусь! — голос его зазвенел, поднимаясь до почти что сопрано. — Из-за меня дрались, о да, много раз! Прекрасные дочери повелителей мира и жрицы вавилонских храмов не могли поделить, кому первому выпадет честь разделить со мной ложе! Ножи из-за меня выхватывали, яды в кубки подливали, за волосы друг друга таскали в потасовках! А вот так... — его голос дрогнул и опустился до шёпота, — ноги-руки ломать, глаза выдавливать, в шкаф кидаться, словно я тряпка какая-то... Такого не было. Никогда!
Александр кивнул с понимающим видом, пододвинул уцелевшее кресло и жестом предложил джинну присесть. Тот, сгорбившись, опустился на край, его мощное тело выглядело удивительно уязвимым и жалким.
— Ну, я понимаю... — протянул Александр, принимая роль исповедника. — Унизительно. Особенно для существа твоего... статуса и стажа.
— О, повелитель! Ты не представляешь! — джинн оживился, его глаза вспыхнули обидой. — Я, чьими ласками наслаждались дочери фараонов, для чьего взгляда супруги ассирийских наместников забывали о долге и чести! Я, чьё искусство любви воспевали поэты в стихах, что пережили сами пирамиды! И вот... Она... — он затравленно оглянулся, будто опасаясь, что Жанна материализуется из воздуха, — она... Она обращалась со мной, как с посудной губкой! Выжала и отшвырнула!
Александр с трудом подавил улыбку. Образ был точным, даже слишком. Он молча кивнул, давая джинну продолжить.
Лицо Аладдина озарилось внезапным энтузиазмом. Он выпрямился, и в его глазах загорелся огонь мудреца, готового поделиться сокровенным знанием.
— О, Мастер! Позволь мне, ничтожному, открыть тебе великую тайну, что познавал три тысячелетия! — его голос вновь обрёл бархатную мощь. — Многие думают, что путь к сердцу женщины лежит через лесть сладкую, как финиковый мёд, или через любовные позы, что описаны в свитках, доступных лишь посвящённым! Но это — путь человека неискушённого, путь грубый и неискусный!
Александр с интересом наклонился вперёд.
— Женщины, они ведь странные существа... — продолжал джинн, понизив голос до конспиративного шёпота. — Сложные, как китайские шары-головоломки. Им, конечно, лесть приятна, позы хитрые... Но этого мало, о мой повелитель! Как говорят мудрейшие из мудрейших, самое главное — уметь слушать. Вот просто сидеть и слушать, как они говорят. Про свои дела, про подруг, про наряды... Сочувствовать, понимать. Женская душа — это не крепость, что берут штурмом. Это роскошный сад, что требует неспешной прогулки!
Он встал и начал расхаживать по комнате, его жесты стали плавными, учительскими.
— Позволь поведать тебе историю, дабы прояснить мои слова! В гареме одного могущественного царя, чьё имя стёрлось даже из памяти песков, была наложница по имени Танис. Красавица, чья улыбка стоила годового налога с целой провинции! Но была она печальна, как ночь без луны. Царь осыпал её лазуритом и слоновой костью, привозил ручных гепардов, но тщетно! А я... — джинн таинственно поднял палец, — я просто слушал. Три ночи подряд я слушал её рассказы о матери, о родной деревне, о старом фисташковом дереве, под которым она играла в детстве. Я не прикасался к ней! Я лишь кивал и вздыхал, когда она вспоминала, как пахнет дождь в её краях! На четвёртую ночь она сама пришла ко мне и сказала, что за эти три вечера испытала счастья больше, чем за все годы в золотой клетке гарема!
Александр слушал, завороженный. Джинн продолжал, разгорячённый собственным красноречием:
— А вот другая история! Супруга великого визиря, женщина умная, как сорок сов вместе взятых! Муж её, погружённый в государственные дела, видел в ней лишь украшение своей опочивальни. А она томилась от скуки! Я что сделал? Я выучил наизусть трактаты по философии, медицине и даже астрономии! Мы беседовали о движении планет и природе души! Её глаза сияли ярче звёзд, о которых мы говорили! Она говорила, что мой ум — острее самой отточенной сабли! И знаешь, о Мастер, — джинн хитро подмигнул, — когда разум женщины пленён, её сердце открывается само, как цветок лотоса на утреннем солнце!
Он замолк, дав Александру впитать услышанное, затем продолжил с ещё большим энтузиазмом:
— Или вот ещё искусство, забытое нынешними мужчинами! Умение слушать молчание! Жена одного персидского князя... После родов впала она в меланхолию. Не говорила неделями! А я... Я просто сидел с ней в саду. Молча. Смотрел с ней на один и тот же цветок. Дышал с ней в одном ритме. Через три таких вечера она вдруг заплакала и начала говорить... Говорила до рассвета! А после... после наступила такая ночь, что сами гурии позавидовали бы её страсти!
— Погоди, — перебил Александр, — но ведь это требует невероятного терпения. Ты же существо могущественное, тебе ли тратить время на такие тонкости?
— О, в этом-то и заключается величайшая мудрость! — воскликнул джинн, и его глаза засияли с новой силой. — Именно могущественный может позволить себе быть внимательным! Вспомни царицу Клеопатру! Женщина, которая носила двойную корону Верхнего и Нижнего Египта! Её советники трепетали перед ней, жрецы восхваляли её мудрость, но никто не видел в ней просто женщину. А я... Я заметил, как она смотрит на простые полевые цветы, растущие у подножия её дворца. Я принёс ей скромный букет из тех самых цветов. И в тот вечер она рассказала мне о своей первой любви — простом художнике, с которым ей запретили видеться. Мы проговорили до утра, и за всю ночь я не произнёс ни единого слова о государственных делах или её величии. Я слушал историю женщины, а не фараона. И знаешь, что она сказала на рассвете? «Ты первый, кто увидел меня, а не мою корону».
Александр задумался. Джинн тем временем с жаром продолжал:
— А в Вавилоне была жрица храма Иштар по имени Эрида. Красавица, чей взгляд мог сразить насмерть, а голос заставлял трепетать самых храбрых воинов. Все боялись её, почитали как божество. Но я заметил, что когда она думает, что на неё никто не смотрит, она по-детски теребит край своей роскошной мантии. Однажды я принёс ей простую глиняную свистульку — такую, какую в её детстве делали уличные торговцы. Она заплакала. Оказалось, в детстве у неё была такая же, но её отобрали, когда посвящали в жрицы. Мы весь вечер дудели в эти свистульки и смеялись, как дети. А на следующую ночь... О, Мастер, это была не ночь страсти, это была ночь исцеления души! Она благодарила меня не за ласки, а за то, что я вернул ей кусочек её потерянного детства.
— Аладдин, — мягко сказал Александр, — может, она тебя так отделала не потому, что ты плохой любовник или слабак... Жанна, кажется, видит всех насквозь. И бьёт точно в ту точку, где мы... ну, самые настоящие. Меня — в мои амбиции менеджера средней руки, который возомнил себя повелителем джиннов. Тебя — в твою трёхтысячелетнюю профессиональную гордость и уверенность, что ты можешь манипулировать любым человеком. Это больно. Но это... честно.
Джинн медленно повернул голову. В его сапфировых глазах стояла не просто обида — стояла буря.
— О, Мастер! — его голос звенел, как натянутая струна. — Ты говоришь, как будто это утешение! Я был сокровищем, за которое повелители были готовы отдать половину своих владений! А сейчас... сейчас какая-то женщина швырнула меня в шкаф, как выжатый лимон! Какая честность может быть в таком унижении?
— А в чём тогда унижение? — Александр сел напротив, по-дружески положив ногу на ногу. — В том, что тебя побили? Или в том, что это сделала женщина?
Или в том, что она не поддалась твоим чарам, о великий обольститель?
Джинн замер, словно этот вопрос ударил его больнее, чем удар Жанны.
— Я... я не знаю, — прошептал он, и впервые его голос потерял все театральные нотки, став простым и уставшим. — Все эти века... Я был нужен. Я был желанен. Мной хотели обладать. А она... она посмотрела на меня как на сломанную игрушку, мусор. И выбросила.
Александр молча кивнул. Речь шла не о физической боли и даже не о гордыне. Тысячелетний профессионал столкнулся с клиентом, который не просто отказался от его услуг, но и дал разрушительный отрицательный отзыв, поставив под сомнение всю его профессиональную компетенцию.
— Слушай, — сказал Александр после паузы. — А если забыть про «гаремного джинна»? Отбрось на минуту этот твой скилл, суперспособность. Ты же, по сути, бессмертное существо с опытом жизни в десятках цивилизаций. Что ты на самом деле знаешь о женщинах? Не как искусный любовник, а... как наблюдатель? Вот смотри, я, например, знаю, что Лиза, моя девушка, когда нервничает, теребит край свитера. И что она терпеть не может, когда я перебиваю её рассказы о работе. Это ведь важно?
Джинн уставился на него, и в его глазах мелькнула тень живого интереса.
— Ты говоришь о... деталях, — медленно проговорил он. — О тех мелочах, которые слагаются в цельный образ человека.
— Именно. Ну, так что? Поделишься не секретами обольщения, а... настоящими наблюдениями? Без поэзии.
Джинн задумался. Казалось, он впервые за три тысячи лет переключал мозг с режима «соблазнение» на режим «изучение».
— Они... боятся быть скучными и непривлекательными, — неожиданно сказал он. — Все. От рабыни до царицы. Мужчина может с гордостью носить маску молчаливого воина. Женщине же общество веками твердило, что её ценность — в её очаровании. И когда она чувствует, что может показаться неинтересной... это причиняет ей физическую боль. Именно поэтому они так много говорят. Это не болтовня. Это постоянная демонстрация: «Смотри, я не скучная!»
Александр кивнул соглашаясь.
— Вторая вещь, — продолжал джинн, и его голос приобрёл несвойственные ему учёные нотки. — Они невероятно чувствительны к фальши в комплиментах. Мужчине можно сказать: «Ты силён, как буйвол!» — даже если он едва тянет мешок с зерном. Он надует грудь и будет счастлив. Женщина же... она всегда ищет в похвале зерно истины. «Ты прекрасна» — пустой звук. «Твои волосы пахнут точно так же, как жасмин в саду моего детства» — вот это уже трогает душу. Это древний инстинкт — отличать искреннее восхищение от лести, ведь от этого зависела их жизнь и жизнь их детей.
— И третье? — не удержался Александр.
— Третье... — джинн горько усмехнулся. — Они гораздо острее нас, мужчин, чувствуют пустоту другого. Даже того, кто, как я, существом в полном смысле не является. Жанна... она била меня не потому, что я был плохим любовником. Она била меня, потому что увидела, что за этим фасадом идеального обольстителя... на самом деле ничего нет. Пустота. Трёхтысячелетний профессионал, не способный на обычный человеческий контакт. И её ярость была... почти что... яростью разочарования. Она не почувствовала себя желанной и интересной, а меня напыщенной пустышкой, глупым павлином.
В комнате повисло молчание. Александр смотрел на джинна, и ему впервые по-настоящему другими глазами. Не того, кого побили, а того, кто только что осознал всю трагикомичную абсурдность своего собственного существования. И того, который только что, сам того не зная, объяснил Александру вспышку гнева Жанны. Он был уверен, дело было не только в раскачивании установок джинна, вызвать сбой его программы, но и в том, что он ударил по самому больному месту не просто женщины, а сирены, для которой внимание и вожделение её мужчинами было нужно как воздух.
— Знаешь, — наконец сказал Александр. — А ведь это... и есть тот самый «настоящий» разговор. Ты только что был настоящим. И, честно говоря, это куда круче, чем все твои истории о дворцах и царицах.
Джинн поднял на него глаза.
— Ты думаешь? — снова спросил он, но на этот раз в его голосе была не надежда, а что-то вроде заново рождающегося любопытства к самому себе.
— Я уверен, — твёрдо сказал Александр. И в этот раз он не врал.
Глава 21: Шах и мат
Беседа затянулась, затронули сотню тем — от вавилонской парфюмерии до особенностей женской логики, которая, по мнению Дина, была не логикой вовсе, а высшей формой поэзии, доступной лишь посвящённым. Казалось, даже воздух в комнате сгустился от древней мудрости и синекожих откровений. Александр чувствовал, как в голове у него оседает странный осадок — смесь из удивления, пресыщенности от нового и появления чувства понимания и сопереживания этому трёхтысячелетнему… собеседнику.
— Ладно, Аладдин, — наконец поднялся он, прерывая очередную витиеватую тираду о том, как запах персидской розы отличался от египетской. — Нас ждут великие дела, можно сказать, волшебные, особенно тебя. Сейчас ты пойдёшь к Жанне. Успокойся, шкафы перетаскивать, а не ломать. Как знаток женщин, сам понимаешь, в своей квартире Жанна тобой мебель ломать не будет. Александр бросил взгляд на пустое место, где раньше стоял почивший смертью героя его шкаф.
Исполинская фигура джинна, только что расслабленно развалившаяся в кресле, напряглась. Не то чтобы он съёжился — он скорее застыл, будто его вырезали из тёмного, отполированного дерева. В его сапфировых глазах вспыхнула не паника, а сложная смесь ожидания опасности, волнения и недавно пережитого унижения.
— О, Мастер, — его голос звучал глухо, без обычных переливов. — Позволь рабу твоему… осмелиться на вопрос. Сила этой женщины… она не от мира сего. Я видел воинов, чья ярость сметала крепости. Я знал магов, чьё слово заставляло трепетать стихии. Но эта… ярость в шёлковом халате, эта стальная воля, обёрнутая в соблазнительную плоть… Что она такое? Не скрывается ли под этой прекрасной личиной дух иного порядка? Не служит ли она силам, что древнее даже моих создателей?
