Оно так и норовило свернуться в трубочку, выгибалось под пальцами, проскальзывало как живое существо, не желающее показывать свои секреты. Придерживая за концы, Женя разложила его на столе, отодвинув подальше мороженое, и прищурила глаза, стараясь увидеть как можно больше.
Примерно шестьдесят на семьдесят, автоматически отмечала она размер… масло, или нет, может, акрил? Да, больше похоже на акрил - профессиональная привычка каталогизировать все, что видишь.
Несмотря на то, что многие художники морщились от акрила, считая его недостаточно благородным, порой определить на глаз, чем написана работа, оказывалось достаточно сложно. Акриловые краски не требуют закрепления, пленка на них образуется сама собой, работа после высыхания блестит в отличие от масла. И если уж высохла, снять слой краски непросто, нужны специальные растворители, это как снимать маску, которая приросла к коже.
Некоторые художники пользовались акрилом как вспомогательным материалом, другие считали его недостойным настоящего мастера, но все же прибегали к нему, когда возникала необходимость. Женя знала это, как знала и то, что снобизм в искусстве часто маскирует неуверенность, как дорогой костюм может скрывать дешевое белье.
Единственное, что чаще всего выдавало акрил - техника. Акрил быстро сохнет и не позволяет делать неторопливые мазки, которые часто свойственны маслу. Если работа выполнена в стиле быстрого мазка, это наверняка акрил, как почерк выдает характер человека.
Тут было именно так. Мастихиновые полосы поверх тонких мазков. Ощущение спонтанной работы. Значит, акрил. Заметно, что художник торопился. И, вероятно, что-то искал. Технику, манеру, фактуру или что-то еще.
Свежая работа, явно недавняя. Техника не марьянина. Больше мягкости, плавности, текучести, чего-то неуловимо старомодного. У Марьяны все резче, контрастнее обычно. Или все же Марьяна? Экспериментировала, искала. Ее вечно заносило куда-то, то на восток, то на запад, то в древние этнические дела, как путешественника, который не может усидеть на месте.
Зачем ей понадобилось послать мне свою работу? Или не свою?
Наконец-то удалось разглядеть изображение.
Сине-зеленая мерцающая вода почти лилась из нижней части пейзажа, заставляя Женю невольно отодвинуться от стола, словно опасаясь намочить рукава. Водная гладь таинственно поблескивала, завораживала глубиной, отражала ветви деревьев и, казалось, смотрела на нее в ответ. Женя поймала знакомое ощущение, что преследовало ее после сна о воде.
Глубина зовет. Ответишь ли ты? — вспомнилась ей надпись, которую она видела по дороге к Марьяне.
Странное совпадение - сначала сон, потом эта реклама с темным морем, теперь картина. Словно кто-то настойчиво пытался ей что-то показать. Водитель такси тоже что-то говорил о воде...
Будьте осторожны с водой, — его последние слова прозвучали в памяти с неожиданной ясностью.
Иллюзия водного пространства была почти идеальной благодаря необычайной тщательности художника, настолько реалистичной, что Жене на мгновение показалось, будто она слышит шепот, исходящий от нарисованной поверхности. Сочетание смелых мастихиновых полос с тонкими мазками и незаметными переходами производило непривычное впечатление, как симфония, в которой внезапно звучит джазовая импровизация. Или как голос, пытающийся пробиться сквозь шум волн.
На первый взгляд все выглядело спонтанным. Но при более внимательном просмотре можно было заметить, что некоторые «случайные» мазки - результат очень тщательного подбора цветов.
Это сбивало с толку совсем.
Зачем имитировать спонтанную технику? Это же адская работа, тщательно подбирать краски, которые могли производить эффект случайно подвернувшихся под руку, это как актер, который часами репетирует, чтобы выглядеть естественно.
Непонятно.
Нижняя часть холста состояла из разнообразных бликов и отражений. В некоторых местах слой краски был очень плотным, рельефным, усиливая эффект миражей на поверхности воды, словно художник хотел, чтобы зритель не просто видел, но и чувствовал эту воду.
Очень профессионально сделано в нижней части, проработка тщательная. Все, что выше словно набросок. Небо над водной гладью намечено штрихами, и по нему разбросаны разноцветные точки, в одном месте чаще, в других реже. Какие-то завихрения непонятной природы. Женя разглядывала работу, стараясь ничего не пропустить, как детектив на месте преступления.
Вода, небо, точечные торнадо… вряд ли это Марьяна, у нее другие приоритеты в изображении. И техника… стиль… сочетания цветов… все другое…
И все же в работе было что-то марьянино. Какая-то неуловимая нота, знакомый мотив в чужой мелодии.
Эта двойственность не давала Жене покоя. Из раздумий ее вывел звонок Алисы, разыскивающий свою забывчивую кандидатку в попечительницы.
Она торопливо глянула на рисунки. Жанровые сценки в реалистичной манере, ясно, что давние. Бумага пожелтела, местами даже порвалась, как старые фотографии, которые слишком долго хранились в сыром месте. Часть работ так и не была завершена, некоторые лица и фигуры только обозначены. Лес, берег реки, фрагмент какого-то строения. Компания людей, которая выбралась на природу, именно такое впечатление создавалось. Нигде никаких опознавательных знаков.
Теней везде было больше, чем света.
Женя перевернула рисунок и замерла. На обороте, в правом нижнем углу, виднелась не обычная подпись, а странный символ, что-то вроде стилизованной монограммы, отдаленно напоминающий букву Ф. Рядом с символом стояла пометка «Весенний пленэр, 94». Профессиональный глаз Жени сразу отметил методичность этих пометок, характерную для человека, который систематизировал свои работы. Даже студенческие наброски.
Она перевернула еще один рисунок. Тот же символ, только с другой пометкой: «Академическая дача, 95». И на следующем: «Группа 2, натурный класс, 96».
Приглядевшись внимательнее к символу, Женя заметила, что одна из переплетенных букв, кажется, была «О». Вторую разобрать было сложнее, возможно, «В» или «З», а может и «Е».
Что-то еще привлекло ее внимание — на полях некоторых рисунков были едва заметные карандашные пометки, сделанные другой рукой. Крошечные символы, похожие на птиц в полете. Они стояли рядом с изображениями некоторых людей, словно кто-то отмечал определенных персонажей на групповых зарисовках.
На одном из рисунков, где была изображена группа студентов на пленэре, такая пометка отмечала высокого молодого человеком, стоящего чуть в стороне от остальных. Он был прорисован более детально - мягкие черты, копна вьющихся волос, характерная линия подбородка. Что-то в этом лице показалось Жене смутно знакомым.
Похож на какого-то актера, подумала она.
На другом рисунке тот же молодой человек был изображен склонившимся над мольбертом. И непонятно, то ли он разглядывал работу, то ли сам ее писал. Но выражение его лица было передано очень точно – смесь восхищения и странной печали.
Рядом с ним тоже стояла та же загадочная пометка.
На одном из набросков она увидела пейзаж. Тот самый берег реки, что и на картине, но с другого ракурса. Даже в этом наброске чувствовалась уверенная рука, композиция была сделана с тем особым чувством пространства, которое не приобретается, а дается от природы.
И еще одна странность. На обороте этого рисунка, кроме обычной пометки, была надпись, сделанная другим почерком: «Сохранить. Это важно». Буквы уже выцвели, но слова все еще можно было разобрать.
Женя почувствовала, что все это как-то связано с тем, что произошло с Марьяной. Эти рисунки были не просто старыми набросками, они являлись документами. Свидетельствами чего-то, что произошло много лет назад. Чего-то, что Марьяна считала важным настолько, что отправила их Жене перед смертью.
Прочерк в метрике
По дороге домой Женя никак не могла решить, показывать ли все это Алисе. И вообще, рассказывать ли о бандероли. Решив пока не добавлять лишних волнений, она спрятала тубус в прихожей, за скульптурой птицы – идеальное место для хранения тайн и скелетов, если у вас нет подходящего подвала.
— Алиса, ты дома? — крикнула она, входя в квартиру и стараясь, чтобы голос звучал непринужденно.
— Я-то тут, это ты где? — послышался голос из комнаты, с той особой интонацией, которую подростки веками оттачивали для общения со взрослыми.
Алиса сидела за ноутбуком и напряженно всматривалась в монитор. При появлении Жени она быстро свернула какой-то документ, маячивший на экране, с ловкостью профессионального шпиона.
— Мы будем ужинать? — спросила Алиса, мастерски переводя тему.
Жене тут же стало стыдно. Она совсем забыла, что должна заботиться о еде. Материнский инстинкт в ней работал примерно с той же эффективностью, что и солнечные батареи в подвале.
— Негодный из меня опекун. Но буду учиться, обещаю, — повинилась она. — Давай посмотрим, что мы можем придумать на ужин. Я мастер по приготовлению... телефона для заказа пиццы.
— Я салат сделала, — сказала Алиса, — в холодильнике стоит.
— И как я раньше без тебя жила? — улыбнулась Женя. — Наверное, питалась фотосинтезом, как моя несчастная азалия.
Спасибо быту, подумала она. Если бы мы не имели возможности отвлекаться на такие прозаические вещи, как еда, неизвестно хватило бы на всех лечебниц… Ничто так не отвлекает от экзистенциального кризиса, как необходимость решить, что приготовить на ужин.
— Я спросить хотела, — начала Алиса серьезным голосом, который обычно предшествует вопросам вроде «откуда берутся дети» или «есть ли жизнь после смерти».
— Давай, — Женя приготовилась к философской дискуссии.
— Ты не знаешь, кто мой отец?
Вопрос застал Женю врасплох, как внезапный дождь в солнечный день.
— Нет, — растерялась она, — если бы знала, наверное, была бы твоей крестной, а не случайной попечительницей.
— Жаль, — Алиса вздохнула с видом детектива, зашедшего в тупик.
— Почему ты спрашиваешь? — Женя присела рядом, чувствуя, что за этим вопросом скрывается что-то большее.
— Мама не хотела о нем говорить, — Алиса смотрела в окно, словно ответ мог появиться где-то между облаками.
— Значит, на то были причины. Мне она тоже не открыла этой тайны, — Женя пожала плечами. — Может, он был инопланетянином или вампиром, и она боялась, что тебя заберут на опыты.
Алиса не улыбнулась. Видимо, шутки про сверхъестественных отцов не входили в список того, что она считала забавным.
— Я хочу знать, — в ее голосе звучала решимость.
— Мы не всегда все знаем. Некоторые вещи остаются за кадром. Так устроена жизнь, — философски заметила Женя. — Как в фильмах Тарковского, где половину времени не понимаешь, что происходит, но все равно смотришь.
— Я так не могу! — в голосе Алисы прозвучало отчаяние, которое Женя слишком хорошо понимала.
— Алиса, я тебя понимаю. Но в жизни не все так, как хочется, — она попыталась звучать мудро и утешительно, хотя сама никогда не принимала эту истину до конца.
— В курсе, не маленькая. Но почему нельзя узнать, кто мой отец? — Алиса смотрела на нее с той пронзительной прямотой, которая бывает только у детей и очень честных взрослых.
— У нас есть первоочередные задачи, с ними разберемся, потом про отца подумаем. Или… тебе не нравится здесь? Думаешь, отец тебя заберет? — Женя почувствовала укол беспокойства. Она только начала привыкать к мысли, что у нее есть Алиса, и перспектива потерять девочку вдруг показалась ей пугающей.
— Ничего я не думаю, — буркнула Алиса и отвернулась к окну, как актриса в драматической сцене.
— Поделись уж, откуда такой интерес? — Женя старалась говорить легко, хотя чувствовала, что за этим разговором скрывается что-то важное.
— Разве человек не должен знать своих родителей? Ну, хотя бы кто они? Половина генов как-никак, — Алиса говорила с логикой ученого, обсуждающего важный эксперимент.
— Я не знаю своего отца, — призналась Женя, решив, что честность сейчас важнее педагогики.
— Почему? — Алиса повернулась к ней, внезапно заинтересовавшись.
— Мама решила, что так лучше. Нина тоже не знала. Так что я живу тридцать лет, не имея никакого представления об этой половине своих генов, — Женя улыбнулась. — Иногда думаю, что он был пиратом или космонавтом.
— И тебе не хотелось узнать? — Алиса смотрела на нее с недоверием, словно не могла представить такого равнодушия к собственной родословной.
— Почему же, интересно было. Но мои возможности ограничены, — Женя пожала плечами. — Я не детектив и не экстрасенс.
— А почему твоя мама не скажет?
— Она мне сказала, что он умер. Скорее всего, чтобы я не приставала больше с расспросами, — Женя вспомнила тот разговор, короткий и неловкий, после которого тема отца стала в их семье табу.
— А ты не пыталась узнать? — Алиса не отступала, как настоящий следователь на допросе.
— Как-то было дело, но ничего не вышло. Как искать? По каким признакам? Разыскивается мужчина, который мог быть моим отцом. Особые приметы: возможно, у него мой нос? — Женя попыталась пошутить, но Алиса оставалась серьезной.
— Я потому и хочу стать юристом, они могут узнать, что нужно. Всегда есть люди, которые что-то знают, помнят. Если у них спросить, можно вычислить хотя бы примерный круг кандидатов, — в голосе девочки звучала такая уверенность, что Женя почти поверила в возможность успеха.
— Для того, чтобы спросить, не нужно быть юристом, — заметила она.
— Они могут не захотеть что-то говорить. А попробуй отказать официальному представителю закона… — Алиса явно представляла себя в строгом костюме, с удостоверением и суровым взглядом.
— И кого ты собралась опрашивать? — Женя начала понимать, что это не просто праздный интерес.
— Маминых знакомых. Кто с ней учился. Ты их знаешь? — Алиса смотрела на нее с надеждой.
— Практически нет, — призналась Женя. — Марьяна не была особенно общительной. Кроме меня, у нее было несколько приятелей из художественных кругов, но я с ними почти не пересекалась.
— А поможешь разыскать? — в глазах Алисы светилась такая надежда, что Жене стало не по себе.
— Ох, нам бы с тем, что есть разобраться, — она вздохнула, думая о таинственной бандероли, спрятанной в прихожей. — Одна тайна за раз, пожалуйста.
— А у тебя были проблемы из-за того, что не установлено отцовство? — Алиса перешла к практической стороне вопроса.
— До сих пор не сталкивалась, — Женя пожала плечами. — Разве что иногда в анкетах приходится ставить прочерк в графе отец. Но это не смертельно.
— Тут такое дело. Смотри, — и она протянула лист бумаги с каким-то текстом, словно адвокат, представляющий важное доказательство в суде.
— Что это? — Женя взяла лист, чувствуя, что разговор принимает неожиданный оборот.
— Когда искала, как оформляется попечительство, попалось, — Алиса говорила небрежно, но Женя заметила, как внимательно девочка следит за ее реакцией.
«Для матери ребенка, родившей вне брака… довольно часто потом возникают трудности…
… необходимо будет получать согласие отца ребенка на определенные действия, например, поездки за границу в некоторые страны, переезд в другую квартиру, продажу собственности ребенка, изменение фамилии и т. п.»
— Так может потому мама и не хотела называть его имя? — предположила Женя. — Потом еще придется разрешение у него брать. У нас и без этого сложностей хватает, как у Золушки с мачехой.
Примерно шестьдесят на семьдесят, автоматически отмечала она размер… масло, или нет, может, акрил? Да, больше похоже на акрил - профессиональная привычка каталогизировать все, что видишь.
Несмотря на то, что многие художники морщились от акрила, считая его недостаточно благородным, порой определить на глаз, чем написана работа, оказывалось достаточно сложно. Акриловые краски не требуют закрепления, пленка на них образуется сама собой, работа после высыхания блестит в отличие от масла. И если уж высохла, снять слой краски непросто, нужны специальные растворители, это как снимать маску, которая приросла к коже.
Некоторые художники пользовались акрилом как вспомогательным материалом, другие считали его недостойным настоящего мастера, но все же прибегали к нему, когда возникала необходимость. Женя знала это, как знала и то, что снобизм в искусстве часто маскирует неуверенность, как дорогой костюм может скрывать дешевое белье.
Единственное, что чаще всего выдавало акрил - техника. Акрил быстро сохнет и не позволяет делать неторопливые мазки, которые часто свойственны маслу. Если работа выполнена в стиле быстрого мазка, это наверняка акрил, как почерк выдает характер человека.
Тут было именно так. Мастихиновые полосы поверх тонких мазков. Ощущение спонтанной работы. Значит, акрил. Заметно, что художник торопился. И, вероятно, что-то искал. Технику, манеру, фактуру или что-то еще.
Свежая работа, явно недавняя. Техника не марьянина. Больше мягкости, плавности, текучести, чего-то неуловимо старомодного. У Марьяны все резче, контрастнее обычно. Или все же Марьяна? Экспериментировала, искала. Ее вечно заносило куда-то, то на восток, то на запад, то в древние этнические дела, как путешественника, который не может усидеть на месте.
Зачем ей понадобилось послать мне свою работу? Или не свою?
Наконец-то удалось разглядеть изображение.
Сине-зеленая мерцающая вода почти лилась из нижней части пейзажа, заставляя Женю невольно отодвинуться от стола, словно опасаясь намочить рукава. Водная гладь таинственно поблескивала, завораживала глубиной, отражала ветви деревьев и, казалось, смотрела на нее в ответ. Женя поймала знакомое ощущение, что преследовало ее после сна о воде.
Глубина зовет. Ответишь ли ты? — вспомнилась ей надпись, которую она видела по дороге к Марьяне.
Странное совпадение - сначала сон, потом эта реклама с темным морем, теперь картина. Словно кто-то настойчиво пытался ей что-то показать. Водитель такси тоже что-то говорил о воде...
Будьте осторожны с водой, — его последние слова прозвучали в памяти с неожиданной ясностью.
Иллюзия водного пространства была почти идеальной благодаря необычайной тщательности художника, настолько реалистичной, что Жене на мгновение показалось, будто она слышит шепот, исходящий от нарисованной поверхности. Сочетание смелых мастихиновых полос с тонкими мазками и незаметными переходами производило непривычное впечатление, как симфония, в которой внезапно звучит джазовая импровизация. Или как голос, пытающийся пробиться сквозь шум волн.
На первый взгляд все выглядело спонтанным. Но при более внимательном просмотре можно было заметить, что некоторые «случайные» мазки - результат очень тщательного подбора цветов.
Это сбивало с толку совсем.
Зачем имитировать спонтанную технику? Это же адская работа, тщательно подбирать краски, которые могли производить эффект случайно подвернувшихся под руку, это как актер, который часами репетирует, чтобы выглядеть естественно.
Непонятно.
Нижняя часть холста состояла из разнообразных бликов и отражений. В некоторых местах слой краски был очень плотным, рельефным, усиливая эффект миражей на поверхности воды, словно художник хотел, чтобы зритель не просто видел, но и чувствовал эту воду.
Очень профессионально сделано в нижней части, проработка тщательная. Все, что выше словно набросок. Небо над водной гладью намечено штрихами, и по нему разбросаны разноцветные точки, в одном месте чаще, в других реже. Какие-то завихрения непонятной природы. Женя разглядывала работу, стараясь ничего не пропустить, как детектив на месте преступления.
Вода, небо, точечные торнадо… вряд ли это Марьяна, у нее другие приоритеты в изображении. И техника… стиль… сочетания цветов… все другое…
И все же в работе было что-то марьянино. Какая-то неуловимая нота, знакомый мотив в чужой мелодии.
Эта двойственность не давала Жене покоя. Из раздумий ее вывел звонок Алисы, разыскивающий свою забывчивую кандидатку в попечительницы.
Она торопливо глянула на рисунки. Жанровые сценки в реалистичной манере, ясно, что давние. Бумага пожелтела, местами даже порвалась, как старые фотографии, которые слишком долго хранились в сыром месте. Часть работ так и не была завершена, некоторые лица и фигуры только обозначены. Лес, берег реки, фрагмент какого-то строения. Компания людей, которая выбралась на природу, именно такое впечатление создавалось. Нигде никаких опознавательных знаков.
Теней везде было больше, чем света.
Женя перевернула рисунок и замерла. На обороте, в правом нижнем углу, виднелась не обычная подпись, а странный символ, что-то вроде стилизованной монограммы, отдаленно напоминающий букву Ф. Рядом с символом стояла пометка «Весенний пленэр, 94». Профессиональный глаз Жени сразу отметил методичность этих пометок, характерную для человека, который систематизировал свои работы. Даже студенческие наброски.
Она перевернула еще один рисунок. Тот же символ, только с другой пометкой: «Академическая дача, 95». И на следующем: «Группа 2, натурный класс, 96».
Приглядевшись внимательнее к символу, Женя заметила, что одна из переплетенных букв, кажется, была «О». Вторую разобрать было сложнее, возможно, «В» или «З», а может и «Е».
Что-то еще привлекло ее внимание — на полях некоторых рисунков были едва заметные карандашные пометки, сделанные другой рукой. Крошечные символы, похожие на птиц в полете. Они стояли рядом с изображениями некоторых людей, словно кто-то отмечал определенных персонажей на групповых зарисовках.
На одном из рисунков, где была изображена группа студентов на пленэре, такая пометка отмечала высокого молодого человеком, стоящего чуть в стороне от остальных. Он был прорисован более детально - мягкие черты, копна вьющихся волос, характерная линия подбородка. Что-то в этом лице показалось Жене смутно знакомым.
Похож на какого-то актера, подумала она.
На другом рисунке тот же молодой человек был изображен склонившимся над мольбертом. И непонятно, то ли он разглядывал работу, то ли сам ее писал. Но выражение его лица было передано очень точно – смесь восхищения и странной печали.
Рядом с ним тоже стояла та же загадочная пометка.
На одном из набросков она увидела пейзаж. Тот самый берег реки, что и на картине, но с другого ракурса. Даже в этом наброске чувствовалась уверенная рука, композиция была сделана с тем особым чувством пространства, которое не приобретается, а дается от природы.
И еще одна странность. На обороте этого рисунка, кроме обычной пометки, была надпись, сделанная другим почерком: «Сохранить. Это важно». Буквы уже выцвели, но слова все еще можно было разобрать.
Женя почувствовала, что все это как-то связано с тем, что произошло с Марьяной. Эти рисунки были не просто старыми набросками, они являлись документами. Свидетельствами чего-то, что произошло много лет назад. Чего-то, что Марьяна считала важным настолько, что отправила их Жене перед смертью.
Глава 9
Прочерк в метрике
По дороге домой Женя никак не могла решить, показывать ли все это Алисе. И вообще, рассказывать ли о бандероли. Решив пока не добавлять лишних волнений, она спрятала тубус в прихожей, за скульптурой птицы – идеальное место для хранения тайн и скелетов, если у вас нет подходящего подвала.
— Алиса, ты дома? — крикнула она, входя в квартиру и стараясь, чтобы голос звучал непринужденно.
— Я-то тут, это ты где? — послышался голос из комнаты, с той особой интонацией, которую подростки веками оттачивали для общения со взрослыми.
Алиса сидела за ноутбуком и напряженно всматривалась в монитор. При появлении Жени она быстро свернула какой-то документ, маячивший на экране, с ловкостью профессионального шпиона.
— Мы будем ужинать? — спросила Алиса, мастерски переводя тему.
Жене тут же стало стыдно. Она совсем забыла, что должна заботиться о еде. Материнский инстинкт в ней работал примерно с той же эффективностью, что и солнечные батареи в подвале.
— Негодный из меня опекун. Но буду учиться, обещаю, — повинилась она. — Давай посмотрим, что мы можем придумать на ужин. Я мастер по приготовлению... телефона для заказа пиццы.
— Я салат сделала, — сказала Алиса, — в холодильнике стоит.
— И как я раньше без тебя жила? — улыбнулась Женя. — Наверное, питалась фотосинтезом, как моя несчастная азалия.
Спасибо быту, подумала она. Если бы мы не имели возможности отвлекаться на такие прозаические вещи, как еда, неизвестно хватило бы на всех лечебниц… Ничто так не отвлекает от экзистенциального кризиса, как необходимость решить, что приготовить на ужин.
— Я спросить хотела, — начала Алиса серьезным голосом, который обычно предшествует вопросам вроде «откуда берутся дети» или «есть ли жизнь после смерти».
— Давай, — Женя приготовилась к философской дискуссии.
— Ты не знаешь, кто мой отец?
Вопрос застал Женю врасплох, как внезапный дождь в солнечный день.
— Нет, — растерялась она, — если бы знала, наверное, была бы твоей крестной, а не случайной попечительницей.
— Жаль, — Алиса вздохнула с видом детектива, зашедшего в тупик.
— Почему ты спрашиваешь? — Женя присела рядом, чувствуя, что за этим вопросом скрывается что-то большее.
— Мама не хотела о нем говорить, — Алиса смотрела в окно, словно ответ мог появиться где-то между облаками.
— Значит, на то были причины. Мне она тоже не открыла этой тайны, — Женя пожала плечами. — Может, он был инопланетянином или вампиром, и она боялась, что тебя заберут на опыты.
Алиса не улыбнулась. Видимо, шутки про сверхъестественных отцов не входили в список того, что она считала забавным.
— Я хочу знать, — в ее голосе звучала решимость.
— Мы не всегда все знаем. Некоторые вещи остаются за кадром. Так устроена жизнь, — философски заметила Женя. — Как в фильмах Тарковского, где половину времени не понимаешь, что происходит, но все равно смотришь.
— Я так не могу! — в голосе Алисы прозвучало отчаяние, которое Женя слишком хорошо понимала.
— Алиса, я тебя понимаю. Но в жизни не все так, как хочется, — она попыталась звучать мудро и утешительно, хотя сама никогда не принимала эту истину до конца.
— В курсе, не маленькая. Но почему нельзя узнать, кто мой отец? — Алиса смотрела на нее с той пронзительной прямотой, которая бывает только у детей и очень честных взрослых.
— У нас есть первоочередные задачи, с ними разберемся, потом про отца подумаем. Или… тебе не нравится здесь? Думаешь, отец тебя заберет? — Женя почувствовала укол беспокойства. Она только начала привыкать к мысли, что у нее есть Алиса, и перспектива потерять девочку вдруг показалась ей пугающей.
— Ничего я не думаю, — буркнула Алиса и отвернулась к окну, как актриса в драматической сцене.
— Поделись уж, откуда такой интерес? — Женя старалась говорить легко, хотя чувствовала, что за этим разговором скрывается что-то важное.
— Разве человек не должен знать своих родителей? Ну, хотя бы кто они? Половина генов как-никак, — Алиса говорила с логикой ученого, обсуждающего важный эксперимент.
— Я не знаю своего отца, — призналась Женя, решив, что честность сейчас важнее педагогики.
— Почему? — Алиса повернулась к ней, внезапно заинтересовавшись.
— Мама решила, что так лучше. Нина тоже не знала. Так что я живу тридцать лет, не имея никакого представления об этой половине своих генов, — Женя улыбнулась. — Иногда думаю, что он был пиратом или космонавтом.
— И тебе не хотелось узнать? — Алиса смотрела на нее с недоверием, словно не могла представить такого равнодушия к собственной родословной.
— Почему же, интересно было. Но мои возможности ограничены, — Женя пожала плечами. — Я не детектив и не экстрасенс.
— А почему твоя мама не скажет?
— Она мне сказала, что он умер. Скорее всего, чтобы я не приставала больше с расспросами, — Женя вспомнила тот разговор, короткий и неловкий, после которого тема отца стала в их семье табу.
— А ты не пыталась узнать? — Алиса не отступала, как настоящий следователь на допросе.
— Как-то было дело, но ничего не вышло. Как искать? По каким признакам? Разыскивается мужчина, который мог быть моим отцом. Особые приметы: возможно, у него мой нос? — Женя попыталась пошутить, но Алиса оставалась серьезной.
— Я потому и хочу стать юристом, они могут узнать, что нужно. Всегда есть люди, которые что-то знают, помнят. Если у них спросить, можно вычислить хотя бы примерный круг кандидатов, — в голосе девочки звучала такая уверенность, что Женя почти поверила в возможность успеха.
— Для того, чтобы спросить, не нужно быть юристом, — заметила она.
— Они могут не захотеть что-то говорить. А попробуй отказать официальному представителю закона… — Алиса явно представляла себя в строгом костюме, с удостоверением и суровым взглядом.
— И кого ты собралась опрашивать? — Женя начала понимать, что это не просто праздный интерес.
— Маминых знакомых. Кто с ней учился. Ты их знаешь? — Алиса смотрела на нее с надеждой.
— Практически нет, — призналась Женя. — Марьяна не была особенно общительной. Кроме меня, у нее было несколько приятелей из художественных кругов, но я с ними почти не пересекалась.
— А поможешь разыскать? — в глазах Алисы светилась такая надежда, что Жене стало не по себе.
— Ох, нам бы с тем, что есть разобраться, — она вздохнула, думая о таинственной бандероли, спрятанной в прихожей. — Одна тайна за раз, пожалуйста.
— А у тебя были проблемы из-за того, что не установлено отцовство? — Алиса перешла к практической стороне вопроса.
— До сих пор не сталкивалась, — Женя пожала плечами. — Разве что иногда в анкетах приходится ставить прочерк в графе отец. Но это не смертельно.
— Тут такое дело. Смотри, — и она протянула лист бумаги с каким-то текстом, словно адвокат, представляющий важное доказательство в суде.
— Что это? — Женя взяла лист, чувствуя, что разговор принимает неожиданный оборот.
— Когда искала, как оформляется попечительство, попалось, — Алиса говорила небрежно, но Женя заметила, как внимательно девочка следит за ее реакцией.
«Для матери ребенка, родившей вне брака… довольно часто потом возникают трудности…
… необходимо будет получать согласие отца ребенка на определенные действия, например, поездки за границу в некоторые страны, переезд в другую квартиру, продажу собственности ребенка, изменение фамилии и т. п.»
— Так может потому мама и не хотела называть его имя? — предположила Женя. — Потом еще придется разрешение у него брать. У нас и без этого сложностей хватает, как у Золушки с мачехой.
