1) Кастелян, шателен - в феодальных государствах род коменданта, смотритель (администратор) замка, церкви и тому подобного, и прилегающих к нему территорий.
2) Эриния -богиня мщения в древнегреческой мифологии.
Не прошло и трех дней после моего возвращения домой, как я поняла, что любовная связь графини де Сен-Реми и Паскаля Ферро, бывшего лесничего, а ныне - первого помощника кастеляна, давно прекращена. На жизнь он явно не жаловался, ибо выглядел здоровым и довольным, как ухоженный охотничий пес, но не имел никаких привилегий, выдававших особое отношение хозяйки.
Догадалась ли бабушка, что я прознала о ее непристойной тайне, мучилась ли она раскаянием, сожалела ли о своем поступке, или Паскаль попросту надоел ей? Теперь это не имело значения. Графиня не мешала Туссену осыпать своего помощника милостями и похвалами, но сама держалась с ним прохладно и отчужденно, как и подобает знатной даме при обращении со слугой. Она говорила с Паскалем не чаще и не реже, чем с другими обитателями замка, не бранила зря, но и благодарила весьма скупо. Правда, в глазах Клеманс де Сен-Реми больше не сиял внутренний свет, делающий лицо прекрасным и молодым, но бессовестно выдающий горящую в тайнике души страсть. Теперь графиня всегда смотрела на мир так же спокойно и благочестиво, как на алтарь во время мессы.
Она почти не расспрашивала меня о жизни в монастыре, проверила только мои познания в латыни, правописании и этикете, и осталась вполне довольна. Мое умение шить и вышивать по канве также удостоилось похвалы, после чего бабушка усадила меня за рукоделие. Я проводила целые дни за пяльцами, с перерывами на прогулки, еду и сон, и непременное чтение книг религиозного содержания. Мы ждали приезда моих женихов. Они должны были прибыть на пасхальный бал, который бабушка (впервые за пять лет) собиралась дать для всех знатных семей в округе.
Слушать про женихов было гораздо интереснее, чем, тщательно скрывая зевоту, внимать историям о деяниях святых апостолов и поучениям отцов церкви, бесконечно сулящим кару и геенну всем, кто не чтит Папу и не соблюдает католических заповедей. Я не собиралась становиться монахиней, попасть на небеса тоже не торопилась, и твердо верила, что, когда достигну возраста своей бабушки, у меня будет предостаточно времени для постов, умерщвления плоти и покаянных молитв.
Пока что я была намерена получше выбрать мужчину, который освободит меня от тягостной семейной опеки, станет моим защитником, а если повезет – то и возлюбленным. Любовь теперь вовсе не казалась мне обязательным условием для семейной жизни. Я старалась следовать урокам, полученным от моей подруги Леони, и смотреть на предстоящий брак холодно, как на выгодную сделку.
-Запомни, Мари, - говорила Леони, - чем меньше ты будешь любить своего мужа, тем легче возьмешь его в оборот. Заставь супруга обожать тебя, и тогда он станет твоим рабом, он будет выполнять все твои прихоти, лишь бы добиться взаимности. Не отдавай ему безраздельно своего сердца. Он вряд ли оценит такой дар, и ты рискуешь ему быстро наскучить. Ничто так не утомляет мужчину, чем преданная и бескорыстная любовь добродетельной жены!
Этот взгляд Леони на брак казался мне вполне разумным и здравым. После того, как бабушка в моих глазах навсегда утратила ореол святости, я испытывала жестокое разочарование в людях и в самой жизни. Мне еще не исполнилось семнадцати, но я хотела не любви, а хорошего брака. И тут мои желания вполне совпадали с желаниями Клеманс де Сен-Реми. Она была мне добрым союзником.
Если бы в то время я знала наверняка, чем обернется для меня замужество, возможно, я предпочла бы остаться старой девой и всю жизнь провести за пяльцами. Но человеку не дано знать свою судьбу до конца, не дано заглянуть даже в завтрашний день. И то, что было начертано в Богом в пока еще тонкой книге моей жизни, неумолимо свершалось. Для меня же одна ночь сменяла другую, и день за днем приближался пасхальный бал.
Я знала от бабушки имена трех главных претендентов на мою руку. Клеманс де Сен-Реми искренне желала мне счастья. Я могла свободно выбирать мужа – но только среди тех, кого уже выбрала для меня она.
Первым был барон Винсент д’Обиньяк, двадцати пяти лет от роду, имевший земли на берегах Гаронны, довольно обширные, с виноградниками, приносящими неплохой доход; род его был не слишком знатным, и возможность породниться с нашим семейством он считал улыбкой судьбы. По словам бабушки, барон был довольно красив: стройный и высокий брюнет, со смуглой кожей и карими глазами, яркими, как у всех южан. Выслушав это описание, я мрачно усмехнулась и заявила, что особенную привлекательность облику жениха придает хорошая ежемесячная рента.
Второго претендента звали виконт Франсуа де Жуаез. Он был сыном младшего из пяти братьев Жуаез, сыгравших значительную роль в царствование двоих монархов– Генриха III Валуа и Генриха IV Бурбона. Глава рода – герцог Анн де Жуаез – был еще жив, но влияние семьи, особенно младших ветвей, сильно ослабло. Тем не менее Жуаезы остались Жуаезами, но и герб Сен-Реми был ничуть не хуже. Соединить оба герба, украсить блеском золота, заново сделать придворную карьеру и возродить семейное величие – таковы были планы виконта. Он отчего-то считал меня идеальной спутницей жизни, и при сватовстве уверял бабушку, что, едва увидев мой портрет, полюбил меня «с первого взгляда и навсегда». Я подозревала, что госпожа де Сен-Реми не в таком уж восторге от «пылкого мальчика», но понимает все выгоды бракосочетания с Жуаезом. Конечно же, он получил приглашение на пасхальный бал.
Наконец, третьим в списке женихов значился маркиз Бриан де Брасси, знатный, влиятельный и несметно богатый. Это была наиболее выгодная партия: став его супругой, я равно могла блистать при дворе или сделаться хозяйкой громадного поместья, созданного для привольной и беззаботной жизни.
О маркизе де Брасси, как о любом знатном вельможе, ходило множество слухов, в том числе довольно странных. Рассказывали, например, что его замок Шато-Брасси по красоте и роскоши можно сравнить разве что с Альгамброй, или с дворцами восточных султанов; якобы там даже слуги едят серебряными ложками с золотых тарелок, стены обиты парчой и шелком, а полы из мрамора устланы бесценными текинскими коврами. Но говорили также, что источник этого богатства нечист: якобы дьявол, в обмен на душу, открыл маркизу секрет философского камня. Были и совсем невероятные истории о том, что де Брасси вовсе не двадцать восемь лет, а как минимум четыреста: якобы он был рыцарем, ходившем в крестовый поход с Ричардом Львиное сердце, и от пленного сарацина узнал секрет эликсира бессмертия. С тех пор он живет, не старея и не страдая никакими недугами; однако каждые сто лет ему необходимо пополнять запас волшебного напитка…Рецепт же сарацинского зелья так отвратителен, сложен и страшен, что каждый, кто узнает его, умирает.
Рассказывали и еще много всякой всячины (у меня замирало сердце от жутковатых подробностей, напоминавших любимые с детства сказки о колдунах), но бабушка только смеялась над «болтовней невежд». Она добавляла, что в этом столько же правды, как в бесконечных выдумках о “колдуне” Паскале. Госпожа де Сен-Реми полагала, что причиной всех этих разговоров была обычная зависть к счастливой внешности, богатству и благородству маркиза.
-Да, месье де Брасси действительно побывал на сарацинском Востоке, но с дипломатической миссией, и он в самом деле очень образованный человек, сведущий в науке и медицине. И ему действительно прислуживают чернокожие слуги в странных одеждах, - говорила бабушка. - Но я еще не выжила из ума, так что могу отличить мавра от черта! Ничего удивительного, что маркиз привез с Востока темнокожих слуг – ведь всем известно, что мавры и сарацины отменно ухаживают за лошадьми и ловчими птицами, знают способы исцеления тяжелых ран и болезней, и, если удастся завоевать их привязанность, дадут убить себя за своего господина… Все это нисколько не помешает твоему счастью, моя дорогая Мари, наоборот - даже поспособствует тому, чтоб ты жила в безопасности и полном довольстве.
-Я познакомлюсь с месье де Брасси так же, как и с остальными кавалерами на балу! - отвечала я с достоинством, подражая манере бабушки говорить и держать голову.
Госпожа де Сен-Реми посмотрела на меня с подозрением, но не стала придираться и позволила идти туда, куда пожелаю…
После возвращения из пансиона мне вообще стали предоставлять куда больше свободы, чем раньше, и слуги слушались моих приказов наравне с бабушкиными. Я охотно пробовала себя в роли хозяйки большого поместья. Каждое утро, одеваясь, я воображала себя замужней дамой и придумывала план: какие службы посетить после завтрака, в какую часть сада заглянуть, какое сладкое блюдо заказать к вечернему десерту, а когда переодеться в костюм особого покроя, введенный в моду одной из французских королев - и отправиться на верховую прогулку по всему парку…
За пределы поместья выезжать по-прежнему не дозволялось, да меня туда и не тянуло - время было неспокойное, между Туром и Рошкорбоном промышляли разбойничьи шайки и дезертиры, и сами дороги были не в лучшем состоянии. Огромный парк Руассо-дю-Бержер по-прежнему казался мне отдельным миром, сказочным королевством, где я правила безраздельно, а высокие дубы, клены, тисы и буки, кусты сирени, бузины и бересклета, папоротники и самшит так разрослись, что превратились в настоящий лес… Только ухоженные и расчищенные дорожки, проложенные там и тут, да куртины с артишоками, латуком и пряными травами напоминали, что совсем неподалеку живут люди, истинные хозяева здешних мест.
К моему крайнему недовольству и смущению, на верховых прогулках меня сопровождал Паскаль. Я ничего не могла с этим поделать: Туссен приставил его ко мне в качестве лакея и охранника в одном лице, и конечно, это распоряжение было утверждено графиней де Сен-Реми. Я не могла роптать, боясь выдать своим возмущением, что мне известна давняя пикантная тайна… и молча кипела, когда Паскаль следом за мной являлся в конюшню, наблюдал за конюхом, седлающим моего покладистого толстячка-мерина по имени Гиацинт, потом самолично проверял подпругу - и, подставив мне плечо в качестве ступеньки, подсаживал в седло…
Я пускала Гиацинта галопом, стремясь побыстрее затеряться в тисовой аллее, ведущей к ручью с каменным мостиком; но короткие ножки моего добродушного беарнца не могли тягаться с длинными ногами испанского жеребца, которого седлал для себя Паскаль Ферро. Он легко настигал меня, но держался поодаль, присматривал, но не пытался заговорить. И все же мне нелегко было привыкнуть к новой роли Паскаля, про себя я называла его “шпионом”, и с ужасом чувствовала, что чем дальше, тем больше этот странный человек приобретает надо мной власть. Любовные чары опутали меня снова, и все, что я могла противопоставить им - горячую молитву, чтобы моя свадьба состоялась как можно скорее…
Настал день пасхального бала. Бабушка не пожалела средств для пышного праздника, достойного королевского двора, не то что провинциального поместья. Мост, подъездная аллея и все жилые здания освещались сотнями свечей, масляных ламп и фонарей. Главный вход в замок был декорирован цветочными арками, залы тоже утопали в живых цветах и зеленых ветках, переплетенных яркими лентами. На головы мраморных статуй, украшавших двор, поставили корзины с зеленью, сушеными ягодами и вялеными фруктами. В саду на деревьях были развешаны сюрпризы для гостей - апельсины и орехи, перевязанные золотыми и серебряными нитками. Музыканты играли на флейтах и лютнях, скрипках и виолах-да-гамба, тамбуринах и бубнах. Красное вино подогревалось, белое охлаждалось, шипучее - стояло на льду. Для жаркого зажарили целую тушу косули и бессчетное количество фазанов, уток и перепелов. Марципановые башни, горы золотистых профитролей, скрепленные карамелью и высоченные пасхальные пироги, щедро политые глазурью, источали упоительный аромат и радовали глаз…
Графиня де Сен-Реми встречала гостей на правах хозяйки, восседая в громадном бархатном кресле, похожем на трон; и мелкопоместные бедные дворяне, приглашенные на праздник из вежливости, и важные вельможи, прибывшие из окрестных маркизатов и графств, кланялись ей с равным почтением…
Моя роль была более скромной: сидеть на стульчике рядом с бабушкиным троном, приветливо улыбаться дамам и кавалерам, и не забывать опускать глаза, если мне отвешивали комплимент разной степени изысканности.
Платье бабушки, из вишневого атласа с серебряным шитьем, с высоким кружевным воротником, пышными рукавами, зауженными возле кисти и тоже отделанными кружевом, и вертюгаденом более широким, чем диктовала мода, (1) смотрелось великолепно - и, с учетом ее возраста, даже вызывающе…
Мое бледно-розовое кисейное платье, поверх белоснежного шелкового, простого покроя, почти без украшений, было воплощением строгой сдержанности, приличествующей девице на выданье, едва покинувшей стены монастыря. Вероятно, именно такого впечатления и добивалась бабушка, когда выбирала для меня наряд.
С прической было немного получше. Волосы мне тщательно завили, но, согласно новой придворной моде, не зачесали высоко наверх и не превратили в башню, а позволили локонам свободно спускаться вдоль щек; вместо диадемы и золотых подвесок с изумрудами, на которые я втайне рассчитывала, поскольку ранее они принадлежали моей матери, на меня надели маленькую шапочку, расшитую жемчугом и опалами, и украшенную фиалками. Она была надежно закреплена шпильками, но я все равно боялась лишний раз повернуть голову, чтобы ненароком не потерять этот изысканный убор. На груди у меня тоже красовался букетик фиалок - я находила нелепой эту живую брошь, но бабушка заверила меня, что так велит обычай… и во время бала я имею права подарить фиалки тому из женихов, кто окажется более всего мил моему сердцу.
-А если они все мне будут одинаково противны? -вздохнула я.
-Значит, Мари, ты выберешь из них наименее противного, вот и все! - отозвалась бабушка, и я, как обычно, покорно опустила ресницы.
Первого жениха я отвергла сразу же, едва он приблизился ко мне на расстояние, позволявшее в деталях рассмотреть его лицо. Барона д’Обиньяк и в самом деле мог похвастаться высоким ростом и стройностью, прямым носом и правильными чертами лица, но у него были очень толстые губы и отвратительные, кривые, налезающие друг на друга зубы, похожие на кабаньи клыки. Когда он улыбался, лицо превращалось в пугающую маску сатира… В довершение всего на лбу д’Обиньяка красовалась громадная бородавка. Я охнула и решила, что лучше уйду в монастырь, чем стану женой этого чучела. Впоследствии Господь наказал меня за мою гордыню и тщеславие, но в тот момент я не испытывала никакого раскаяниях в своих греховных помыслах.
К счастью, барон ни о чем не догадался - полученное воспитание заставило меня следовать всем правилам вежливости и любезности, и я даже несколько раз танцевала с ним… Букетик фиалок, однако, ему не достался.
Второй жених, виконт де Жуаез, был красавчиком: высокий, голубоглазый, с золотыми волосами, красиво очерченным ртом и безупречными белоснежными зубами.
2) Эриния -богиня мщения в древнегреческой мифологии.
ГЛАВА 2. Женихи
Не прошло и трех дней после моего возвращения домой, как я поняла, что любовная связь графини де Сен-Реми и Паскаля Ферро, бывшего лесничего, а ныне - первого помощника кастеляна, давно прекращена. На жизнь он явно не жаловался, ибо выглядел здоровым и довольным, как ухоженный охотничий пес, но не имел никаких привилегий, выдававших особое отношение хозяйки.
Догадалась ли бабушка, что я прознала о ее непристойной тайне, мучилась ли она раскаянием, сожалела ли о своем поступке, или Паскаль попросту надоел ей? Теперь это не имело значения. Графиня не мешала Туссену осыпать своего помощника милостями и похвалами, но сама держалась с ним прохладно и отчужденно, как и подобает знатной даме при обращении со слугой. Она говорила с Паскалем не чаще и не реже, чем с другими обитателями замка, не бранила зря, но и благодарила весьма скупо. Правда, в глазах Клеманс де Сен-Реми больше не сиял внутренний свет, делающий лицо прекрасным и молодым, но бессовестно выдающий горящую в тайнике души страсть. Теперь графиня всегда смотрела на мир так же спокойно и благочестиво, как на алтарь во время мессы.
Она почти не расспрашивала меня о жизни в монастыре, проверила только мои познания в латыни, правописании и этикете, и осталась вполне довольна. Мое умение шить и вышивать по канве также удостоилось похвалы, после чего бабушка усадила меня за рукоделие. Я проводила целые дни за пяльцами, с перерывами на прогулки, еду и сон, и непременное чтение книг религиозного содержания. Мы ждали приезда моих женихов. Они должны были прибыть на пасхальный бал, который бабушка (впервые за пять лет) собиралась дать для всех знатных семей в округе.
Слушать про женихов было гораздо интереснее, чем, тщательно скрывая зевоту, внимать историям о деяниях святых апостолов и поучениям отцов церкви, бесконечно сулящим кару и геенну всем, кто не чтит Папу и не соблюдает католических заповедей. Я не собиралась становиться монахиней, попасть на небеса тоже не торопилась, и твердо верила, что, когда достигну возраста своей бабушки, у меня будет предостаточно времени для постов, умерщвления плоти и покаянных молитв.
Пока что я была намерена получше выбрать мужчину, который освободит меня от тягостной семейной опеки, станет моим защитником, а если повезет – то и возлюбленным. Любовь теперь вовсе не казалась мне обязательным условием для семейной жизни. Я старалась следовать урокам, полученным от моей подруги Леони, и смотреть на предстоящий брак холодно, как на выгодную сделку.
-Запомни, Мари, - говорила Леони, - чем меньше ты будешь любить своего мужа, тем легче возьмешь его в оборот. Заставь супруга обожать тебя, и тогда он станет твоим рабом, он будет выполнять все твои прихоти, лишь бы добиться взаимности. Не отдавай ему безраздельно своего сердца. Он вряд ли оценит такой дар, и ты рискуешь ему быстро наскучить. Ничто так не утомляет мужчину, чем преданная и бескорыстная любовь добродетельной жены!
Этот взгляд Леони на брак казался мне вполне разумным и здравым. После того, как бабушка в моих глазах навсегда утратила ореол святости, я испытывала жестокое разочарование в людях и в самой жизни. Мне еще не исполнилось семнадцати, но я хотела не любви, а хорошего брака. И тут мои желания вполне совпадали с желаниями Клеманс де Сен-Реми. Она была мне добрым союзником.
Если бы в то время я знала наверняка, чем обернется для меня замужество, возможно, я предпочла бы остаться старой девой и всю жизнь провести за пяльцами. Но человеку не дано знать свою судьбу до конца, не дано заглянуть даже в завтрашний день. И то, что было начертано в Богом в пока еще тонкой книге моей жизни, неумолимо свершалось. Для меня же одна ночь сменяла другую, и день за днем приближался пасхальный бал.
Я знала от бабушки имена трех главных претендентов на мою руку. Клеманс де Сен-Реми искренне желала мне счастья. Я могла свободно выбирать мужа – но только среди тех, кого уже выбрала для меня она.
Первым был барон Винсент д’Обиньяк, двадцати пяти лет от роду, имевший земли на берегах Гаронны, довольно обширные, с виноградниками, приносящими неплохой доход; род его был не слишком знатным, и возможность породниться с нашим семейством он считал улыбкой судьбы. По словам бабушки, барон был довольно красив: стройный и высокий брюнет, со смуглой кожей и карими глазами, яркими, как у всех южан. Выслушав это описание, я мрачно усмехнулась и заявила, что особенную привлекательность облику жениха придает хорошая ежемесячная рента.
Второго претендента звали виконт Франсуа де Жуаез. Он был сыном младшего из пяти братьев Жуаез, сыгравших значительную роль в царствование двоих монархов– Генриха III Валуа и Генриха IV Бурбона. Глава рода – герцог Анн де Жуаез – был еще жив, но влияние семьи, особенно младших ветвей, сильно ослабло. Тем не менее Жуаезы остались Жуаезами, но и герб Сен-Реми был ничуть не хуже. Соединить оба герба, украсить блеском золота, заново сделать придворную карьеру и возродить семейное величие – таковы были планы виконта. Он отчего-то считал меня идеальной спутницей жизни, и при сватовстве уверял бабушку, что, едва увидев мой портрет, полюбил меня «с первого взгляда и навсегда». Я подозревала, что госпожа де Сен-Реми не в таком уж восторге от «пылкого мальчика», но понимает все выгоды бракосочетания с Жуаезом. Конечно же, он получил приглашение на пасхальный бал.
Наконец, третьим в списке женихов значился маркиз Бриан де Брасси, знатный, влиятельный и несметно богатый. Это была наиболее выгодная партия: став его супругой, я равно могла блистать при дворе или сделаться хозяйкой громадного поместья, созданного для привольной и беззаботной жизни.
О маркизе де Брасси, как о любом знатном вельможе, ходило множество слухов, в том числе довольно странных. Рассказывали, например, что его замок Шато-Брасси по красоте и роскоши можно сравнить разве что с Альгамброй, или с дворцами восточных султанов; якобы там даже слуги едят серебряными ложками с золотых тарелок, стены обиты парчой и шелком, а полы из мрамора устланы бесценными текинскими коврами. Но говорили также, что источник этого богатства нечист: якобы дьявол, в обмен на душу, открыл маркизу секрет философского камня. Были и совсем невероятные истории о том, что де Брасси вовсе не двадцать восемь лет, а как минимум четыреста: якобы он был рыцарем, ходившем в крестовый поход с Ричардом Львиное сердце, и от пленного сарацина узнал секрет эликсира бессмертия. С тех пор он живет, не старея и не страдая никакими недугами; однако каждые сто лет ему необходимо пополнять запас волшебного напитка…Рецепт же сарацинского зелья так отвратителен, сложен и страшен, что каждый, кто узнает его, умирает.
Рассказывали и еще много всякой всячины (у меня замирало сердце от жутковатых подробностей, напоминавших любимые с детства сказки о колдунах), но бабушка только смеялась над «болтовней невежд». Она добавляла, что в этом столько же правды, как в бесконечных выдумках о “колдуне” Паскале. Госпожа де Сен-Реми полагала, что причиной всех этих разговоров была обычная зависть к счастливой внешности, богатству и благородству маркиза.
-Да, месье де Брасси действительно побывал на сарацинском Востоке, но с дипломатической миссией, и он в самом деле очень образованный человек, сведущий в науке и медицине. И ему действительно прислуживают чернокожие слуги в странных одеждах, - говорила бабушка. - Но я еще не выжила из ума, так что могу отличить мавра от черта! Ничего удивительного, что маркиз привез с Востока темнокожих слуг – ведь всем известно, что мавры и сарацины отменно ухаживают за лошадьми и ловчими птицами, знают способы исцеления тяжелых ран и болезней, и, если удастся завоевать их привязанность, дадут убить себя за своего господина… Все это нисколько не помешает твоему счастью, моя дорогая Мари, наоборот - даже поспособствует тому, чтоб ты жила в безопасности и полном довольстве.
-Я познакомлюсь с месье де Брасси так же, как и с остальными кавалерами на балу! - отвечала я с достоинством, подражая манере бабушки говорить и держать голову.
Госпожа де Сен-Реми посмотрела на меня с подозрением, но не стала придираться и позволила идти туда, куда пожелаю…
После возвращения из пансиона мне вообще стали предоставлять куда больше свободы, чем раньше, и слуги слушались моих приказов наравне с бабушкиными. Я охотно пробовала себя в роли хозяйки большого поместья. Каждое утро, одеваясь, я воображала себя замужней дамой и придумывала план: какие службы посетить после завтрака, в какую часть сада заглянуть, какое сладкое блюдо заказать к вечернему десерту, а когда переодеться в костюм особого покроя, введенный в моду одной из французских королев - и отправиться на верховую прогулку по всему парку…
За пределы поместья выезжать по-прежнему не дозволялось, да меня туда и не тянуло - время было неспокойное, между Туром и Рошкорбоном промышляли разбойничьи шайки и дезертиры, и сами дороги были не в лучшем состоянии. Огромный парк Руассо-дю-Бержер по-прежнему казался мне отдельным миром, сказочным королевством, где я правила безраздельно, а высокие дубы, клены, тисы и буки, кусты сирени, бузины и бересклета, папоротники и самшит так разрослись, что превратились в настоящий лес… Только ухоженные и расчищенные дорожки, проложенные там и тут, да куртины с артишоками, латуком и пряными травами напоминали, что совсем неподалеку живут люди, истинные хозяева здешних мест.
К моему крайнему недовольству и смущению, на верховых прогулках меня сопровождал Паскаль. Я ничего не могла с этим поделать: Туссен приставил его ко мне в качестве лакея и охранника в одном лице, и конечно, это распоряжение было утверждено графиней де Сен-Реми. Я не могла роптать, боясь выдать своим возмущением, что мне известна давняя пикантная тайна… и молча кипела, когда Паскаль следом за мной являлся в конюшню, наблюдал за конюхом, седлающим моего покладистого толстячка-мерина по имени Гиацинт, потом самолично проверял подпругу - и, подставив мне плечо в качестве ступеньки, подсаживал в седло…
Я пускала Гиацинта галопом, стремясь побыстрее затеряться в тисовой аллее, ведущей к ручью с каменным мостиком; но короткие ножки моего добродушного беарнца не могли тягаться с длинными ногами испанского жеребца, которого седлал для себя Паскаль Ферро. Он легко настигал меня, но держался поодаль, присматривал, но не пытался заговорить. И все же мне нелегко было привыкнуть к новой роли Паскаля, про себя я называла его “шпионом”, и с ужасом чувствовала, что чем дальше, тем больше этот странный человек приобретает надо мной власть. Любовные чары опутали меня снова, и все, что я могла противопоставить им - горячую молитву, чтобы моя свадьба состоялась как можно скорее…
Настал день пасхального бала. Бабушка не пожалела средств для пышного праздника, достойного королевского двора, не то что провинциального поместья. Мост, подъездная аллея и все жилые здания освещались сотнями свечей, масляных ламп и фонарей. Главный вход в замок был декорирован цветочными арками, залы тоже утопали в живых цветах и зеленых ветках, переплетенных яркими лентами. На головы мраморных статуй, украшавших двор, поставили корзины с зеленью, сушеными ягодами и вялеными фруктами. В саду на деревьях были развешаны сюрпризы для гостей - апельсины и орехи, перевязанные золотыми и серебряными нитками. Музыканты играли на флейтах и лютнях, скрипках и виолах-да-гамба, тамбуринах и бубнах. Красное вино подогревалось, белое охлаждалось, шипучее - стояло на льду. Для жаркого зажарили целую тушу косули и бессчетное количество фазанов, уток и перепелов. Марципановые башни, горы золотистых профитролей, скрепленные карамелью и высоченные пасхальные пироги, щедро политые глазурью, источали упоительный аромат и радовали глаз…
Графиня де Сен-Реми встречала гостей на правах хозяйки, восседая в громадном бархатном кресле, похожем на трон; и мелкопоместные бедные дворяне, приглашенные на праздник из вежливости, и важные вельможи, прибывшие из окрестных маркизатов и графств, кланялись ей с равным почтением…
Моя роль была более скромной: сидеть на стульчике рядом с бабушкиным троном, приветливо улыбаться дамам и кавалерам, и не забывать опускать глаза, если мне отвешивали комплимент разной степени изысканности.
Платье бабушки, из вишневого атласа с серебряным шитьем, с высоким кружевным воротником, пышными рукавами, зауженными возле кисти и тоже отделанными кружевом, и вертюгаденом более широким, чем диктовала мода, (1) смотрелось великолепно - и, с учетом ее возраста, даже вызывающе…
Мое бледно-розовое кисейное платье, поверх белоснежного шелкового, простого покроя, почти без украшений, было воплощением строгой сдержанности, приличествующей девице на выданье, едва покинувшей стены монастыря. Вероятно, именно такого впечатления и добивалась бабушка, когда выбирала для меня наряд.
С прической было немного получше. Волосы мне тщательно завили, но, согласно новой придворной моде, не зачесали высоко наверх и не превратили в башню, а позволили локонам свободно спускаться вдоль щек; вместо диадемы и золотых подвесок с изумрудами, на которые я втайне рассчитывала, поскольку ранее они принадлежали моей матери, на меня надели маленькую шапочку, расшитую жемчугом и опалами, и украшенную фиалками. Она была надежно закреплена шпильками, но я все равно боялась лишний раз повернуть голову, чтобы ненароком не потерять этот изысканный убор. На груди у меня тоже красовался букетик фиалок - я находила нелепой эту живую брошь, но бабушка заверила меня, что так велит обычай… и во время бала я имею права подарить фиалки тому из женихов, кто окажется более всего мил моему сердцу.
-А если они все мне будут одинаково противны? -вздохнула я.
-Значит, Мари, ты выберешь из них наименее противного, вот и все! - отозвалась бабушка, и я, как обычно, покорно опустила ресницы.
Прода от 14.08.2022, 19:40
Первого жениха я отвергла сразу же, едва он приблизился ко мне на расстояние, позволявшее в деталях рассмотреть его лицо. Барона д’Обиньяк и в самом деле мог похвастаться высоким ростом и стройностью, прямым носом и правильными чертами лица, но у него были очень толстые губы и отвратительные, кривые, налезающие друг на друга зубы, похожие на кабаньи клыки. Когда он улыбался, лицо превращалось в пугающую маску сатира… В довершение всего на лбу д’Обиньяка красовалась громадная бородавка. Я охнула и решила, что лучше уйду в монастырь, чем стану женой этого чучела. Впоследствии Господь наказал меня за мою гордыню и тщеславие, но в тот момент я не испытывала никакого раскаяниях в своих греховных помыслах.
К счастью, барон ни о чем не догадался - полученное воспитание заставило меня следовать всем правилам вежливости и любезности, и я даже несколько раз танцевала с ним… Букетик фиалок, однако, ему не достался.
Второй жених, виконт де Жуаез, был красавчиком: высокий, голубоглазый, с золотыми волосами, красиво очерченным ртом и безупречными белоснежными зубами.
