— И кто со всем этим работает? — спросил Александр, с трудом отрывая взгляд от чащи, где уже мерещились те самые обманчивые огоньки. Он представлял себе отдел суровых, молчаливых мужчин с каменными лицами и пуленепробиваемой психикой.
— Отдел полевых исследований аномальных экосистем, — кивнул Жора, снова трогаясь с места. — Мы их зовём «лесники» или «биосферщики». У них своя наука: биологи, этнологи, психологи, оперативники. Задача — изучать, мониторить, картографировать, по возможности — устанавливать контакт. Да, некоторые обитатели, — он хитро прищурился, и в глазах его мелькнул огонёк, — являются в некотором роде нашими... консультантами. Союзниками. Своего рода договор есть. Не с каждым, конечно. Но, например, с местным лешим мы отношения наладили. И с малым народцем — теми, кого в сказках гномами или шишигами зовут — тоже. Существа они умные, практичные, с чувством юмора своеобразным, между прочим. Помогают за границу территории не пускать лишнее, а мы им... определённые условия создаём. Как-нибудь познакомлю, если будешь себя хорошо вести. Они хоть и не люди, а договориться можно. Главное — знать, как предложить.
Дорога, петляя между деревьев, вывела их неожиданно на берег большого озера. Вода была тёмной, почти чёрной у берегов, но на солнце отливала густой, глубинной зеленью. Поверхность — зеркально-гладкая, без единой морщинки.
— Озеро Сомовое, — произнёс Жора с почтительным оттенком в голосе. — Тоже, само собой, не простое. Глубины там аномальные, подводные пещеры. Свои обитатели. Водяные, русалки — не такие, как в сказках рисуют, и не наши сирены, но суть та же: сильные, древние, со своими правилами. На берегу исследовательская станция стоит, как маяк, подводные аппараты, батискафы свои. Рядом ещё пара прудов поменьше, искусственные бассейны — там эксперименты с водными формами жизни ставят. Вода здесь, Саш, — отдельная стихия. И в прямом, и в переносном смысле. Была история, один учёный, романтик, решил ночью искупаться. Так его русалки на три дня в гости взяли. Вернулся весь сырой, счастливый до умопомрачения и с ожерельем из речного жемчуга. Потом это ожерелье три месяца в спецсейфе разряжали — магией фонило так, что стрелки на всех приборах зашкаливало. До сих пор разбираются что там за жемчуг.
Они медленно объехали озеро, и вскоре за стеной деревьев выросло, сверкая на солнце стеклом и сталью, громадное здание футуристичных форм, больше похожее на декорацию к фильму про далёкое будущее, чем на что-то земное.
— Спортивно-оздоровительный комплекс «Витязь», — кивнул Жора. — Без физподготовки тут, брат, делать нечего. Работа опасная, нервы на пределе — тело должно быть в форме, а не развалюхой. Бассейны по олимпийским стандартам, залы с тренажёрами, которым столичные фитнес-клубы позавидуют, скалодром, тир, где стреляют не только пулями. И каток есть, тоже размера олимпийского. Он не просто для красоты. Примыкает напрямую к криогенному корпусу, где температуры под минус сорок и свои «хладнокровные» обитают, исследования идут. А верховодит там всем... Снегурочка. Красивая женщина, мастер спорта по фигурному катанию, между прочим. Так что лёд у нас в идеальном состоянии. Можешь потом покататься, если захочешь, для сотрудников всё бесплатно.
Александр лишь молча кивнул, чувствуя, как его сознание, уже изрядно растянутое за сегодняшний день, делает очередное усилие, пытаясь вместить эти масштабы. Это был не объект. Это был целый автономный мир, живущий по своим, лишь отчасти понятным ему законам.
— Жилой фонд, — продолжал экскурсию дядя Жора, сворачивая на аккуратную дорогу, вдоль которой горели старомодные, но уютные фонари. — Наши посёлки, жилые кластеры, так сказать. Каждый — на несколько десятков коттеджей или таунхаусов, со своей инфраструктурой. Кампусы для молодых специалистов — что-то вроде комфортабельных общежитий апартаментного типа, чтоб не в казарме жить. И есть гостевой сектор для командированных и вновь прибывших, вроде тебя. Всё своё, Саш: даже медицинский центр, где лечат не только аппендицит, но и последствия контакта с фейри. Даже свой развлекательный центр есть, «Иллюзион» называется. Фильмы крутят, игровые автоматы, аттракционы. Смех, знаешь ли, лучшая защита от многих вещей, что в темноте шуршат.
За жилыми зонами, отделённые широкой зелёной полосой, словно буферной зоной, началась промышленно-научная территория. Здесь архитектура резко меняла характер, становясь утилитарной, суровой, но оттого не менее впечатляющей. Длинные, низкие корпуса экспериментальных цехов, откуда доносилось ровное гудение неизвестных механизмов; массивные здания научных институтов с глухими, без окон, стенами; огромные испытательные полигоны, огороженные рядами колючки и щитами с лаконичными, но пугающими пиктограммами; биостанции с куполами оранжерей, где под искусственным солнцем буйствовала необычная флора.
— Вон то здание, похожее на спящего кита с трубами, — наша термоядерная мини-электростанция, — показал дядя Жора. — Энергией себя обеспечиваем полностью, от внешней сети не зависим. Связь — своя, замкнутая сеть «Паутина». Мобильники у всех есть, но ловят только наши вышки. Геолокация встроена. Это и вопрос безопасности, и возможность быстро найти человека, если он, к примеру, в том самом лесу заплутает или время для него вдруг побежит иначе. Интернет — внутренний, жёстко фильтруемый. Внешний глобальный — по спецзашифрованным каналам и только с личной санкции руководства.
Вдалеке, за очередной полосой леса, проглядывала серая полоса взлётно-посадочной полосы, над которой висела лёгкая дымка.
— Аэродром принимает как наши внутренние рейсы на лёгких самолётах и вертолётах, так и транспортники Минобороны. Снабжение идёт непрерывным потоком, потому что добра на всю эту ораву учёных, оперативников и прочих личностей нужно больше, чем в небольшом городе. Хотя, — он хмыкнул, — местные лешие иногда помогают с дикоросами: грибов боровиков, ягод диковинных, мёду лесного натаскают. Платить за это надо не деньгами, а... научу. Бартерная экономика, древняя как мир.
Они проезжали мимо невысокого, но очень длинного здания с рядом одинаковых ворот, перед которыми стояли ряды разнообразных транспортных средств.
— А вот транспортный парк и каршеринг «Кентавр», — пояснил дядя Жора. — Машин разных — от грузовиков-вездеходов до индивидуальных электрокаров. Для личных поездок по большой территории — система автоботов. Видел такие в городе? Беспилотные малолитражки, вызываешь с терминала или с телефона, вводишь пункт из разрешённого списка, и он тебя везёт по проложенным маршрутам. А для совсем коротких дистанций, чтоб от корпуса до корпуса, — электросамокаты и моноколёса на каждой стоянке. Бери и катись. Только не вздумай в «место силы» заехать — там навигация сбоит. Был случай, один лаборант-переросток так в самое сердце болота закатился, еле откачали.
Внезапно дядя Жора свернул на узкую дорожку, ведущую к комплексу зданий, похожих на гигантские аквариумы с матовыми стенами, сквозь которые лишь угадывалось движение.
— А поскольку ты такой любознательный, заскочим на минутку в одно специфическое место. Биоархив и зоопарк для магической фауны.
Они вошли в светлый, прохладный холл, пахнущий озоном, сырой землёй и сладковатым ароматом неизвестных цветов. За толстыми стеклянными стенами виднелись искусственно воссозданные ландшафты: кусочек степи с ковылём, шептавшим под невидимым ветром; уголок болота с пузырящимися жёлтыми водами; скалистый утёс с миниатюрным водопадом. Но обитатели... На камне грелась ящерица, но чешуя её переливалась, как расплавленное в горниле золото, и от неё исходил лёгкий, согревающий свет. В пруду плавала рыба с почти прозрачным телом, сквозь которое было видно мерцающее, как светлячок, внутреннее ядро. В ветвях искусственного дерева, свитого из живых лоз, сидела птица, больше похожая на оживший, трепещущий клубок шёлковых лент всех цветов радуги, который время от времени издавал тихий, хрустальный звон.
— Это не для развлечения, — тихо сказал дядя Жора, наблюдая, как Александр прилип к стеклу, забыв обо всём. — Это для изучения и адаптации. Некоторые существа слишком уязвимы, чтобы выпускать их в дикую среду, другие, наоборот, слишком опасны или непредсказуемы. Их здесь изучают, пытаются понять биологию, поведение, язык. Вот, смотри, в том большом вольере.
В просторном вольере, заросшем гигантскими папоротниками и лианами с сизыми листьями, неспешно прохаживалось существо, напоминавшее некрупного, изящного оленя. Но рога его были не костяные, а будто сплетённые из живых, гибких ветвей ивы с набухшими янтарными почками. Шерсть отливала тёплой медью, а копыта, казалось, не касались земли, а лишь слегка её касались.
— Лесной дух, — пояснил Жора. — Безобидный вроде бы. Но если его испугать или разозлить — может вырастить вокруг себя непроходимую, колючую чащу за считанные минуты. Изучаем, как он это делает. А вон там, за тонированным чёрным стеклом, — ночной сектор. Там те, кто свет не любит. И те, на кого лучше без лишней надобности не смотреть. Один экземпляр, говорят, вообще форму имеет, только когда на него смотрят, а так — как стелющийся тёмный туман. Завораживающе и жутко.
К ним подошёл сотрудник в белом халате, с планшетом в руках. Молодой парень с живыми, горящими любопытством глазами.
— Дядя Жора! Кого привёл? Новенького?
— Ага, Саша. Показываю масштабы. Как ваши питомцы?
— Да как обычно, — сотрудник махнул рукой в сторону вольера с золотой ящерицей. — Скучно не бывает.
Александр стоял, глядя на птицу-ленту, и чувствовал, как в его голове окончательно, с почти слышным щелчком, складывается пазл. Это был не просто секретный объект, не просто база. Это был целый исследовательский мегаполис полного цикла, замкнутая, самодостаточная экосистема, где передовая наука, древняя магия были переплетены в один невероятно сложный, но живой и дышащий узел. Со своими дорогами, транспортом, жителями (человеческими и не очень), своей уникальной фауной и своими правилами поведения и выживания.
— Ладно, хватит на сегодня чудес, — дядя Жора тронул его за локоть. — Показал тебе малую толику, верхушку айсберга. Главное — уловил суть: тут всё по-взрослому. И твоя лампа с синим товарищем — лишь один, пусть и очень ценный, экспонат. И теперь, — он завёл двигатель, — пора уже ехать на ужин.
Ужин в столовой «Лукоморья» в вечерние часы был не похож на дневной обед. Вместо деловой энергии, звона тарелок и гула срочных разговоров теперь наступила пора долгого, тягучего вечера. Суета словно осела, без остатка впиталась в стены. Свет из ярко-белого стал тёплым, янтарным, льющимся из матовых плафонов. Из динамиков, почти невидимых в потолке, лилась тихая музыка. Странная, медитативная смесь — где-то в её глубине угадывалась то ли арфа, то ли гусли, а ритм отбивали не барабаны, а что-то вроде мерного постукивания по дереву. Музыка для вечера, когда мысли уже не бегут, а медленно текут, как дым.
И запахи были другие — не острые, соблазняющие, а глубокие, укоренённые. Запах томлёной в чугунке говядины с черносливом, сладковатый дух печёной тыквы и корнеплодов, аромат свежего ржаного хлеба с хрустящей коркой. Александр, следуя внутреннему компасу, вновь выбрал котлету — на этот раз пожарскую, золотистую — и картофельное пюре, воздушное, как облако. Пока есть котлета и пюре — ещё не всё потеряно, ещё можно быть собой, Сашей, а не оператором артефакта.
Дядя Жора расположился напротив с тарелкой гуляша, на котором лежал пышный, как подушка, кусок хлеба. Он ел с методичным, почти ритуальным удовольствием, тщательно размачивая хлеб в густом соусе. Но взгляд его, острый и оценивающий, был прикован не к еде, а к огромной динамической карте на торцевой стене. Она по-прежнему пульсировала огоньками, но теперь их мерцание казалось более размеренным, ленивым, будто гигантская система, отслеживающая мир, тоже перешла на вечерний, энергосберегающий режим.
— Ну что, Саш, впечатлила наша география? — спросил он, отпивая из кружки тёмного, мутного кваса. — Теперь понял, что попал не в контору, а в целое государство?
— Государство в государстве, — кивнул Александр, разрезая котлету. — С лесами, озёрами, заводами и… зоопарком. Даже своя транспортная система. Осталось только свою валюту придумать.
— А она есть, — неожиданно серьёзно и тихо ответил Жора. — У нас внутри главная валюта — информация, доступ и артефакты. За самую маленькую улику о природе нового «места силы» здесь могут отдать месячную премию. Но это лирика, философия. Ты на карту-то нашу смотрел внимательно? — Он ткнул заляпанной соусом вилкой в сторону светящейся стены.
— Смотрел. Мигает.
— Мало. Она не просто мигает, как новогодняя гирлянда. Она дышит. И показывает мир. Точнее, мир, какой он есть на самом деле. Для тех, кто в теме. — Дядя Жора отодвинул тарелку, дочиста вытер хлебом, достал из кармана грубоватый планшет в ударопрочном корпусе, что-то быстро набрал толстыми пальцами и поднялся. — Пойдём, курсы молодого бойца продолжаются. На десерт — геополитика. Только без бюрократии и дипломатических тонкостей. По-нашему.
Они подошли к карте. Вблизи она была ещё внушительнее, подавляющей. Дядя Жора коснулся планшетом почти невидимого считывателя у стены, и карта ожила. Контуры материков остались прежними, знакомыми со школы, но поверх них, будто второй, тайный слой реальности, загорелась сетка из мягких золотистых линий. Они делили пространство на причудливые, не совпадающие с государственными границами, сектора. Одни были обширными, охватывая целые природные зоны — тайгу, степи, пустыни. Другие — компактными, будто родимые пятна на теле планеты, часто привязанные к конкретным горным хребтам, разломам или озёрам.
— Смотри, — голос дяди Жоры стал низким, лекторским, но без пафоса. — Весь мир, вся Земля поделена на магические провинции. По-научному в наших бумагах это зовётся «аномально-энергетические экорегионы». Деление идёт не по политической карте, а по природе. По климатическим зонам, по геологии, по исторически сложившемуся этнокультурному полю. Потому что магия, вернее, тот самый фон, с которым мы работаем, — он из всего этого и произрастает. Тайга — одна среда, со своим дыханием. Степь — другая, с другим ритмом. Горы — третья, пустыня — четвёртая. И люди, Саш, веками в этих местах жившие, своей культурой, верованиями, сказками, страхами — они эту среду и форму, и границы отчасти задавали. Удобряли, так сказать.
Он провёл пальцем по планшету, и на карте ярко, почти ослепительно засветился огромный сектор, покрывающий почти всю европейскую часть России, сужающийся к Уралу, будто гигантский клин, вбитый в материк. В его сердце пульсировала надпись: «Лукоморье. Центральная лесная провинция».
— Вот мы где. Центральная лесная провинция. От западных рубежей и до Уральского хребта, пока не начнутся степи и не завоют другие ветра. Наша стихия — лес, болото, река. Наша специфика — духи местности, лешие, водяные, кикиморы болотные, банники, те самые «места силы» на курганах. Мы тут, можно сказать, в сердцевине. В самой гуще.
Жора смахнул изображение, и карта показала другие, соседние сектора, окрашенные в близкие, но иные оттенки — от холодного сизо-зелёного до тёплого охристого.
— Отдел полевых исследований аномальных экосистем, — кивнул Жора, снова трогаясь с места. — Мы их зовём «лесники» или «биосферщики». У них своя наука: биологи, этнологи, психологи, оперативники. Задача — изучать, мониторить, картографировать, по возможности — устанавливать контакт. Да, некоторые обитатели, — он хитро прищурился, и в глазах его мелькнул огонёк, — являются в некотором роде нашими... консультантами. Союзниками. Своего рода договор есть. Не с каждым, конечно. Но, например, с местным лешим мы отношения наладили. И с малым народцем — теми, кого в сказках гномами или шишигами зовут — тоже. Существа они умные, практичные, с чувством юмора своеобразным, между прочим. Помогают за границу территории не пускать лишнее, а мы им... определённые условия создаём. Как-нибудь познакомлю, если будешь себя хорошо вести. Они хоть и не люди, а договориться можно. Главное — знать, как предложить.
Дорога, петляя между деревьев, вывела их неожиданно на берег большого озера. Вода была тёмной, почти чёрной у берегов, но на солнце отливала густой, глубинной зеленью. Поверхность — зеркально-гладкая, без единой морщинки.
— Озеро Сомовое, — произнёс Жора с почтительным оттенком в голосе. — Тоже, само собой, не простое. Глубины там аномальные, подводные пещеры. Свои обитатели. Водяные, русалки — не такие, как в сказках рисуют, и не наши сирены, но суть та же: сильные, древние, со своими правилами. На берегу исследовательская станция стоит, как маяк, подводные аппараты, батискафы свои. Рядом ещё пара прудов поменьше, искусственные бассейны — там эксперименты с водными формами жизни ставят. Вода здесь, Саш, — отдельная стихия. И в прямом, и в переносном смысле. Была история, один учёный, романтик, решил ночью искупаться. Так его русалки на три дня в гости взяли. Вернулся весь сырой, счастливый до умопомрачения и с ожерельем из речного жемчуга. Потом это ожерелье три месяца в спецсейфе разряжали — магией фонило так, что стрелки на всех приборах зашкаливало. До сих пор разбираются что там за жемчуг.
Они медленно объехали озеро, и вскоре за стеной деревьев выросло, сверкая на солнце стеклом и сталью, громадное здание футуристичных форм, больше похожее на декорацию к фильму про далёкое будущее, чем на что-то земное.
— Спортивно-оздоровительный комплекс «Витязь», — кивнул Жора. — Без физподготовки тут, брат, делать нечего. Работа опасная, нервы на пределе — тело должно быть в форме, а не развалюхой. Бассейны по олимпийским стандартам, залы с тренажёрами, которым столичные фитнес-клубы позавидуют, скалодром, тир, где стреляют не только пулями. И каток есть, тоже размера олимпийского. Он не просто для красоты. Примыкает напрямую к криогенному корпусу, где температуры под минус сорок и свои «хладнокровные» обитают, исследования идут. А верховодит там всем... Снегурочка. Красивая женщина, мастер спорта по фигурному катанию, между прочим. Так что лёд у нас в идеальном состоянии. Можешь потом покататься, если захочешь, для сотрудников всё бесплатно.
Александр лишь молча кивнул, чувствуя, как его сознание, уже изрядно растянутое за сегодняшний день, делает очередное усилие, пытаясь вместить эти масштабы. Это был не объект. Это был целый автономный мир, живущий по своим, лишь отчасти понятным ему законам.
— Жилой фонд, — продолжал экскурсию дядя Жора, сворачивая на аккуратную дорогу, вдоль которой горели старомодные, но уютные фонари. — Наши посёлки, жилые кластеры, так сказать. Каждый — на несколько десятков коттеджей или таунхаусов, со своей инфраструктурой. Кампусы для молодых специалистов — что-то вроде комфортабельных общежитий апартаментного типа, чтоб не в казарме жить. И есть гостевой сектор для командированных и вновь прибывших, вроде тебя. Всё своё, Саш: даже медицинский центр, где лечат не только аппендицит, но и последствия контакта с фейри. Даже свой развлекательный центр есть, «Иллюзион» называется. Фильмы крутят, игровые автоматы, аттракционы. Смех, знаешь ли, лучшая защита от многих вещей, что в темноте шуршат.
За жилыми зонами, отделённые широкой зелёной полосой, словно буферной зоной, началась промышленно-научная территория. Здесь архитектура резко меняла характер, становясь утилитарной, суровой, но оттого не менее впечатляющей. Длинные, низкие корпуса экспериментальных цехов, откуда доносилось ровное гудение неизвестных механизмов; массивные здания научных институтов с глухими, без окон, стенами; огромные испытательные полигоны, огороженные рядами колючки и щитами с лаконичными, но пугающими пиктограммами; биостанции с куполами оранжерей, где под искусственным солнцем буйствовала необычная флора.
— Вон то здание, похожее на спящего кита с трубами, — наша термоядерная мини-электростанция, — показал дядя Жора. — Энергией себя обеспечиваем полностью, от внешней сети не зависим. Связь — своя, замкнутая сеть «Паутина». Мобильники у всех есть, но ловят только наши вышки. Геолокация встроена. Это и вопрос безопасности, и возможность быстро найти человека, если он, к примеру, в том самом лесу заплутает или время для него вдруг побежит иначе. Интернет — внутренний, жёстко фильтруемый. Внешний глобальный — по спецзашифрованным каналам и только с личной санкции руководства.
Вдалеке, за очередной полосой леса, проглядывала серая полоса взлётно-посадочной полосы, над которой висела лёгкая дымка.
— Аэродром принимает как наши внутренние рейсы на лёгких самолётах и вертолётах, так и транспортники Минобороны. Снабжение идёт непрерывным потоком, потому что добра на всю эту ораву учёных, оперативников и прочих личностей нужно больше, чем в небольшом городе. Хотя, — он хмыкнул, — местные лешие иногда помогают с дикоросами: грибов боровиков, ягод диковинных, мёду лесного натаскают. Платить за это надо не деньгами, а... научу. Бартерная экономика, древняя как мир.
Они проезжали мимо невысокого, но очень длинного здания с рядом одинаковых ворот, перед которыми стояли ряды разнообразных транспортных средств.
— А вот транспортный парк и каршеринг «Кентавр», — пояснил дядя Жора. — Машин разных — от грузовиков-вездеходов до индивидуальных электрокаров. Для личных поездок по большой территории — система автоботов. Видел такие в городе? Беспилотные малолитражки, вызываешь с терминала или с телефона, вводишь пункт из разрешённого списка, и он тебя везёт по проложенным маршрутам. А для совсем коротких дистанций, чтоб от корпуса до корпуса, — электросамокаты и моноколёса на каждой стоянке. Бери и катись. Только не вздумай в «место силы» заехать — там навигация сбоит. Был случай, один лаборант-переросток так в самое сердце болота закатился, еле откачали.
Внезапно дядя Жора свернул на узкую дорожку, ведущую к комплексу зданий, похожих на гигантские аквариумы с матовыми стенами, сквозь которые лишь угадывалось движение.
— А поскольку ты такой любознательный, заскочим на минутку в одно специфическое место. Биоархив и зоопарк для магической фауны.
Они вошли в светлый, прохладный холл, пахнущий озоном, сырой землёй и сладковатым ароматом неизвестных цветов. За толстыми стеклянными стенами виднелись искусственно воссозданные ландшафты: кусочек степи с ковылём, шептавшим под невидимым ветром; уголок болота с пузырящимися жёлтыми водами; скалистый утёс с миниатюрным водопадом. Но обитатели... На камне грелась ящерица, но чешуя её переливалась, как расплавленное в горниле золото, и от неё исходил лёгкий, согревающий свет. В пруду плавала рыба с почти прозрачным телом, сквозь которое было видно мерцающее, как светлячок, внутреннее ядро. В ветвях искусственного дерева, свитого из живых лоз, сидела птица, больше похожая на оживший, трепещущий клубок шёлковых лент всех цветов радуги, который время от времени издавал тихий, хрустальный звон.
— Это не для развлечения, — тихо сказал дядя Жора, наблюдая, как Александр прилип к стеклу, забыв обо всём. — Это для изучения и адаптации. Некоторые существа слишком уязвимы, чтобы выпускать их в дикую среду, другие, наоборот, слишком опасны или непредсказуемы. Их здесь изучают, пытаются понять биологию, поведение, язык. Вот, смотри, в том большом вольере.
В просторном вольере, заросшем гигантскими папоротниками и лианами с сизыми листьями, неспешно прохаживалось существо, напоминавшее некрупного, изящного оленя. Но рога его были не костяные, а будто сплетённые из живых, гибких ветвей ивы с набухшими янтарными почками. Шерсть отливала тёплой медью, а копыта, казалось, не касались земли, а лишь слегка её касались.
— Лесной дух, — пояснил Жора. — Безобидный вроде бы. Но если его испугать или разозлить — может вырастить вокруг себя непроходимую, колючую чащу за считанные минуты. Изучаем, как он это делает. А вон там, за тонированным чёрным стеклом, — ночной сектор. Там те, кто свет не любит. И те, на кого лучше без лишней надобности не смотреть. Один экземпляр, говорят, вообще форму имеет, только когда на него смотрят, а так — как стелющийся тёмный туман. Завораживающе и жутко.
К ним подошёл сотрудник в белом халате, с планшетом в руках. Молодой парень с живыми, горящими любопытством глазами.
— Дядя Жора! Кого привёл? Новенького?
— Ага, Саша. Показываю масштабы. Как ваши питомцы?
— Да как обычно, — сотрудник махнул рукой в сторону вольера с золотой ящерицей. — Скучно не бывает.
Александр стоял, глядя на птицу-ленту, и чувствовал, как в его голове окончательно, с почти слышным щелчком, складывается пазл. Это был не просто секретный объект, не просто база. Это был целый исследовательский мегаполис полного цикла, замкнутая, самодостаточная экосистема, где передовая наука, древняя магия были переплетены в один невероятно сложный, но живой и дышащий узел. Со своими дорогами, транспортом, жителями (человеческими и не очень), своей уникальной фауной и своими правилами поведения и выживания.
— Ладно, хватит на сегодня чудес, — дядя Жора тронул его за локоть. — Показал тебе малую толику, верхушку айсберга. Главное — уловил суть: тут всё по-взрослому. И твоя лампа с синим товарищем — лишь один, пусть и очень ценный, экспонат. И теперь, — он завёл двигатель, — пора уже ехать на ужин.
Глава 32: Магическая карта мира
Ужин в столовой «Лукоморья» в вечерние часы был не похож на дневной обед. Вместо деловой энергии, звона тарелок и гула срочных разговоров теперь наступила пора долгого, тягучего вечера. Суета словно осела, без остатка впиталась в стены. Свет из ярко-белого стал тёплым, янтарным, льющимся из матовых плафонов. Из динамиков, почти невидимых в потолке, лилась тихая музыка. Странная, медитативная смесь — где-то в её глубине угадывалась то ли арфа, то ли гусли, а ритм отбивали не барабаны, а что-то вроде мерного постукивания по дереву. Музыка для вечера, когда мысли уже не бегут, а медленно текут, как дым.
И запахи были другие — не острые, соблазняющие, а глубокие, укоренённые. Запах томлёной в чугунке говядины с черносливом, сладковатый дух печёной тыквы и корнеплодов, аромат свежего ржаного хлеба с хрустящей коркой. Александр, следуя внутреннему компасу, вновь выбрал котлету — на этот раз пожарскую, золотистую — и картофельное пюре, воздушное, как облако. Пока есть котлета и пюре — ещё не всё потеряно, ещё можно быть собой, Сашей, а не оператором артефакта.
Дядя Жора расположился напротив с тарелкой гуляша, на котором лежал пышный, как подушка, кусок хлеба. Он ел с методичным, почти ритуальным удовольствием, тщательно размачивая хлеб в густом соусе. Но взгляд его, острый и оценивающий, был прикован не к еде, а к огромной динамической карте на торцевой стене. Она по-прежнему пульсировала огоньками, но теперь их мерцание казалось более размеренным, ленивым, будто гигантская система, отслеживающая мир, тоже перешла на вечерний, энергосберегающий режим.
— Ну что, Саш, впечатлила наша география? — спросил он, отпивая из кружки тёмного, мутного кваса. — Теперь понял, что попал не в контору, а в целое государство?
— Государство в государстве, — кивнул Александр, разрезая котлету. — С лесами, озёрами, заводами и… зоопарком. Даже своя транспортная система. Осталось только свою валюту придумать.
— А она есть, — неожиданно серьёзно и тихо ответил Жора. — У нас внутри главная валюта — информация, доступ и артефакты. За самую маленькую улику о природе нового «места силы» здесь могут отдать месячную премию. Но это лирика, философия. Ты на карту-то нашу смотрел внимательно? — Он ткнул заляпанной соусом вилкой в сторону светящейся стены.
— Смотрел. Мигает.
— Мало. Она не просто мигает, как новогодняя гирлянда. Она дышит. И показывает мир. Точнее, мир, какой он есть на самом деле. Для тех, кто в теме. — Дядя Жора отодвинул тарелку, дочиста вытер хлебом, достал из кармана грубоватый планшет в ударопрочном корпусе, что-то быстро набрал толстыми пальцами и поднялся. — Пойдём, курсы молодого бойца продолжаются. На десерт — геополитика. Только без бюрократии и дипломатических тонкостей. По-нашему.
Они подошли к карте. Вблизи она была ещё внушительнее, подавляющей. Дядя Жора коснулся планшетом почти невидимого считывателя у стены, и карта ожила. Контуры материков остались прежними, знакомыми со школы, но поверх них, будто второй, тайный слой реальности, загорелась сетка из мягких золотистых линий. Они делили пространство на причудливые, не совпадающие с государственными границами, сектора. Одни были обширными, охватывая целые природные зоны — тайгу, степи, пустыни. Другие — компактными, будто родимые пятна на теле планеты, часто привязанные к конкретным горным хребтам, разломам или озёрам.
— Смотри, — голос дяди Жоры стал низким, лекторским, но без пафоса. — Весь мир, вся Земля поделена на магические провинции. По-научному в наших бумагах это зовётся «аномально-энергетические экорегионы». Деление идёт не по политической карте, а по природе. По климатическим зонам, по геологии, по исторически сложившемуся этнокультурному полю. Потому что магия, вернее, тот самый фон, с которым мы работаем, — он из всего этого и произрастает. Тайга — одна среда, со своим дыханием. Степь — другая, с другим ритмом. Горы — третья, пустыня — четвёртая. И люди, Саш, веками в этих местах жившие, своей культурой, верованиями, сказками, страхами — они эту среду и форму, и границы отчасти задавали. Удобряли, так сказать.
Он провёл пальцем по планшету, и на карте ярко, почти ослепительно засветился огромный сектор, покрывающий почти всю европейскую часть России, сужающийся к Уралу, будто гигантский клин, вбитый в материк. В его сердце пульсировала надпись: «Лукоморье. Центральная лесная провинция».
— Вот мы где. Центральная лесная провинция. От западных рубежей и до Уральского хребта, пока не начнутся степи и не завоют другие ветра. Наша стихия — лес, болото, река. Наша специфика — духи местности, лешие, водяные, кикиморы болотные, банники, те самые «места силы» на курганах. Мы тут, можно сказать, в сердцевине. В самой гуще.
Жора смахнул изображение, и карта показала другие, соседние сектора, окрашенные в близкие, но иные оттенки — от холодного сизо-зелёного до тёплого охристого.
