В квартире действовали быстро, молча и слаженно, будто отрабатывали давно заученный алгоритм. Жора поставил кейс на стол, щёлкнул замками — прозвучал мягкий шипящий звук, будто в нём сбросили давление. Внутри, на идеально подогнанном ложементе из чёрного упругого поролона, лежала углублённая форма, повторяющая каждый изгиб бронзового сосуда. Ни миллиметра лишнего пространства.
— Акт приёма-передачи, так сказать, — буркнул Жора, видя его внимательный взгляд. — Чтобы не болталась. Мало ли. Магия лишней тряски и шума не любит.
Александр, стараясь не дышать, аккуратно снял лампу с полки и уложил её в гнездо. Она легла идеально, будто родная. Щёлкнули замки.
— Всё, — сказал Жора, беря кейс. — Теперь она в домике. Одевайся и поехали.
Спустившись, они подошли к большому крепкому джипу без единого опознавательного знака, цвета грозовой тучи — матово-серый, почти сливавшийся с унылым московским асфальтом. Ни наклеек, ни особых номеров, ни щёгольских хромированных деталей. Машина дышала надёжностью полевого командира, солидной ухмылкой внедорожника, для которого окрестные леса — не препятствие, а родная стихия.
Машина тронулась плавно, без рывков. Жора вёл её с той же неторопливой, но абсолютной уверенностью, с какой, вероятно, делал всё в жизни — чинил кран, собирал мебель или, как выяснится позже, обезвреживал нестабильные артефакты. Салон пахло старой кожей, чистотой и лёгким ароматом соснового освежителя.
Первые минуты ехали молча, дядя Жора сосредоточенно лавировал в утреннем потоке, его движения за рулём были плавными и выверенными. Только когда машина свернула на окружную дорогу и поток стал редеть, он слегка расслабил хватку на руле и, не глядя на пассажира, спросил:
— Ну как, не балуется твой новый «питомец»? Ведёт себя смирно?
Александр, пойманный врасплох такой мягкой, почти бытовой формулировкой, помедлил с ответом. Он ожидал чего-то более официального, вроде «доложите об объекте».
— Пока нет, — наконец выдавил он, стараясь сохранить нейтральность. — Осваивается. Современный мир для него… как другая планета. Бытовая техника, телефоны, транспорт — всё это он воспринимает как чистую магию. Или как безумие. Сложно сказать.
— Понимаю, — кивнул Жора, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая нота усталой мудрости. — У них с восприятием всегда сложно. Слишком уж всё поменялось. Главное, чтобы попыток самовольных выходов не было.
— Разок было, — ответил Александр, чувствуя, как разговор начинает течь по понятным, почти техническим рельсам. — Но сейчас сидит смирно, не нарушает. Больше наблюдает, задаёт вопросы.
— Вопросы — это хорошо, — дядя Жора позволил себе лёгкую, одобрительную улыбку. — Значит, сознание не заскорузло окончательно. Работать можно. Агрессии, попыток манипулировать, играть на запретных темах — власти, богатства, исполнения желаний?
— Пока что-то подобное не прозвучало, — честно признался Александр. — Хотя… он настойчиво интересуется женщинами. Но, вроде как, в рамках своей профессиональной деформации.
— В рамках своей функции, — поправил Жора мягко, но твёрдо. — Не забывай, что он — инструмент, хоть и говорящий и мыслящий. Сложный, древний, со своей волей, но всё же инструмент. Его интерес к женщинам — это не любопытство, это заложенная в нём программа.
Он сделал паузу, дав сказанному усвоиться, и сменил тему с той же неторопливой плавностью, с какой переключал передачи.
— А с Жанной Фаддеевной как взаимодействие складывается? Успеваешь за её… темпом?
Вопрос был задан так, будто спрашивали о совместимости двух менеджеров. Установив минимальный контакт и показав, что он в теме, его наставник осторожно ступал на более тонкий лёд — человеческих отношений внутри системы.
— Она… очень прямолинейна, — подбирал слова Александр, чувствуя себя немного школьником на экзамене у внимательного, но не строгого учителя.
Дядя Жора тихо, но от души фыркнул, и его лицо, серьёзное до этого момента, расплылось в широкой, доброй ухмылке, обнажив крепкие зубы. В этой улыбке было столько понимания и житейской снисходительности, что Александр невольно расслабился.
— Прямолинейна — это ты мягко сказал, парень, — произнёс Жора, и в его хрипловатом голосе зазвучали тёплые, почти отеческие нотки. — С Жанной Фаддеевной всегда так: полутонов не признаёт. Слушай, запоминай, делай. А насчёт «очень прямолинейна»… — он покачал головой, — да ладно тебе, рассказывай как есть. Знаем мы, каково с нашей сиреной работать. С динамовками нормальному мужику долго работать опасно — нервное истощение на раз. Голова кругом идёт.
Александр насторожился. Новое странное слово.
— С какими… динамовками?
— А это мы их так, в шутку, между своими, — пояснил Жора, ловко обгоняя тихоходный грузовик. — Сирен, которые у нас в конторе работают. Общество «Динамо» зовём. Потому что они мужиков динамят. Ну, знаешь, соблазняют, глазки строят, позы всякие откровенные принимают. Распалят до белого каления своими… э-э-э… ну, всем своим естеством. Взглядом, походкой, разговорами этими. А потом — раз! И обламывают. Не дают. Динамят, понимаешь? Вот и динамовки. Но это строго между собой, чтоб они не слышали. Обидчивые страшно, темперамент ведь у них, сам понимаешь. А с собой поделать ничего не могут, им без мужского внимания нельзя, сохнуть начинают прям на глазах.
Он снова посмотрел на Александра, и в его глазах мелькнуло что-то между сочувствием и затаённым весельем.
— Но вообще, парень, не дай бог, если дадут и полюбят. Темперамент у них… бешеный. Ревнивые — чудовищно. Представь себе — обычного мужика, даже здорового, в две недели до больницы загоняют своей… любовью. А если не дай бог у мужика взаимное чувство к сирене пропадёт. Вот тут точно от любви до ненависти один шаг. Жди чего угодно, любую крайность. Но ты не переживай особо, они сами всё понимают. Бабы они в душе хорошие, правильные. Грань стараются не переходить. Ну, и контора в курсе ситуации. Поэтому кто с ними по работе плотно контактирует, тем молоко за вредность выдают и красную рыбу. А раз в месяц банку чёрной икры. Для поддержания, так сказать, ресурса.
Александр слушал, широко раскрыв глаза, пытаясь разделить в голове очевидный абсурд и ту непоколебимую, бытовую серьёзность, с которой это произносилось. Выглядело как дичайшая байка, но звучало так, будто речь идёт о нормах выдачи смазки для станков.
— Это… что, правда? — наконец выдавил он, чувствуя себя полным идиотом.
— А то как же! — Жора даже слегка возмутился, будто в его профессионализме усомнились. — Медицинская необходимость, сынок! Нервную систему поддерживать. Витамин «B» там, всякие микроэлементы. В ограниченных, повторяю, в ограниченных дозах общение с ними даже полезно. Особенно нам, возрастным. Я, бывает, заеду в их отдел по делу, поболтаю полчасика, посмотрю… ну, ты понял. Гормоны забурлят, настроение и всё что нужно поднимется. Потом домой приезжаю — жене класс задаю. Она мне иной раз так, с юмором, намекает: «Жор, что-то ты вялый. Давно у сирен не был, видать». — Он засмеялся, довольный и своей шуткой, и, видимо, воспоминаниями.
Помолчали. Машина шла по загородному шоссе, уходя в сторону густых подмосковных лесов.
— У тебя сейчас женщина есть? — внезапно, без перехода, спросил Жора, глядя на дорогу.
— Есть, — кивнул Александр.
— Всё серьёзно?
— Отпуск вместе провели, там и познакомились, на курорте.
— Живёте вместе?
— Нет, пока нет. У неё своя квартира.
— Плохо, — покачал головой наставник, и в его голосе прозвучала неподдельная озабоченность. — При такой работе, Александр, секс должен быть регулярным и частым. Иначе гормоны зашкалят, лишняя агрессия, неадекват. Таблетки пить придётся, чтобы всё это глушить. Для здоровья опять же вредно. Так что лучше, конечно, жену иметь. Надёжнее. Понимающую. Марья моя, она сорок лет со мной, она всё знает и на «вредность» мою смотрит как на сверхурочные. Пироги печёт. — Он помолчал. — А то с этими динамовками… шутки плохи. Заиграешься.
Совет звучал настолько сюрреалистично в контексте предстоящего «оформления и инструктажа» в сверхсекретной организации, что Александр только молча кивнул, чувствуя, как ещё одна часть его старой реальности тихо откалывается и уплывает в небытие.
— Вообще, — продолжил Жора, становясь серьёзнее, деловитее, — не удивляйся сегодня ничему. Вообще. Многое тебе чудом и бредом покажется. Даже после твоего джинна в лампе. Сегодня программа такая: тебя по нашим… э-э-э… окрестным лесам поводят. Познакомят кое с кем из сотрудников. И с их… подопечными. Не все люди, понял? И сразу начнутся проверки. Медкомиссия, психолог, сканирование всякое. И лампу — будут изучать и тестировать. Главное — не волнуйся и не пытайся умничать. Коллектив у нас хороший, дружный. Мужики подобрались нормальные, с юмором. Если что — сразу ко мне, мой номер уже в твоём телефоне. Подскажу, что делать или кого искать. А по основной, текущей работе — к своему непосредственному руководителю. К Жанне Фаддеевне. Женщина она, повторюсь, правильная. С понятием. Весёлая, когда можно. Но и результат требует, и дисциплину любит. Она мне ещё сопляку зелёному, когда я только после армии в контору пришёл, мозги на место ставила. Чтоб не лоботрясничал, не халявил и к делу, какое дадут, с полной ответственностью подходил. Многому научила.
Впереди показался неприметный поворот с шоссе на бетонку, ведущую в лес. За высоким, массивным забором из тёмного, почти чёрного профнастила, уходившим в обе стороны, насколько хватало глаз, виднелись лишь верхушки вековых сосен. Подъезжали к проходной. Охрана была серьёзной. Бетонные блоки, противотаранные ежи, шлагбаумы, вышки, колючая проволока в несколько рядов наверху, видеокамеры. Вид был настолько суровым, что Александр невольно напрягся.
Но дядя Жора, не меняясь в лице, без тени волнения плавно подкатил к первому посту, опустил стекло и кивнул сурового вида мужчине в камуфляжной форме без знаков различия.
— Свои, с новичком, — сказал он просто, протягивая бойцу какую-то пластиковую карту.
Тот молча взял карту, считал её считывателем, внимательно, без эмоций посмотрел на Александра, сверил с чем-то на планшете и кивнул. Шлагбаум медленно пополз вверх.
— Вот и всё, мы дома, — буркнул Жора, въезжая на территорию. — Добро пожаловать на базу «Лукоморье».
Александр смотрел в окно на уходящую вглубь леса асфальтовую дорогу и понимал, что обратного пути, кажется, уже нет.
Матово-серый джип дяди Жоры, как послушный железный конь, мягко катился по идеальному асфальту, уходившему в гущу векового соснового бора. Александр смотрел в окно, и ощущение нереальности нарастало с каждым метром. Это был не просто лес. Это был лес-страж, лес-ширма, молчаливый и безразличный к суете маленьких человеческих тайн, что прятались в его чреве. Сосны стояли плотными шеренгами, их стволы, как колонны забытого храма, уходили в серое низкое небо. Воздух за стеклом пах хвоей, прелой листвой и чем-то ещё — холодным, металлическим, не лесным. Запахом секретности.
Центральным зданием, к которому они подъехали, оказалась двухэтажная громада из матового чёрного гранита и зеркального стекла. Стояла в лесу, словно гигантский процессор, брошенный на ковёр из мха. Линии фасада были идеально прямыми, углы — острыми, без единого скругления, как будто здание вырезали из цельного блока алмазной пилой. Огромные панорамные окна тонули в темноте, не отражая ничего, кроме копий сосен и низкого неба, — будто это были не стёкла, а экраны гигантских отключённых мониторов. Ни вывесок, ни украшений, ни даже намёка на архитектурные излишества. Только чистые плоскости, безупречные швы и холодный, безразличный блеск материалов, стоимость которых явно приводила в трепет. Здание не пыталось выглядеть красиво или уютно. Оно было просто функциональным, как инструмент. Видно было, что его строили не для впечатления, а для дела. Всё лишнее убрали, оставили только то, что работает. И в этой строгой простоте чувствовалась огромная мощь — как у хорошей машины, где каждая деталь на своём месте.
Войдя в холл, Александр ощутил лёгкий, почти физический толчок тишины. Звуки леса снаружи отсекли мгновенно, будто дверь была границей между мирами. Пространство было просторным, выдержанным в строгих тонах: гранитный пол, стены, обшитые тёмным деревом. Воздух пах озоном и чистящим средством. За стойкой, напоминающей пульт управления аэропорта, сидели двое охранников. Их форма была лишена каких-либо шевронов или знаков различия, но по осанке, по взгляду, скользнувшему по ним с безразличной профессиональной скоростью, было ясно — это не вахтёры. Это первая линия обороны.
— Свои, — кинул им Жора, просто кивнув. Один из охранников едва заметно мотнул головой, его пальцы пробежали по клавиатуре скрытого монитора. Молчаливое разрешение было получено.
Прежде чем пройти дальше, им пришлось миновать нечто вроде арочного проёма, встроенного в стену. Никаких табличек, никаких предупреждений. Просто арка. Александр почувствовал, как по коже пробежал лёгкий, едва уловимый статический разряд, словно он прошёл сквозь невидимую паутину. Сканер? Детектор? Что-то более эзотерическое? Он не стал спрашивать.
И тут его взгляд упал на стену напротив входа.
Он остановился как вкопанный.
На стене, от пола до потолка, была выложена гигантская мозаика. Не абстрактная композиция, не герб, не портрет вождя. На ней был изображён… Хома Брут. Тот самый, гоголевский философ, в исполнении незабвенного Леонида Куравлёва. Семинарист в своём скромном чёрном одеянии стоял во весь рост, держа в руках раскрытый фолиант такого угольно-чёрного цвета, что он, казалось, втягивал в себя свет из холла. Но дело было не в сюжете, сколь бы абсурдным он ни казался в подобном месте.
Дело было в мастерстве.
Мозаика была шедевром. Каждая смальта, каждый камешек лежал с ювелирной точностью. Игра света и тени на лице Хомы была выложена так, что казалось, будто это не набор цветных стёкол, а живая, дышащая картина маслом. Выражение лица семинариста было отчаянно-героическим и до мозгов костей серьёзным. И его глаза — наполненные мистическим ужасом и фанатичной решимостью — смотрели прямо на вошедших. Пристально, не моргая, будто оценивая, достойны ли они переступить порог этого странного места. Этот взгляд, застывший в камне и стекле навеки, производил невероятно сильное впечатление. Очень уместный там, где изучают то, что лежит за гранью учебников логики.
— Ну что, вдохновился? — Голос дяди Жоры вывел его из оцепенения. Старик смотрел на мозаику с лёгкой, одобрительной усмешкой, как смотрят на старую добрую вывеску родного пивного бара. — Наш талисман. Хома-защитник. Стоит на страже, от сглазу, что ли. Идём, Александр, не задерживаем народ.
Они свернули в коридор, прошли мимо нескольких неприметных дверей и вошли в кабинет с табличкой «Отдел кадров». Внутри царила стерильная, бюрократическая тишина, нарушаемая лишь тихим стуком клавиатуры. За столом сидела женщина лет пятидесяти, с сосредоточенным лицом бухгалтера и взглядом следователя прокуратуры. Никакой магии, никакой тайны — только сухая, выверенная до запятой реальность служебных инструкций.
— Новенький, к Жанне Фаддеевне, — представил Жора, поставив кейс с лампой на пол.
— Акт приёма-передачи, так сказать, — буркнул Жора, видя его внимательный взгляд. — Чтобы не болталась. Мало ли. Магия лишней тряски и шума не любит.
Александр, стараясь не дышать, аккуратно снял лампу с полки и уложил её в гнездо. Она легла идеально, будто родная. Щёлкнули замки.
— Всё, — сказал Жора, беря кейс. — Теперь она в домике. Одевайся и поехали.
Спустившись, они подошли к большому крепкому джипу без единого опознавательного знака, цвета грозовой тучи — матово-серый, почти сливавшийся с унылым московским асфальтом. Ни наклеек, ни особых номеров, ни щёгольских хромированных деталей. Машина дышала надёжностью полевого командира, солидной ухмылкой внедорожника, для которого окрестные леса — не препятствие, а родная стихия.
Машина тронулась плавно, без рывков. Жора вёл её с той же неторопливой, но абсолютной уверенностью, с какой, вероятно, делал всё в жизни — чинил кран, собирал мебель или, как выяснится позже, обезвреживал нестабильные артефакты. Салон пахло старой кожей, чистотой и лёгким ароматом соснового освежителя.
Первые минуты ехали молча, дядя Жора сосредоточенно лавировал в утреннем потоке, его движения за рулём были плавными и выверенными. Только когда машина свернула на окружную дорогу и поток стал редеть, он слегка расслабил хватку на руле и, не глядя на пассажира, спросил:
— Ну как, не балуется твой новый «питомец»? Ведёт себя смирно?
Александр, пойманный врасплох такой мягкой, почти бытовой формулировкой, помедлил с ответом. Он ожидал чего-то более официального, вроде «доложите об объекте».
— Пока нет, — наконец выдавил он, стараясь сохранить нейтральность. — Осваивается. Современный мир для него… как другая планета. Бытовая техника, телефоны, транспорт — всё это он воспринимает как чистую магию. Или как безумие. Сложно сказать.
— Понимаю, — кивнул Жора, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая нота усталой мудрости. — У них с восприятием всегда сложно. Слишком уж всё поменялось. Главное, чтобы попыток самовольных выходов не было.
— Разок было, — ответил Александр, чувствуя, как разговор начинает течь по понятным, почти техническим рельсам. — Но сейчас сидит смирно, не нарушает. Больше наблюдает, задаёт вопросы.
— Вопросы — это хорошо, — дядя Жора позволил себе лёгкую, одобрительную улыбку. — Значит, сознание не заскорузло окончательно. Работать можно. Агрессии, попыток манипулировать, играть на запретных темах — власти, богатства, исполнения желаний?
— Пока что-то подобное не прозвучало, — честно признался Александр. — Хотя… он настойчиво интересуется женщинами. Но, вроде как, в рамках своей профессиональной деформации.
— В рамках своей функции, — поправил Жора мягко, но твёрдо. — Не забывай, что он — инструмент, хоть и говорящий и мыслящий. Сложный, древний, со своей волей, но всё же инструмент. Его интерес к женщинам — это не любопытство, это заложенная в нём программа.
Он сделал паузу, дав сказанному усвоиться, и сменил тему с той же неторопливой плавностью, с какой переключал передачи.
— А с Жанной Фаддеевной как взаимодействие складывается? Успеваешь за её… темпом?
Вопрос был задан так, будто спрашивали о совместимости двух менеджеров. Установив минимальный контакт и показав, что он в теме, его наставник осторожно ступал на более тонкий лёд — человеческих отношений внутри системы.
— Она… очень прямолинейна, — подбирал слова Александр, чувствуя себя немного школьником на экзамене у внимательного, но не строгого учителя.
Дядя Жора тихо, но от души фыркнул, и его лицо, серьёзное до этого момента, расплылось в широкой, доброй ухмылке, обнажив крепкие зубы. В этой улыбке было столько понимания и житейской снисходительности, что Александр невольно расслабился.
— Прямолинейна — это ты мягко сказал, парень, — произнёс Жора, и в его хрипловатом голосе зазвучали тёплые, почти отеческие нотки. — С Жанной Фаддеевной всегда так: полутонов не признаёт. Слушай, запоминай, делай. А насчёт «очень прямолинейна»… — он покачал головой, — да ладно тебе, рассказывай как есть. Знаем мы, каково с нашей сиреной работать. С динамовками нормальному мужику долго работать опасно — нервное истощение на раз. Голова кругом идёт.
Александр насторожился. Новое странное слово.
— С какими… динамовками?
— А это мы их так, в шутку, между своими, — пояснил Жора, ловко обгоняя тихоходный грузовик. — Сирен, которые у нас в конторе работают. Общество «Динамо» зовём. Потому что они мужиков динамят. Ну, знаешь, соблазняют, глазки строят, позы всякие откровенные принимают. Распалят до белого каления своими… э-э-э… ну, всем своим естеством. Взглядом, походкой, разговорами этими. А потом — раз! И обламывают. Не дают. Динамят, понимаешь? Вот и динамовки. Но это строго между собой, чтоб они не слышали. Обидчивые страшно, темперамент ведь у них, сам понимаешь. А с собой поделать ничего не могут, им без мужского внимания нельзя, сохнуть начинают прям на глазах.
Он снова посмотрел на Александра, и в его глазах мелькнуло что-то между сочувствием и затаённым весельем.
— Но вообще, парень, не дай бог, если дадут и полюбят. Темперамент у них… бешеный. Ревнивые — чудовищно. Представь себе — обычного мужика, даже здорового, в две недели до больницы загоняют своей… любовью. А если не дай бог у мужика взаимное чувство к сирене пропадёт. Вот тут точно от любви до ненависти один шаг. Жди чего угодно, любую крайность. Но ты не переживай особо, они сами всё понимают. Бабы они в душе хорошие, правильные. Грань стараются не переходить. Ну, и контора в курсе ситуации. Поэтому кто с ними по работе плотно контактирует, тем молоко за вредность выдают и красную рыбу. А раз в месяц банку чёрной икры. Для поддержания, так сказать, ресурса.
Александр слушал, широко раскрыв глаза, пытаясь разделить в голове очевидный абсурд и ту непоколебимую, бытовую серьёзность, с которой это произносилось. Выглядело как дичайшая байка, но звучало так, будто речь идёт о нормах выдачи смазки для станков.
— Это… что, правда? — наконец выдавил он, чувствуя себя полным идиотом.
— А то как же! — Жора даже слегка возмутился, будто в его профессионализме усомнились. — Медицинская необходимость, сынок! Нервную систему поддерживать. Витамин «B» там, всякие микроэлементы. В ограниченных, повторяю, в ограниченных дозах общение с ними даже полезно. Особенно нам, возрастным. Я, бывает, заеду в их отдел по делу, поболтаю полчасика, посмотрю… ну, ты понял. Гормоны забурлят, настроение и всё что нужно поднимется. Потом домой приезжаю — жене класс задаю. Она мне иной раз так, с юмором, намекает: «Жор, что-то ты вялый. Давно у сирен не был, видать». — Он засмеялся, довольный и своей шуткой, и, видимо, воспоминаниями.
Помолчали. Машина шла по загородному шоссе, уходя в сторону густых подмосковных лесов.
— У тебя сейчас женщина есть? — внезапно, без перехода, спросил Жора, глядя на дорогу.
— Есть, — кивнул Александр.
— Всё серьёзно?
— Отпуск вместе провели, там и познакомились, на курорте.
— Живёте вместе?
— Нет, пока нет. У неё своя квартира.
— Плохо, — покачал головой наставник, и в его голосе прозвучала неподдельная озабоченность. — При такой работе, Александр, секс должен быть регулярным и частым. Иначе гормоны зашкалят, лишняя агрессия, неадекват. Таблетки пить придётся, чтобы всё это глушить. Для здоровья опять же вредно. Так что лучше, конечно, жену иметь. Надёжнее. Понимающую. Марья моя, она сорок лет со мной, она всё знает и на «вредность» мою смотрит как на сверхурочные. Пироги печёт. — Он помолчал. — А то с этими динамовками… шутки плохи. Заиграешься.
Совет звучал настолько сюрреалистично в контексте предстоящего «оформления и инструктажа» в сверхсекретной организации, что Александр только молча кивнул, чувствуя, как ещё одна часть его старой реальности тихо откалывается и уплывает в небытие.
— Вообще, — продолжил Жора, становясь серьёзнее, деловитее, — не удивляйся сегодня ничему. Вообще. Многое тебе чудом и бредом покажется. Даже после твоего джинна в лампе. Сегодня программа такая: тебя по нашим… э-э-э… окрестным лесам поводят. Познакомят кое с кем из сотрудников. И с их… подопечными. Не все люди, понял? И сразу начнутся проверки. Медкомиссия, психолог, сканирование всякое. И лампу — будут изучать и тестировать. Главное — не волнуйся и не пытайся умничать. Коллектив у нас хороший, дружный. Мужики подобрались нормальные, с юмором. Если что — сразу ко мне, мой номер уже в твоём телефоне. Подскажу, что делать или кого искать. А по основной, текущей работе — к своему непосредственному руководителю. К Жанне Фаддеевне. Женщина она, повторюсь, правильная. С понятием. Весёлая, когда можно. Но и результат требует, и дисциплину любит. Она мне ещё сопляку зелёному, когда я только после армии в контору пришёл, мозги на место ставила. Чтоб не лоботрясничал, не халявил и к делу, какое дадут, с полной ответственностью подходил. Многому научила.
Впереди показался неприметный поворот с шоссе на бетонку, ведущую в лес. За высоким, массивным забором из тёмного, почти чёрного профнастила, уходившим в обе стороны, насколько хватало глаз, виднелись лишь верхушки вековых сосен. Подъезжали к проходной. Охрана была серьёзной. Бетонные блоки, противотаранные ежи, шлагбаумы, вышки, колючая проволока в несколько рядов наверху, видеокамеры. Вид был настолько суровым, что Александр невольно напрягся.
Но дядя Жора, не меняясь в лице, без тени волнения плавно подкатил к первому посту, опустил стекло и кивнул сурового вида мужчине в камуфляжной форме без знаков различия.
— Свои, с новичком, — сказал он просто, протягивая бойцу какую-то пластиковую карту.
Тот молча взял карту, считал её считывателем, внимательно, без эмоций посмотрел на Александра, сверил с чем-то на планшете и кивнул. Шлагбаум медленно пополз вверх.
— Вот и всё, мы дома, — буркнул Жора, въезжая на территорию. — Добро пожаловать на базу «Лукоморье».
Александр смотрел в окно на уходящую вглубь леса асфальтовую дорогу и понимал, что обратного пути, кажется, уже нет.
Глава 23: Несси
Матово-серый джип дяди Жоры, как послушный железный конь, мягко катился по идеальному асфальту, уходившему в гущу векового соснового бора. Александр смотрел в окно, и ощущение нереальности нарастало с каждым метром. Это был не просто лес. Это был лес-страж, лес-ширма, молчаливый и безразличный к суете маленьких человеческих тайн, что прятались в его чреве. Сосны стояли плотными шеренгами, их стволы, как колонны забытого храма, уходили в серое низкое небо. Воздух за стеклом пах хвоей, прелой листвой и чем-то ещё — холодным, металлическим, не лесным. Запахом секретности.
Центральным зданием, к которому они подъехали, оказалась двухэтажная громада из матового чёрного гранита и зеркального стекла. Стояла в лесу, словно гигантский процессор, брошенный на ковёр из мха. Линии фасада были идеально прямыми, углы — острыми, без единого скругления, как будто здание вырезали из цельного блока алмазной пилой. Огромные панорамные окна тонули в темноте, не отражая ничего, кроме копий сосен и низкого неба, — будто это были не стёкла, а экраны гигантских отключённых мониторов. Ни вывесок, ни украшений, ни даже намёка на архитектурные излишества. Только чистые плоскости, безупречные швы и холодный, безразличный блеск материалов, стоимость которых явно приводила в трепет. Здание не пыталось выглядеть красиво или уютно. Оно было просто функциональным, как инструмент. Видно было, что его строили не для впечатления, а для дела. Всё лишнее убрали, оставили только то, что работает. И в этой строгой простоте чувствовалась огромная мощь — как у хорошей машины, где каждая деталь на своём месте.
Войдя в холл, Александр ощутил лёгкий, почти физический толчок тишины. Звуки леса снаружи отсекли мгновенно, будто дверь была границей между мирами. Пространство было просторным, выдержанным в строгих тонах: гранитный пол, стены, обшитые тёмным деревом. Воздух пах озоном и чистящим средством. За стойкой, напоминающей пульт управления аэропорта, сидели двое охранников. Их форма была лишена каких-либо шевронов или знаков различия, но по осанке, по взгляду, скользнувшему по ним с безразличной профессиональной скоростью, было ясно — это не вахтёры. Это первая линия обороны.
— Свои, — кинул им Жора, просто кивнув. Один из охранников едва заметно мотнул головой, его пальцы пробежали по клавиатуре скрытого монитора. Молчаливое разрешение было получено.
Прежде чем пройти дальше, им пришлось миновать нечто вроде арочного проёма, встроенного в стену. Никаких табличек, никаких предупреждений. Просто арка. Александр почувствовал, как по коже пробежал лёгкий, едва уловимый статический разряд, словно он прошёл сквозь невидимую паутину. Сканер? Детектор? Что-то более эзотерическое? Он не стал спрашивать.
И тут его взгляд упал на стену напротив входа.
Он остановился как вкопанный.
На стене, от пола до потолка, была выложена гигантская мозаика. Не абстрактная композиция, не герб, не портрет вождя. На ней был изображён… Хома Брут. Тот самый, гоголевский философ, в исполнении незабвенного Леонида Куравлёва. Семинарист в своём скромном чёрном одеянии стоял во весь рост, держа в руках раскрытый фолиант такого угольно-чёрного цвета, что он, казалось, втягивал в себя свет из холла. Но дело было не в сюжете, сколь бы абсурдным он ни казался в подобном месте.
Дело было в мастерстве.
Мозаика была шедевром. Каждая смальта, каждый камешек лежал с ювелирной точностью. Игра света и тени на лице Хомы была выложена так, что казалось, будто это не набор цветных стёкол, а живая, дышащая картина маслом. Выражение лица семинариста было отчаянно-героическим и до мозгов костей серьёзным. И его глаза — наполненные мистическим ужасом и фанатичной решимостью — смотрели прямо на вошедших. Пристально, не моргая, будто оценивая, достойны ли они переступить порог этого странного места. Этот взгляд, застывший в камне и стекле навеки, производил невероятно сильное впечатление. Очень уместный там, где изучают то, что лежит за гранью учебников логики.
— Ну что, вдохновился? — Голос дяди Жоры вывел его из оцепенения. Старик смотрел на мозаику с лёгкой, одобрительной усмешкой, как смотрят на старую добрую вывеску родного пивного бара. — Наш талисман. Хома-защитник. Стоит на страже, от сглазу, что ли. Идём, Александр, не задерживаем народ.
Они свернули в коридор, прошли мимо нескольких неприметных дверей и вошли в кабинет с табличкой «Отдел кадров». Внутри царила стерильная, бюрократическая тишина, нарушаемая лишь тихим стуком клавиатуры. За столом сидела женщина лет пятидесяти, с сосредоточенным лицом бухгалтера и взглядом следователя прокуратуры. Никакой магии, никакой тайны — только сухая, выверенная до запятой реальность служебных инструкций.
— Новенький, к Жанне Фаддеевне, — представил Жора, поставив кейс с лампой на пол.
