— По-прежнему олимпийски спокоен.
— Ясно. Можешь проходить, тебя уже ждут.
Орлов кивнул и направился к высокой двустворчатой двери из тёмного, почти чёрного дерева, украшенной скромной, но изящной резьбой. Дверь отворилась бесшумно.
Кабинет, в который он вошёл, был другим миром. Он дышал историей, мощью и… спокойствием.
Стены от пола до потолка были облицованы панелями из тёмного, благородного дуба. Внизу панели были гладкими, отполированными до глубокого зеркального блеска, в котором тускло отражался свет. Выше начиналась резьба — невероятно сложная, глубокая, покрывавшая всё: филёнки, обрамления зеркал, сами двери. Витиеватые орнаменты сплетались с якорями и пушками, астролябиями и свитками, дубовыми листьями и лавровыми венками — символы морской мощи, науки, искусств и времён года сплетались в единый гимн имперской воле. Воздух пах старым деревом, воском и едва уловимым запахом хорошего кофе.
Но это был не музей. Это был рабочий кабинет. На одной из резных стен панели были раздвинуты, открывая огромный, почти во всю стену экран. На нём в большом разрешении перекатывались океанские волны — глубокий, синий, бесконечный. По его глади, разрезая пенистые гребни волн, шёл под всеми парусами красивый старинный фрегат. Камера показывала его с борта, так близко, что было видно, как натягиваются мокрые канаты и как ветер треплет паруса. Звук был приглушён, но где-то на грани слышимости улавливался рокот волн, скрип дерева и крики чаек.
Рядом с раздвижным экраном, на массивной резной подставке стоял большой старинный глобус. Внушительный, в метр с лишним высотой. Его медный каркас был покрыт благородной патиной, а сама сфера, собранная из сегментов, расписанных вручную, мерцала в свете ламп тусклым, глубоким блеском. На ней были нанесены не только континенты и моря, но и фантастические животные на неисследованных землях, корабли в океанах и витиеватые надписи на латыни. Сейчас он был повёрнут к зрителю стороной, где был изображён Тихий океан. Он выглядел как подлинный артефакт эпохи великих открытий, случайно затерявшийся в этом странном кабинете. Даже пыль на его медном меридиональном кольце казалась не случайной, а наносной веками — аккуратной, почти декоративной.
За массивным столом, стилизованным под петровскую эпоху, но с интегрированной столешницей из матового чёрного стекла, сидел хозяин кабинета.
Мужчина был в годах. Широкие плечи, крепкая, жилистая шея, мощные руки, лежавшие на столе. Лицо — овальное, с чёткими, будто вырубленными из гранита чертами: высокий лоб, пронзительные карие глаза под густыми седыми бровями, тонкий прямой нос, плотно сжатые губы и квадратный упрямый подбородок. Выражение лица было суровым, волевым, но в уголках глаз таились лучики мудрых, чуть ироничных морщин. Волосы, густые и совершенно седые, были зачёсаны назад. Он был одет в тёмный строгий костюм-двойку из дорогой шерсти.
Орлов вошёл, слегка кивнул.
— Добрый вечер, Яков Вилимович.
Хозяин кабинета оторвал взгляд от плывущего на экране фрегата.
— Добрый вечер, Генрих. Проходи, присаживайся.
Орлов подошёл к столу и поставил перед ним белый цилиндр. Хозяин кивнул в знак благодарности и жестом указал на кожаное кресло с высокой спинкой, стоявшее напротив. Капитан сел, положив руки на подлокотники, и наблюдал.
Яков Вилимович взял цилиндр, медленно, с неожиданной для его мощных рук аккуратностью отвинтил герметичную крышку. Извлёк внутренний прозрачный сосуд. Снял с него защитный колпачок. В кабинете поплыл слабый, странный аромат, с оттенком озонированного воздуха после грозы. Потом поднёс сосуд к губам, отпил небольшой глоток. Не глотал сразу — подержал на языке, будто дегустатор, пытающийся разобрать сложный букет старого виски. Глаза его на мгновение потеряли фокус, уставившись куда-то в резной дуб над камином.
— Он что сейчас читает? — спросил хозяин, не глядя на Орлова.
— «Илиаду».
Яков Вилимович медленно выдохнул, и на его суровом лице мелькнуло что-то вроде понимания.
— Чувствуется, — произнёс он тихо.
В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь приглушённым шумом океана с экрана. Хозяин пил медленно, смакуя, растягивая процесс. Когда на дне сосуда осталось совсем немного, буквально на два глотка, он неожиданно протянул его через стол Орлову.
Тот принял сосуд без колебаний, как принял бы переданный документ. Поднёс к губам, сделал один точный глоток. Его собственное, всегда бесстрастное лицо тоже на миг замерло в концентрации. Казалось, он не просто пьёт, а сканирует содержимое на предмет скрытых данных. Потом отставил окончательно пустой сосуд, поставил его на чёрную столешницу, где тот замер, слабо поблёскивая в свете настольной лампы.
— Я даже догадываюсь, какое именно место, — сказал Орлов.
— Озвучь.
Капитан закрыл глаза на секунду, будто считывая текст с внутреннего экрана, и начал читать нараспев, низким, монотонным, но удивительно чётким голосом, в котором вдруг ожили отголоски давно забытого школьного декламатора:
«Мрамор лоснистый, зубристый, всю мощную руку занявший;
Бросил его, упершись, — и летел он недолго до мужа;
Послан не тщетно из рук: поразил Кебриона возницу,
Сына Приама побочного, дерзко гонящего бурных
Гектора коней: в чело поразил его камень жестокий;
Брови сорвала громада; ни крепкий не снёс её череп;
Кость раздробила; кровавые очи на пыльную землю
Пали к его же ногам; и стремглав, водолазу подобно,
Сам он упал с колесницы, и жизнь оставила кости.»
Последние слова повисли в воздухе, смешавшись с тихим рокотом экранного океана. Яков Вилимович медленно, величаво качнул головой.
— Да. Я тоже думаю, именно этот отрывок. Знаешь, я вот думаю… Что такого великого или хотя бы просто примечательного, сравнимого с поэмами грека, создали потомки? Да даже не превзошедшего, а просто стоящего рядом? И не нахожу. Классика, Генрих, бессмертна. Она как этот ихор — концентрированная суть, вне времени.
Орлов слегка склонил голову в знак согласия, но без подобострастия.
— Согласен. Хотя за последние века написано много достойного, та высота пока недосягаема.
В кабинете снова стало тихо. На экране фрегат взял крутой галс, и камера показала, как кренятся его палубы, а команда в криках бегает по снастям. Яков Вилимович смотрел на это, но взгляд его был обращён внутрь.
— Как продвигается история с джинном? — спросил он наконец, не меняя позы.
— Интересно и многообещающе, — ответил Орлов. — Пока больше вопросов, чем ответов. Многое держится на гипотезах и исторических параллелях. Но по нескольким ключевым направлениям, надеюсь, скоро будет существенный прогресс.
— Александр с джинном сейчас в «Лукоморье»?
— Нет. Я счёл, что им нужно сменить обстановку. Отдохнуть. Они уехали сегодня в городскую квартиру. Жанна Фаддеевна с ними. Присмотрит и, если что, вмешается.
— Не рано? — в голосе Якова Вилимовича не было осуждения, лишь спокойная заинтересованность.
— В пределах нормы. Контроль плотный. Наши люди в соседних квартирах. Должны успеть среагировать, если ситуация начнёт развиваться по нештатному сценарию.
— То есть риск есть?
— Риск есть всегда, Яков Вилимович. А силы, с которыми мы, возможно, столкнулись, коварны и могущественны. Именно поэтому стоит играть чуть агрессивнее. Попытаться их спровоцировать на действие, чтобы увидеть контуры и направления, которые их интересуют.
— Понимаю. Хорошо. Но держи меня в курсе. Мне этот случай представляется… знаковым. Перспективы, как ты и сказал, многообещающие. — Он перевёл взгляд с экрана на Орлова. — Как Жанна? Уже догадалась?
Орлов почти неуловимо покачал головой.
— Нет. По крайней мере, я не вижу признаков. Она поглощена оперативным управлением процессом и… своими методами воздействия.
На суровом лице Якова Вилимовича дрогнули уголки губ — что-то вроде улыбки, но без веселья.
— Самоуверенность в собственных силах иногда играет с сиренами злую шутку. И любовь к жизни на полную катушку, к хождению по лезвию. — Он помолчал. — Но в данном вопросе, Генрих, не дай ей заиграться. Воспитательный момент — это хорошо. Но я лично давал слово её отцу присмотреть за девочкой. Поэтому просвети её послезавтра насчёт открывшихся обстоятельств. Аккуратно, но чётко.
— Хорошо, — легко кивнул Орлов. Слово «девочка», применённое к полковнику Жанне, не вызвало у него ни тени удивления.
— Ладно, Герман, — Яков Вилимович взглянул на старинные часы в резном обрамлении на стене. — Время позднее, а мы с тобой сегодня и так задержались.
Орлов встал так же плавно, как и сел.
— До завтра, шеф.
— До завтра.
Орлов развернулся и вышел, оставив хозяина кабинета одного перед огромным экраном, где по бескрайнему синему океану всё так же плыл одинокий парусник, уходя в ночь и в туман горизонта, под мерный, убаюкивающий рокот придуманных волн.
Когда дверь закрылась, в кабинете повисла плотная, рабочая тишина. Шум океана с экрана стал фоновым, как дыхание спящего зверя. Яков Вилимович ещё несколько секунд сидел неподвижно, его пальцы медленно вращали пустой прозрачный сосуд на столешнице. Потом отставил его в сторону, встал и ровным, неторопливым шагом направился к дубовому глобусу.
Остановился перед ним, и его ладонь легла в том месте, где были изображены бурные сороковые широты. Губы шевельнулись, произнесли несколько слов нараспев. Звук был странным, негромким.
В глобусе что-то щёлкнуло, потом зашипело, как стравливаемый воздух. Медные дуги каркаса плавно раздвинулись в стороны. Внутри, там, где должна была быть ось, оказалась матовая, непрозрачная сфера из тёмного, почти чёрного стекла, которая висела в воздухе без видимой поддержки. На её поверхность были нанесены сотни мелких значков, символов. Только под определённым углом падающего света можно было разглядеть их серебристый отблеск.
В тот же момент изображение на огромном экране дрогнуло и сменилось. Исчез парусник. Теперь на экране была темнота — густая, глубокая, подводная темнота, которую едва пробивал слабый луч Луны. Камера смотрела на морское дно. Всё было неподвижно.
Потом один из тёмных, продолговатых валунов на дне пошевелился. Он приподнялся, отряхнулся, и стало ясно, что это не камень. Существо было обтекаемой, стремительной формы, длиной чуть больше человеческого роста. Его поверхность была матово-чёрной, без единого блика, и по очертаниям оно напоминало уменьшенную копию объекта «Пересвет» из ангара — тот же хищный изгиб «спины», та же лаконичность линий.
Оно оттолкнулось от дна, подняло облачко ила и начало подниматься. Плыло оно не как машина, а как живое существо — гибко, тихо, с почти незаметными изгибами тела. Камера последовала за ним. Вскоре в кадре посветлело — они приближались к поверхности. Изображение снова сменилось: теперь камера была над водой. Ночное небо, усыпанное чужими южными звёздами, и чёрная, почти бархатная гладь океана. А вдалеке, как праздничный торт, сияла огнями огромная белая яхта. Она была многоэтажной, с освещёнными палубами, в её иллюминаторах горел тёплый свет.
Существо вынырнуло. Это произошло беззвучно. Над водой показалась только верхняя часть приплюснутой головы. Ни глаз, ни щелей — только гладкая чёрная поверхность. Оно замерло, едва колеблясь на лёгкой волне. Казалось, словно прислушивается, сканирует пространство. Повернулось в сторону яхты. Застыло на несколько долгих секунд, оценивая.
Потом рвануло вперёд. Не с всплеском, а с резким, но тихим буруном. Тёмная голова понеслась по воде, рассекая гладь, оставляя за собой узкий, быстро исчезающий след. Оно направлялось прямо к яхте, но держало курс не на ярко освещённый борт, а в глубокую тень под её высокой кормой.
В кабинете на тёмной сфере, висящей внутри глобуса, в это время двигалась маленькая метка — тусклая серебристая точка. Яков Вилимович стоял рядом, скрестив руки на груди. Его взгляд был прикован к точке. Он наблюдал за её движением несколько секунд, затем, не меняя позы, слегка качнул указательным пальцем в воздухе. На сфере точка дрогнула и чуть сместила траекторию. На экране существо тут же скорректировало курс, направившись ещё глубже под нависающий корпус яхты, туда, где тень была абсолютной.
Ничего не светилось. Ничего не гудело. Только тихий шелест вентиляции, далёкий рокот океана с экрана и едва слышное жужжание какого-то механизма внутри раскрытого глобуса. Работа продолжалась.
Тишина в кабинете была густой, как смола. На поверхности сферы внутри глобуса плыла серебристая точка. Яков Вилимович стоял неподвижно, но всё его внимание было там, в тёплом океане за тысячи километров. Его пальцы слегка постукивали по резному дубовому краю стола — один, два, один, два.
Существо, которое в оперативных документах проходило как «Объект 7-Бета», нашло точку входа. Иллюминатор камбуза был открыт настежь — кто-то из ночной смены пытался проветрить помещение, пропитанное запахом жареной рыбы и моющего средства. Джинн замер у борта, его матово-чёрная поверхность на миг стала жидкой, зеркальной, отражая звёзды и тёмную воду. Затем форма сжалась, перетекла внутрь без звука. Последние частицы субстанции просочились, и иллюминатор остался таким же, каким и был — просто тёмным кругом в борту.
Внутри техноджинн принял базовую форму — низкую, приземистую, похожую на крупную собаку, но с неестественно плавными, текучими контурами. Его поверхность при ближайшем рассмотрении, будь здесь свет, можно было бы разглядеть сложный фрактальный узор из гексональных элементов, каждый из которых был отдельным модулем, сенсором, инструментом. Он перетекал, его тело адаптировалось под среду, меняло цвет, подползая под столы, стекая по водостокам, заполняя тени так плотно, что они казались чёрными дырами.
Он шёл на звук, доносившийся сверху. Это была вибрация, сотрясавшая переборки, ритмичный удар, отдававшийся в костях. По мере приближения к главному салону гул обрастал другими слоями: в нём прорезались искажённые синтетические мелодии, рёв, который мог быть восторгом или яростью, и настойчивый, хриплый голос, выкрикивающий что-то нараспев.
Джинн нашёл технический лаз — узкую шахту для электрокабелей, ведущую в потолок салона. Его тело сжалось, вытянулось и стало совершенно змеиное, и он пополз вверх с тихим шелестом, похожим на шорох сухих листьев на ветру.
Решётка в потолке была его глазами. Он замер, наблюдая.
Пространство внизу было огромным, превращённым в храм сиюминутных желаний. Обычный салон яхты с белой мебелью и хромированными деталями теперь утопал в полумраке, нарушаемом пульсирующими багровыми вспышками. Свет шёл от прожекторов, скрытых за драпировками из тяжёлого полупрозрачного тёмно-красного материала, на котором золотом были вышиты сложные узоры — спирали и пересекающиеся треугольники.
Пол был устлан обнажёнными телами. Десятки тел. Они двигались, извивались, сплетались в клубки из конечностей. Мужчины и женщины. Молодые, с упругой кожей, и пожилые, с сединой в волосах и морщинами на затылках. Белые, чёрные, азиаты — все перемешались в единую дышащую массу. Их лица были искажены страстью. Остекленевшие глаза смотрели в никуда или были вообще закрыты. Люди совершали животные движения, подчинённые тяжёлому, монотонному ритму музыки. Звук стоял густой, влажный: хлюпанье, причмокивания, тяжёлое, прерывистое дыхание, изредка срывающееся на короткий, безэмоциональный стон.
— Ясно. Можешь проходить, тебя уже ждут.
Орлов кивнул и направился к высокой двустворчатой двери из тёмного, почти чёрного дерева, украшенной скромной, но изящной резьбой. Дверь отворилась бесшумно.
Кабинет, в который он вошёл, был другим миром. Он дышал историей, мощью и… спокойствием.
Стены от пола до потолка были облицованы панелями из тёмного, благородного дуба. Внизу панели были гладкими, отполированными до глубокого зеркального блеска, в котором тускло отражался свет. Выше начиналась резьба — невероятно сложная, глубокая, покрывавшая всё: филёнки, обрамления зеркал, сами двери. Витиеватые орнаменты сплетались с якорями и пушками, астролябиями и свитками, дубовыми листьями и лавровыми венками — символы морской мощи, науки, искусств и времён года сплетались в единый гимн имперской воле. Воздух пах старым деревом, воском и едва уловимым запахом хорошего кофе.
Но это был не музей. Это был рабочий кабинет. На одной из резных стен панели были раздвинуты, открывая огромный, почти во всю стену экран. На нём в большом разрешении перекатывались океанские волны — глубокий, синий, бесконечный. По его глади, разрезая пенистые гребни волн, шёл под всеми парусами красивый старинный фрегат. Камера показывала его с борта, так близко, что было видно, как натягиваются мокрые канаты и как ветер треплет паруса. Звук был приглушён, но где-то на грани слышимости улавливался рокот волн, скрип дерева и крики чаек.
Рядом с раздвижным экраном, на массивной резной подставке стоял большой старинный глобус. Внушительный, в метр с лишним высотой. Его медный каркас был покрыт благородной патиной, а сама сфера, собранная из сегментов, расписанных вручную, мерцала в свете ламп тусклым, глубоким блеском. На ней были нанесены не только континенты и моря, но и фантастические животные на неисследованных землях, корабли в океанах и витиеватые надписи на латыни. Сейчас он был повёрнут к зрителю стороной, где был изображён Тихий океан. Он выглядел как подлинный артефакт эпохи великих открытий, случайно затерявшийся в этом странном кабинете. Даже пыль на его медном меридиональном кольце казалась не случайной, а наносной веками — аккуратной, почти декоративной.
За массивным столом, стилизованным под петровскую эпоху, но с интегрированной столешницей из матового чёрного стекла, сидел хозяин кабинета.
Мужчина был в годах. Широкие плечи, крепкая, жилистая шея, мощные руки, лежавшие на столе. Лицо — овальное, с чёткими, будто вырубленными из гранита чертами: высокий лоб, пронзительные карие глаза под густыми седыми бровями, тонкий прямой нос, плотно сжатые губы и квадратный упрямый подбородок. Выражение лица было суровым, волевым, но в уголках глаз таились лучики мудрых, чуть ироничных морщин. Волосы, густые и совершенно седые, были зачёсаны назад. Он был одет в тёмный строгий костюм-двойку из дорогой шерсти.
Орлов вошёл, слегка кивнул.
— Добрый вечер, Яков Вилимович.
Хозяин кабинета оторвал взгляд от плывущего на экране фрегата.
— Добрый вечер, Генрих. Проходи, присаживайся.
Орлов подошёл к столу и поставил перед ним белый цилиндр. Хозяин кивнул в знак благодарности и жестом указал на кожаное кресло с высокой спинкой, стоявшее напротив. Капитан сел, положив руки на подлокотники, и наблюдал.
Яков Вилимович взял цилиндр, медленно, с неожиданной для его мощных рук аккуратностью отвинтил герметичную крышку. Извлёк внутренний прозрачный сосуд. Снял с него защитный колпачок. В кабинете поплыл слабый, странный аромат, с оттенком озонированного воздуха после грозы. Потом поднёс сосуд к губам, отпил небольшой глоток. Не глотал сразу — подержал на языке, будто дегустатор, пытающийся разобрать сложный букет старого виски. Глаза его на мгновение потеряли фокус, уставившись куда-то в резной дуб над камином.
— Он что сейчас читает? — спросил хозяин, не глядя на Орлова.
— «Илиаду».
Яков Вилимович медленно выдохнул, и на его суровом лице мелькнуло что-то вроде понимания.
— Чувствуется, — произнёс он тихо.
В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь приглушённым шумом океана с экрана. Хозяин пил медленно, смакуя, растягивая процесс. Когда на дне сосуда осталось совсем немного, буквально на два глотка, он неожиданно протянул его через стол Орлову.
Тот принял сосуд без колебаний, как принял бы переданный документ. Поднёс к губам, сделал один точный глоток. Его собственное, всегда бесстрастное лицо тоже на миг замерло в концентрации. Казалось, он не просто пьёт, а сканирует содержимое на предмет скрытых данных. Потом отставил окончательно пустой сосуд, поставил его на чёрную столешницу, где тот замер, слабо поблёскивая в свете настольной лампы.
— Я даже догадываюсь, какое именно место, — сказал Орлов.
— Озвучь.
Капитан закрыл глаза на секунду, будто считывая текст с внутреннего экрана, и начал читать нараспев, низким, монотонным, но удивительно чётким голосом, в котором вдруг ожили отголоски давно забытого школьного декламатора:
«Мрамор лоснистый, зубристый, всю мощную руку занявший;
Бросил его, упершись, — и летел он недолго до мужа;
Послан не тщетно из рук: поразил Кебриона возницу,
Сына Приама побочного, дерзко гонящего бурных
Гектора коней: в чело поразил его камень жестокий;
Брови сорвала громада; ни крепкий не снёс её череп;
Кость раздробила; кровавые очи на пыльную землю
Пали к его же ногам; и стремглав, водолазу подобно,
Сам он упал с колесницы, и жизнь оставила кости.»
Последние слова повисли в воздухе, смешавшись с тихим рокотом экранного океана. Яков Вилимович медленно, величаво качнул головой.
— Да. Я тоже думаю, именно этот отрывок. Знаешь, я вот думаю… Что такого великого или хотя бы просто примечательного, сравнимого с поэмами грека, создали потомки? Да даже не превзошедшего, а просто стоящего рядом? И не нахожу. Классика, Генрих, бессмертна. Она как этот ихор — концентрированная суть, вне времени.
Орлов слегка склонил голову в знак согласия, но без подобострастия.
— Согласен. Хотя за последние века написано много достойного, та высота пока недосягаема.
В кабинете снова стало тихо. На экране фрегат взял крутой галс, и камера показала, как кренятся его палубы, а команда в криках бегает по снастям. Яков Вилимович смотрел на это, но взгляд его был обращён внутрь.
— Как продвигается история с джинном? — спросил он наконец, не меняя позы.
— Интересно и многообещающе, — ответил Орлов. — Пока больше вопросов, чем ответов. Многое держится на гипотезах и исторических параллелях. Но по нескольким ключевым направлениям, надеюсь, скоро будет существенный прогресс.
— Александр с джинном сейчас в «Лукоморье»?
— Нет. Я счёл, что им нужно сменить обстановку. Отдохнуть. Они уехали сегодня в городскую квартиру. Жанна Фаддеевна с ними. Присмотрит и, если что, вмешается.
— Не рано? — в голосе Якова Вилимовича не было осуждения, лишь спокойная заинтересованность.
— В пределах нормы. Контроль плотный. Наши люди в соседних квартирах. Должны успеть среагировать, если ситуация начнёт развиваться по нештатному сценарию.
— То есть риск есть?
— Риск есть всегда, Яков Вилимович. А силы, с которыми мы, возможно, столкнулись, коварны и могущественны. Именно поэтому стоит играть чуть агрессивнее. Попытаться их спровоцировать на действие, чтобы увидеть контуры и направления, которые их интересуют.
— Понимаю. Хорошо. Но держи меня в курсе. Мне этот случай представляется… знаковым. Перспективы, как ты и сказал, многообещающие. — Он перевёл взгляд с экрана на Орлова. — Как Жанна? Уже догадалась?
Орлов почти неуловимо покачал головой.
— Нет. По крайней мере, я не вижу признаков. Она поглощена оперативным управлением процессом и… своими методами воздействия.
На суровом лице Якова Вилимовича дрогнули уголки губ — что-то вроде улыбки, но без веселья.
— Самоуверенность в собственных силах иногда играет с сиренами злую шутку. И любовь к жизни на полную катушку, к хождению по лезвию. — Он помолчал. — Но в данном вопросе, Генрих, не дай ей заиграться. Воспитательный момент — это хорошо. Но я лично давал слово её отцу присмотреть за девочкой. Поэтому просвети её послезавтра насчёт открывшихся обстоятельств. Аккуратно, но чётко.
— Хорошо, — легко кивнул Орлов. Слово «девочка», применённое к полковнику Жанне, не вызвало у него ни тени удивления.
— Ладно, Герман, — Яков Вилимович взглянул на старинные часы в резном обрамлении на стене. — Время позднее, а мы с тобой сегодня и так задержались.
Орлов встал так же плавно, как и сел.
— До завтра, шеф.
— До завтра.
Орлов развернулся и вышел, оставив хозяина кабинета одного перед огромным экраном, где по бескрайнему синему океану всё так же плыл одинокий парусник, уходя в ночь и в туман горизонта, под мерный, убаюкивающий рокот придуманных волн.
Когда дверь закрылась, в кабинете повисла плотная, рабочая тишина. Шум океана с экрана стал фоновым, как дыхание спящего зверя. Яков Вилимович ещё несколько секунд сидел неподвижно, его пальцы медленно вращали пустой прозрачный сосуд на столешнице. Потом отставил его в сторону, встал и ровным, неторопливым шагом направился к дубовому глобусу.
Остановился перед ним, и его ладонь легла в том месте, где были изображены бурные сороковые широты. Губы шевельнулись, произнесли несколько слов нараспев. Звук был странным, негромким.
В глобусе что-то щёлкнуло, потом зашипело, как стравливаемый воздух. Медные дуги каркаса плавно раздвинулись в стороны. Внутри, там, где должна была быть ось, оказалась матовая, непрозрачная сфера из тёмного, почти чёрного стекла, которая висела в воздухе без видимой поддержки. На её поверхность были нанесены сотни мелких значков, символов. Только под определённым углом падающего света можно было разглядеть их серебристый отблеск.
В тот же момент изображение на огромном экране дрогнуло и сменилось. Исчез парусник. Теперь на экране была темнота — густая, глубокая, подводная темнота, которую едва пробивал слабый луч Луны. Камера смотрела на морское дно. Всё было неподвижно.
Потом один из тёмных, продолговатых валунов на дне пошевелился. Он приподнялся, отряхнулся, и стало ясно, что это не камень. Существо было обтекаемой, стремительной формы, длиной чуть больше человеческого роста. Его поверхность была матово-чёрной, без единого блика, и по очертаниям оно напоминало уменьшенную копию объекта «Пересвет» из ангара — тот же хищный изгиб «спины», та же лаконичность линий.
Оно оттолкнулось от дна, подняло облачко ила и начало подниматься. Плыло оно не как машина, а как живое существо — гибко, тихо, с почти незаметными изгибами тела. Камера последовала за ним. Вскоре в кадре посветлело — они приближались к поверхности. Изображение снова сменилось: теперь камера была над водой. Ночное небо, усыпанное чужими южными звёздами, и чёрная, почти бархатная гладь океана. А вдалеке, как праздничный торт, сияла огнями огромная белая яхта. Она была многоэтажной, с освещёнными палубами, в её иллюминаторах горел тёплый свет.
Существо вынырнуло. Это произошло беззвучно. Над водой показалась только верхняя часть приплюснутой головы. Ни глаз, ни щелей — только гладкая чёрная поверхность. Оно замерло, едва колеблясь на лёгкой волне. Казалось, словно прислушивается, сканирует пространство. Повернулось в сторону яхты. Застыло на несколько долгих секунд, оценивая.
Потом рвануло вперёд. Не с всплеском, а с резким, но тихим буруном. Тёмная голова понеслась по воде, рассекая гладь, оставляя за собой узкий, быстро исчезающий след. Оно направлялось прямо к яхте, но держало курс не на ярко освещённый борт, а в глубокую тень под её высокой кормой.
В кабинете на тёмной сфере, висящей внутри глобуса, в это время двигалась маленькая метка — тусклая серебристая точка. Яков Вилимович стоял рядом, скрестив руки на груди. Его взгляд был прикован к точке. Он наблюдал за её движением несколько секунд, затем, не меняя позы, слегка качнул указательным пальцем в воздухе. На сфере точка дрогнула и чуть сместила траекторию. На экране существо тут же скорректировало курс, направившись ещё глубже под нависающий корпус яхты, туда, где тень была абсолютной.
Ничего не светилось. Ничего не гудело. Только тихий шелест вентиляции, далёкий рокот океана с экрана и едва слышное жужжание какого-то механизма внутри раскрытого глобуса. Работа продолжалась.
Глава 45: Техномагическая кража
Тишина в кабинете была густой, как смола. На поверхности сферы внутри глобуса плыла серебристая точка. Яков Вилимович стоял неподвижно, но всё его внимание было там, в тёплом океане за тысячи километров. Его пальцы слегка постукивали по резному дубовому краю стола — один, два, один, два.
Существо, которое в оперативных документах проходило как «Объект 7-Бета», нашло точку входа. Иллюминатор камбуза был открыт настежь — кто-то из ночной смены пытался проветрить помещение, пропитанное запахом жареной рыбы и моющего средства. Джинн замер у борта, его матово-чёрная поверхность на миг стала жидкой, зеркальной, отражая звёзды и тёмную воду. Затем форма сжалась, перетекла внутрь без звука. Последние частицы субстанции просочились, и иллюминатор остался таким же, каким и был — просто тёмным кругом в борту.
Внутри техноджинн принял базовую форму — низкую, приземистую, похожую на крупную собаку, но с неестественно плавными, текучими контурами. Его поверхность при ближайшем рассмотрении, будь здесь свет, можно было бы разглядеть сложный фрактальный узор из гексональных элементов, каждый из которых был отдельным модулем, сенсором, инструментом. Он перетекал, его тело адаптировалось под среду, меняло цвет, подползая под столы, стекая по водостокам, заполняя тени так плотно, что они казались чёрными дырами.
Он шёл на звук, доносившийся сверху. Это была вибрация, сотрясавшая переборки, ритмичный удар, отдававшийся в костях. По мере приближения к главному салону гул обрастал другими слоями: в нём прорезались искажённые синтетические мелодии, рёв, который мог быть восторгом или яростью, и настойчивый, хриплый голос, выкрикивающий что-то нараспев.
Джинн нашёл технический лаз — узкую шахту для электрокабелей, ведущую в потолок салона. Его тело сжалось, вытянулось и стало совершенно змеиное, и он пополз вверх с тихим шелестом, похожим на шорох сухих листьев на ветру.
Решётка в потолке была его глазами. Он замер, наблюдая.
Пространство внизу было огромным, превращённым в храм сиюминутных желаний. Обычный салон яхты с белой мебелью и хромированными деталями теперь утопал в полумраке, нарушаемом пульсирующими багровыми вспышками. Свет шёл от прожекторов, скрытых за драпировками из тяжёлого полупрозрачного тёмно-красного материала, на котором золотом были вышиты сложные узоры — спирали и пересекающиеся треугольники.
Пол был устлан обнажёнными телами. Десятки тел. Они двигались, извивались, сплетались в клубки из конечностей. Мужчины и женщины. Молодые, с упругой кожей, и пожилые, с сединой в волосах и морщинами на затылках. Белые, чёрные, азиаты — все перемешались в единую дышащую массу. Их лица были искажены страстью. Остекленевшие глаза смотрели в никуда или были вообще закрыты. Люди совершали животные движения, подчинённые тяжёлому, монотонному ритму музыки. Звук стоял густой, влажный: хлюпанье, причмокивания, тяжёлое, прерывистое дыхание, изредка срывающееся на короткий, безэмоциональный стон.
