Бонтан поднялся, поставил чашку и спокойно взглянул на молодых людей.
— Не стоит тревожить Ее Величество ужасными слухами, сударь. Лучше пойдемте, я покажу вам нашего нового принца. Нашего герцога Бургундского.
Это был приказ. Произнесенный тихо, почти с улыбкой – но приказ. Поклонившись королеве, все четверо неспешно вышли вслед за королевским камердинером, но едва за ними закрылась дверь, Бонтан остановился. Все его напускное спокойствие тут же испарилось:
— Этот Табарен – вы уже видели его? Какой яд они используют? Кто у них главный? За маркизой следят, и ваш Бенвенути от нас не ускользнет, ручаюсь.
Спеша в комнату новорожденного принца, четверо друзей успели выложить ему всю историю. Бонтан нахмурился, но твердо заявил:
— Кроме акушера, гувернантки и кормилицы к младенцу никто не прикасался.
— Они сказали, что их средство не оставляет следов. Вы все проверили? Пеленки, простыни, мыло? – спросила Мадлен. – Отравить белье мышьяком совсем несложно.
— Нет, не проверили, - прошептал Бонтан, бледнея. – Никто даже не подумал об этом.
Они почти бегом пересекли приемную, где не было никого, кроме гвардейцев и Тома де Понфавье, умиравшего от скуки, пока за стенами дворца гулял весь двор.
Бонтан поручил охрану новорожденного своему верному швейцарцу Дюфору. Вооружившись до зубов, тот не спускал глаз с маленького герцога Бургундского. Поймав взгляд Бонтана, швейцарец покачал головой в знак того, что ничего не случилось.
Успокоившись, наконец, первый камердинер короля склонился над крошечным принцем, сияя от счастья. Младенец выглядел прекрасно: розовый, пухленький и абсолютно здоровый, он спокойно спал в колыбели.
— Наконец-то! Рада вас видеть! – из двери в спальню дофины выглянула Хильди.
Подойдя к колыбели, она жестом отослала качавшую ее няньку и озорно улыбнулась друзьям:
— Вы похожи на сказочных фей, собравшихся вокруг новорожденного, чтобы одарить его волшебными дарами.
— Надеюсь, злые колдуньи остались за дверью? – подхватила Элизабет, присоединяясь к тесному кружку.
— Мы следили за принцем по приказу господина Бонтана, - объяснила Хильди. – Я дежурила в комнате дофины, Элизабет – в салоне, а господин де Понфавье – в приемной.
Мадлен осторожно вынула младенца из колыбели, передала его Шарлотте и принялась тщательно осматривать белье и пеленки.
— Пеленки и все остальные вещи для новорожденного прислал нам сам Папа Римский, - с гордостью сообщил Бонтан. – Все хранится под замком в этом сундуке с того самого момента, как Папа благословил пеленки в Риме.
— А я записывал всех, кто входил сюда с момента рождения принца до этой минуты, - в дверь протиснулся Тома.
— Рыжего видел? – Маркусси с надеждой взглянул на кузена.
— Рыжего? Не… То есть, да! Был один рыжий, с бородавкой на носу. Он вышел отсюда в половине одиннадцатого. Приносил топленое масло и горячее вино для купания младенца.
Мадлен бросилась к тазику, стоявшем на пеленальном столике, макнула в воду пальцы и поднесла их к носу:
— Нет, ничем не пахнет! Если бы в воде был яд, малышу уже стало бы плохо. Ничего не понимаю! Быть может, Табарен просто отказался от своих намерений?
Шарлотта коснулась губами лобика младенца и мечтательно вздохнула:
— Спит, как ангелочек. Возможно, однажды он станет нашим королем. О, если бы я была феей, я одарила бы его красотой…
Де Шабри взял у нее ребенка:
— Да ну, зачем ему красота. Я бы одарил его умом.
— И мудростью, - подхватила Элизабет, протягивая руки, в который он переложил крошку-принца.
— И любовью, - нежно прошептала Хильди, передавая младенца Гастону.
— И настоящими друзьями.
— Ну и конечно же, верным камердинером, - рассмеялся Бонтан.
— Ну вот, вы уже все сказали, - пожаловался Тома. – И что же осталось пожелать мне?
— Быть может, невесту с огромным приданым? – фыркнула Элизабет.
Тома вспыхнул.
— Вы знали?
— Скажем так, догадалась, - сухо ответила девушка. – Но продолжайте, продолжайте, месье фей.
Тома взглянул на спящего ребенка, вздохнул и произнес:
— Желаю тебе невесту, которая будет верить тебе, что бы ни случилось.
Тома протянул младенца Дюфору, который откашлялся, не смея коснуться принца:
— Эээ… желаю вам уметь радоваться жизни, Ваше Высочество.
Наконец, малыш снова оказался у Мадлен, шепнувшей, укачивая его в руках:
— Желаю тебе любви всех твоих подданных.
— Увы, мадемуазель, - раздался у нее за спиной голос короля. – Хорошо правит не тот, кого любят, а тот, кого боятся.
«Феи» дружно склонились в глубоком поклоне, и только Бонтан осмелился произнести:
— Это была всего лишь игра, сир.
— Если у него будет хотя бы половина из того, что вы ему нажелали, я буду счастливейшим из дедушек, - усмехнулся Людовик.
— Ваше Величество, без сомнения, знает этих молодых людей, которым я обязан важными сведениями.
— Я никогда не забываю тех, кого видел, Бонтан, и вам это прекрасно известно.
Людовик приподнял шляпу и шагнул к Мадлен, беря ее за подбородок:
— А вот и наша графиня. Вы заставили пролиться моря чернил и доставили немало беспокойства многим людям, сударыня. Посол Испании до сих пор в себя прийти не может.
— Она еще не знает, Ваше Величество, - встала рядом с подругой Шарлотта.
— Так я в самом деле испанка? – едва дыша, спросила Мадлен.
— Наполовину, мадемуазель, - ответил Бонтан за короля, вынимая из кармана медальон. – Это ведь ваша вещь, не так ли?
Мадлен кивнула и молча взяла украшение, крепко стиснув его в кулаке.
— И что? Как же меня зовут по-настоящему? – голос ее задрожал, и она закрыла глаза.
— Может, тебе лучше сесть? – шепнул ей на ухо Гастон.
И, не дождавшись ответа, воскликнул взволнованно:
— В конце концов, не все ли равно, кто ты! Если хочешь, ты можешь просто забыть все это и остаться Мадлен Друэ.
— Нет, Гастон! – Мадлен шмыгнула носом и покачала головой. – Один раз я уже все забыла и не хочу начинать все с начала. К тому же, часть правды я уже знаю, а об остальном догадываюсь.
Она разжала кулак и взглянула на медальон.
— Я знаю, что меня зовут Касильдой. Мои родители мертвы. На нашу карету напали, когда мы ехали во Францию. Все это подстроил мой дядя, и я – единственная, кто остался в живых. Наемные убийцы хотели продать меня в Париже, но я сбежала, упала в Сену и чуть не утонула, если бы не Маркусси. И… все.
Людовик повернулся к своему камердинеру:
— Ну что, расскажем ей все, Бонтан? И начнем с имени, пожалуй. Мадемуазель, по отцу вы урожденная Альтафуэнте, а по матери – Ровиньи. Старый барон будет счастлив обрести такую очаровательную внучку. К сожалению, в Испании у вас родни не осталось, вы – последняя в роду.
— Ну вот видишь, ты всегда была дворянкой! – Гастон тихонько встряхнул ошеломленную девушку за плечи. – Пожалуй, нам придется вернуться к разговору о принцах и пастушках, душа моя, раз мы теперь по одну сторону преграды.
— Какой преграды? – вскинулась Шарлотта.
— Той, которая обычно отделяет травниц от шотландских гвардейцев, - улыбнулся Маркусси.
Мадлен почувствовала, как ее щеки заливает краска, а Шарлотта, не обращая внимания на ее смущение, понимающе закивала:
— Ах, эта преграда! Ну, вот и отлично, а то мне уже надоело наблюдать за вами и дожидаться, когда же она, в конце концов, падет.
— Быть может, Вашему Величеству угодно сказать мне что-нибудь еще? – жалобно пролепетала красная, как рак, Мадлен, чтобы положить конец всеобщему веселью.
Король окинул взглядом молодежь, а затем взглянул на Бонтана, смех которого тут же перешел в приступ кашля. «Вот чего не хватало в замке, - подумалось ему, – молодости и смеха». Отчего-то на память ему пришло то время, когда он покидал свои покои в Сен-Жерменском замке через окно, чтобы сбежать на свидание с сестрами Манчини. Быть может, через несколько лет его внук будет точно так же сбегать из своей комнаты в Версале?
— Испанский посол займется описью вашего состояния и возвращением вам вашего титула, моя дорогая графиня. Мне говорили, что ваша семья владела обширными землями – что-то около ста тысяч ливров ренты. И, безусловно, мы найдем вам место при дворе, поскольку мы желаем вас здесь видеть.
Королевское обещание было встречено общим восторгом. Шарлотта и Элизабет прыгали от радости, Хильди расцеловала Мадлен в обе щеки, Тома и Себастьян хлопали ее по спине. «Земли! Сто тысяч ливров! Место при дворе!» - раздавалось вокруг, и только Гастон и сама Мадлен не спешили радоваться.
«Неужели кто-то может потратить сто тысяч ливров за год?»- спрашивала себя Мадлен. Все это свалившееся на нее богатство пугало… да что там, приводило в ужас!
«Сто тысяч ливров!» - с горечью думал Маркусси. От появившейся только что надежды не осталось и следа. «А что же принцессы, разве они выходят замуж за пастухов?»
Младенец в колыбели заворочался, разбуженный смехом и голосами, и друзья, опомнившись, тут же окружили принца.
— Господи, мы совсем забыли про этих негодяев, а ведь они наверняка у маркизы, - ахнула Шарлотта.
— Их надо немедленно арестовать, а потом заставить говорить, - предложил де Шабри.
— Нет, - отрезал Людовик. – Я не допущу, чтобы убийц арестовали в покоях одной из первых дам Франции.
Верный Бонтан кивнул в знак согласия:
— Я понял, сир. Никакого скандала. Мы схватим их где-нибудь в другом месте. И это будет арест двух пьяных солдат, воспользовавшихся праздником, чтобы нарушить закон…
— Вот за что я вас так ценю, Бонтан, - усмехнулся король. - Вы всегда понимаете меня с полуслова. Фейерверк будет через полчаса. Предупредите двор, что сегодня вечером я обойдусь малой церемонией отхода ко сну.
— Уже почти два часа ночи, сир. Быть может, пора положить конец всем этим… радостям?
— Нет. Никто не должен заподозрить, что происходит что-то необычное. Всецело полагаюсь на вашу сдержанность, сударыни и господа, - Людовик снова приподнял шляпу и вышел из комнаты.
Часы на камине пробили шесть раз. Кормилица Анна Компостен присела на табурет рядом с колыбелькой и с умилением взглянула на спящего младенца – своего подопечного и господина. Отныне ее жизнь была неразрывно связана с этим ребенком. Анну выбрали из сорока претенденток за сладость и густоту молока. Через два года, когда принца отлучат от груди, ее назначат первой камеристкой, и она, согласно традиции французского двора, всегда будет служить своему молочному сыну.
Дюфор отправился отдыхать, пообещав прислать себе замену. Анна помассировала затылок: этой ночью ей плохо спалось, и сейчас голова буквально раскалывалась от боли. «Только бы не заболеть, - думала она. – Если я сейчас занедужу, моего маленького принца заберут у меня и отдадут другой кормилице…»
Молодая женщина встала и достала из шкафа бутылочку с ратафией, которую накануне подарил ей рыжий лакей. Отличное средство справиться с головной болью.
— Каждый лечится как может, - сказала себе Анна, одним глотком выпив стопочку ликера.
Затем она достала из колыбели новорожденного, нежно похлопала его по спинке, чтобы разбудить, расстегнула корсаж и приложила его к груди.
— В семь утра ребенок был вполне здоров, - дрожащим голосом объясняла гувернантка принца мадам де Ламот-Уданкур. – Кормилица вам подтвердит, она носила младенца к дофине, которая хотела взглянуть на сына. Когда его кормили в девять утра, он хныкал, но после полуденного кормления я решила, что следует позвать врача.
Бонтан с хмурым видом оглядел покрывшееся красными пятнами тельце заходящегося в плаче младенца, которого распеленали для осмотра доктором Фагоном.
Под его мрачным взглядом Фагон стушевался и попытался неловко оправдаться:
— Перед детскими болезнями мы, в сущности, беспомощны, господин первый камердинер. К тому же, вам известно, что в Версале ужасный климат – все эти болота с их смертоносными миазмами, знаете ли. Здесь каждый второй младенец умирает, не дожив до года, а принц перенес тяжелые роды…
— Его отравили?
— Отравили? – ошарашенно переспросил Фагон и развел руками. – Все может быть, но я, право, не знаю…
— И что вы собираетесь предпринять? – продолжал настаивать начавший закипать Бонтан. – Дождаться вскрытия, чтобы узнать наверняка?
— Ну… Возможно, ванночки с липовым цветом, чтобы успокоить Его Высочество, и кровопускание, чтобы разгустить кровь. Но лучше всего подождать, ибо только господу ведомо…
— Надеюсь, вы не станете возражать, если я проконсультируюсь с кем-нибудь еще?
— Бога ради, но я уверен, что врач короля, мэтр Дакен, со мной согласится.
— Нет, я имел в виду другого человека, - буркнул Бонтан и чуть ли не бегом бросился к дверям, подгоняемый жалобным плачем младенца.
«Только этого не хватало, - презрительно морщась, думал про себя Фагон. – Теперь и женщины вообразили, что могут лечить людей! Когда-нибудь юбки и до политики доберутся, если их не поставить на место. Нет, вы только взгляните на эту девицу! Если бы речь шла о почтенной матери семейства, вырастившей десятерых детей, я бы мог поверить, что она разбирается в младенческих недугах… - но девица!»
Он с оскорбленным видом сложил на груди руки и прожигал взглядом Бонтана, который не сводил глаз с Мадлен.
— Увы, мне приходилось лечить только взрослых, - вздохнула та, укачивая на руках плачущего ребенка. – Ну, несколько раз я лечила и детей, но младенцев – никогда. Бедняки считают, что лечить новорожденного – все равно что швырять деньги в окно. Если он достаточно крепок, чтобы выжить, отлично, если же нет… Господи, ему совсем плохо!
— Ну, что я вам сказал? – воскликнул снедаемый ревностью Фагон. – Эта девчушка ничем ему не поможет.
— Однако, она спасла Мендосу!
— Мендосу спас я, - гордо заявил доктор. – Просто лечение не сразу дало результат, а эта мнимая целительница присвоила себе всю славу.
Фагон приготовился к схватке, но Мадлен не стала ему возражать. На душе у нее было горько: она ничем не могла помочь бедному принцу. Закрыв глаза, девушка мысленно прочитала молитву, понимая, что уповать осталось только на божью милость. Если бы она знала, каким образом отравили ребенка, то смогла бы что-нибудь придумать. Но она не знала. Никто не знал.
— Здоровье, - вздохнула она виновато. – Надо было пожелать ему здоровья…
На часах было ровно три – время следующего кормления. Мадлен протянула младенца появившейся из соседней комнаты кормилице, отметив бледное лицо, закушенную губу и руку, прижатую к животу. Кормилица уселась на табурет и устроила принца на коленях. «Похоже, и она не слишком здорова», - подумала Мадлен, заметив, как блестит от пота лоб молодой женщины.
Не переставая хныкать, младенец сердито отпихнул предложенную ему грудь.
— Как вы себя чувствуете, сударыня? – спросила Мадлен.
— Хорошо, а что?
— Вас, случаем, не мучает головная боль, спазмы в животе, головокружение? – настаивала девушка.
— Ну, мне немного нехорошо от жары, это да, - испуганно вскинулась Анна. – Но я вовсе не больна, о нет.
Младенец, которого она прижимала к груди, так раскричался, что кормилица, решив не настаивать, уложила его в колыбель. Мадлен наблюдала за ней, покусывая губу, и вдруг, по чистому наитию, спросила:
— Скажите, вы, случаем, не видели тут вчера такого рыжего лакея с бородавкой?
— Да, был тут такой. Сначала он мне не понравился, лицо у него было такое… крысиное, что ли. Но на самом деле он оказался добрым малым. Угостил меня отличной ратафией, между прочим. Для подкрепления сил, вот.
— Не стоит тревожить Ее Величество ужасными слухами, сударь. Лучше пойдемте, я покажу вам нашего нового принца. Нашего герцога Бургундского.
Это был приказ. Произнесенный тихо, почти с улыбкой – но приказ. Поклонившись королеве, все четверо неспешно вышли вслед за королевским камердинером, но едва за ними закрылась дверь, Бонтан остановился. Все его напускное спокойствие тут же испарилось:
— Этот Табарен – вы уже видели его? Какой яд они используют? Кто у них главный? За маркизой следят, и ваш Бенвенути от нас не ускользнет, ручаюсь.
Спеша в комнату новорожденного принца, четверо друзей успели выложить ему всю историю. Бонтан нахмурился, но твердо заявил:
— Кроме акушера, гувернантки и кормилицы к младенцу никто не прикасался.
— Они сказали, что их средство не оставляет следов. Вы все проверили? Пеленки, простыни, мыло? – спросила Мадлен. – Отравить белье мышьяком совсем несложно.
— Нет, не проверили, - прошептал Бонтан, бледнея. – Никто даже не подумал об этом.
Они почти бегом пересекли приемную, где не было никого, кроме гвардейцев и Тома де Понфавье, умиравшего от скуки, пока за стенами дворца гулял весь двор.
Бонтан поручил охрану новорожденного своему верному швейцарцу Дюфору. Вооружившись до зубов, тот не спускал глаз с маленького герцога Бургундского. Поймав взгляд Бонтана, швейцарец покачал головой в знак того, что ничего не случилось.
Успокоившись, наконец, первый камердинер короля склонился над крошечным принцем, сияя от счастья. Младенец выглядел прекрасно: розовый, пухленький и абсолютно здоровый, он спокойно спал в колыбели.
— Наконец-то! Рада вас видеть! – из двери в спальню дофины выглянула Хильди.
Подойдя к колыбели, она жестом отослала качавшую ее няньку и озорно улыбнулась друзьям:
— Вы похожи на сказочных фей, собравшихся вокруг новорожденного, чтобы одарить его волшебными дарами.
— Надеюсь, злые колдуньи остались за дверью? – подхватила Элизабет, присоединяясь к тесному кружку.
— Мы следили за принцем по приказу господина Бонтана, - объяснила Хильди. – Я дежурила в комнате дофины, Элизабет – в салоне, а господин де Понфавье – в приемной.
Мадлен осторожно вынула младенца из колыбели, передала его Шарлотте и принялась тщательно осматривать белье и пеленки.
— Пеленки и все остальные вещи для новорожденного прислал нам сам Папа Римский, - с гордостью сообщил Бонтан. – Все хранится под замком в этом сундуке с того самого момента, как Папа благословил пеленки в Риме.
— А я записывал всех, кто входил сюда с момента рождения принца до этой минуты, - в дверь протиснулся Тома.
— Рыжего видел? – Маркусси с надеждой взглянул на кузена.
— Рыжего? Не… То есть, да! Был один рыжий, с бородавкой на носу. Он вышел отсюда в половине одиннадцатого. Приносил топленое масло и горячее вино для купания младенца.
Мадлен бросилась к тазику, стоявшем на пеленальном столике, макнула в воду пальцы и поднесла их к носу:
— Нет, ничем не пахнет! Если бы в воде был яд, малышу уже стало бы плохо. Ничего не понимаю! Быть может, Табарен просто отказался от своих намерений?
Шарлотта коснулась губами лобика младенца и мечтательно вздохнула:
— Спит, как ангелочек. Возможно, однажды он станет нашим королем. О, если бы я была феей, я одарила бы его красотой…
Де Шабри взял у нее ребенка:
— Да ну, зачем ему красота. Я бы одарил его умом.
— И мудростью, - подхватила Элизабет, протягивая руки, в который он переложил крошку-принца.
— И любовью, - нежно прошептала Хильди, передавая младенца Гастону.
— И настоящими друзьями.
— Ну и конечно же, верным камердинером, - рассмеялся Бонтан.
— Ну вот, вы уже все сказали, - пожаловался Тома. – И что же осталось пожелать мне?
— Быть может, невесту с огромным приданым? – фыркнула Элизабет.
Тома вспыхнул.
— Вы знали?
— Скажем так, догадалась, - сухо ответила девушка. – Но продолжайте, продолжайте, месье фей.
Тома взглянул на спящего ребенка, вздохнул и произнес:
— Желаю тебе невесту, которая будет верить тебе, что бы ни случилось.
Тома протянул младенца Дюфору, который откашлялся, не смея коснуться принца:
— Эээ… желаю вам уметь радоваться жизни, Ваше Высочество.
Наконец, малыш снова оказался у Мадлен, шепнувшей, укачивая его в руках:
— Желаю тебе любви всех твоих подданных.
— Увы, мадемуазель, - раздался у нее за спиной голос короля. – Хорошо правит не тот, кого любят, а тот, кого боятся.
«Феи» дружно склонились в глубоком поклоне, и только Бонтан осмелился произнести:
— Это была всего лишь игра, сир.
— Если у него будет хотя бы половина из того, что вы ему нажелали, я буду счастливейшим из дедушек, - усмехнулся Людовик.
— Ваше Величество, без сомнения, знает этих молодых людей, которым я обязан важными сведениями.
— Я никогда не забываю тех, кого видел, Бонтан, и вам это прекрасно известно.
Людовик приподнял шляпу и шагнул к Мадлен, беря ее за подбородок:
— А вот и наша графиня. Вы заставили пролиться моря чернил и доставили немало беспокойства многим людям, сударыня. Посол Испании до сих пор в себя прийти не может.
— Она еще не знает, Ваше Величество, - встала рядом с подругой Шарлотта.
— Так я в самом деле испанка? – едва дыша, спросила Мадлен.
— Наполовину, мадемуазель, - ответил Бонтан за короля, вынимая из кармана медальон. – Это ведь ваша вещь, не так ли?
Мадлен кивнула и молча взяла украшение, крепко стиснув его в кулаке.
— И что? Как же меня зовут по-настоящему? – голос ее задрожал, и она закрыла глаза.
— Может, тебе лучше сесть? – шепнул ей на ухо Гастон.
И, не дождавшись ответа, воскликнул взволнованно:
— В конце концов, не все ли равно, кто ты! Если хочешь, ты можешь просто забыть все это и остаться Мадлен Друэ.
— Нет, Гастон! – Мадлен шмыгнула носом и покачала головой. – Один раз я уже все забыла и не хочу начинать все с начала. К тому же, часть правды я уже знаю, а об остальном догадываюсь.
Она разжала кулак и взглянула на медальон.
— Я знаю, что меня зовут Касильдой. Мои родители мертвы. На нашу карету напали, когда мы ехали во Францию. Все это подстроил мой дядя, и я – единственная, кто остался в живых. Наемные убийцы хотели продать меня в Париже, но я сбежала, упала в Сену и чуть не утонула, если бы не Маркусси. И… все.
Людовик повернулся к своему камердинеру:
— Ну что, расскажем ей все, Бонтан? И начнем с имени, пожалуй. Мадемуазель, по отцу вы урожденная Альтафуэнте, а по матери – Ровиньи. Старый барон будет счастлив обрести такую очаровательную внучку. К сожалению, в Испании у вас родни не осталось, вы – последняя в роду.
— Ну вот видишь, ты всегда была дворянкой! – Гастон тихонько встряхнул ошеломленную девушку за плечи. – Пожалуй, нам придется вернуться к разговору о принцах и пастушках, душа моя, раз мы теперь по одну сторону преграды.
— Какой преграды? – вскинулась Шарлотта.
— Той, которая обычно отделяет травниц от шотландских гвардейцев, - улыбнулся Маркусси.
Мадлен почувствовала, как ее щеки заливает краска, а Шарлотта, не обращая внимания на ее смущение, понимающе закивала:
— Ах, эта преграда! Ну, вот и отлично, а то мне уже надоело наблюдать за вами и дожидаться, когда же она, в конце концов, падет.
— Быть может, Вашему Величеству угодно сказать мне что-нибудь еще? – жалобно пролепетала красная, как рак, Мадлен, чтобы положить конец всеобщему веселью.
Король окинул взглядом молодежь, а затем взглянул на Бонтана, смех которого тут же перешел в приступ кашля. «Вот чего не хватало в замке, - подумалось ему, – молодости и смеха». Отчего-то на память ему пришло то время, когда он покидал свои покои в Сен-Жерменском замке через окно, чтобы сбежать на свидание с сестрами Манчини. Быть может, через несколько лет его внук будет точно так же сбегать из своей комнаты в Версале?
— Испанский посол займется описью вашего состояния и возвращением вам вашего титула, моя дорогая графиня. Мне говорили, что ваша семья владела обширными землями – что-то около ста тысяч ливров ренты. И, безусловно, мы найдем вам место при дворе, поскольку мы желаем вас здесь видеть.
Королевское обещание было встречено общим восторгом. Шарлотта и Элизабет прыгали от радости, Хильди расцеловала Мадлен в обе щеки, Тома и Себастьян хлопали ее по спине. «Земли! Сто тысяч ливров! Место при дворе!» - раздавалось вокруг, и только Гастон и сама Мадлен не спешили радоваться.
«Неужели кто-то может потратить сто тысяч ливров за год?»- спрашивала себя Мадлен. Все это свалившееся на нее богатство пугало… да что там, приводило в ужас!
«Сто тысяч ливров!» - с горечью думал Маркусси. От появившейся только что надежды не осталось и следа. «А что же принцессы, разве они выходят замуж за пастухов?»
Младенец в колыбели заворочался, разбуженный смехом и голосами, и друзья, опомнившись, тут же окружили принца.
— Господи, мы совсем забыли про этих негодяев, а ведь они наверняка у маркизы, - ахнула Шарлотта.
— Их надо немедленно арестовать, а потом заставить говорить, - предложил де Шабри.
— Нет, - отрезал Людовик. – Я не допущу, чтобы убийц арестовали в покоях одной из первых дам Франции.
Верный Бонтан кивнул в знак согласия:
— Я понял, сир. Никакого скандала. Мы схватим их где-нибудь в другом месте. И это будет арест двух пьяных солдат, воспользовавшихся праздником, чтобы нарушить закон…
— Вот за что я вас так ценю, Бонтан, - усмехнулся король. - Вы всегда понимаете меня с полуслова. Фейерверк будет через полчаса. Предупредите двор, что сегодня вечером я обойдусь малой церемонией отхода ко сну.
— Уже почти два часа ночи, сир. Быть может, пора положить конец всем этим… радостям?
— Нет. Никто не должен заподозрить, что происходит что-то необычное. Всецело полагаюсь на вашу сдержанность, сударыни и господа, - Людовик снова приподнял шляпу и вышел из комнаты.
Прода от 15.11.2019, 23:32
Глава 19
Часы на камине пробили шесть раз. Кормилица Анна Компостен присела на табурет рядом с колыбелькой и с умилением взглянула на спящего младенца – своего подопечного и господина. Отныне ее жизнь была неразрывно связана с этим ребенком. Анну выбрали из сорока претенденток за сладость и густоту молока. Через два года, когда принца отлучат от груди, ее назначат первой камеристкой, и она, согласно традиции французского двора, всегда будет служить своему молочному сыну.
Дюфор отправился отдыхать, пообещав прислать себе замену. Анна помассировала затылок: этой ночью ей плохо спалось, и сейчас голова буквально раскалывалась от боли. «Только бы не заболеть, - думала она. – Если я сейчас занедужу, моего маленького принца заберут у меня и отдадут другой кормилице…»
Молодая женщина встала и достала из шкафа бутылочку с ратафией, которую накануне подарил ей рыжий лакей. Отличное средство справиться с головной болью.
— Каждый лечится как может, - сказала себе Анна, одним глотком выпив стопочку ликера.
Затем она достала из колыбели новорожденного, нежно похлопала его по спинке, чтобы разбудить, расстегнула корсаж и приложила его к груди.
***
— В семь утра ребенок был вполне здоров, - дрожащим голосом объясняла гувернантка принца мадам де Ламот-Уданкур. – Кормилица вам подтвердит, она носила младенца к дофине, которая хотела взглянуть на сына. Когда его кормили в девять утра, он хныкал, но после полуденного кормления я решила, что следует позвать врача.
Бонтан с хмурым видом оглядел покрывшееся красными пятнами тельце заходящегося в плаче младенца, которого распеленали для осмотра доктором Фагоном.
Под его мрачным взглядом Фагон стушевался и попытался неловко оправдаться:
— Перед детскими болезнями мы, в сущности, беспомощны, господин первый камердинер. К тому же, вам известно, что в Версале ужасный климат – все эти болота с их смертоносными миазмами, знаете ли. Здесь каждый второй младенец умирает, не дожив до года, а принц перенес тяжелые роды…
— Его отравили?
— Отравили? – ошарашенно переспросил Фагон и развел руками. – Все может быть, но я, право, не знаю…
— И что вы собираетесь предпринять? – продолжал настаивать начавший закипать Бонтан. – Дождаться вскрытия, чтобы узнать наверняка?
— Ну… Возможно, ванночки с липовым цветом, чтобы успокоить Его Высочество, и кровопускание, чтобы разгустить кровь. Но лучше всего подождать, ибо только господу ведомо…
— Надеюсь, вы не станете возражать, если я проконсультируюсь с кем-нибудь еще?
— Бога ради, но я уверен, что врач короля, мэтр Дакен, со мной согласится.
— Нет, я имел в виду другого человека, - буркнул Бонтан и чуть ли не бегом бросился к дверям, подгоняемый жалобным плачем младенца.
***
«Только этого не хватало, - презрительно морщась, думал про себя Фагон. – Теперь и женщины вообразили, что могут лечить людей! Когда-нибудь юбки и до политики доберутся, если их не поставить на место. Нет, вы только взгляните на эту девицу! Если бы речь шла о почтенной матери семейства, вырастившей десятерых детей, я бы мог поверить, что она разбирается в младенческих недугах… - но девица!»
Он с оскорбленным видом сложил на груди руки и прожигал взглядом Бонтана, который не сводил глаз с Мадлен.
— Увы, мне приходилось лечить только взрослых, - вздохнула та, укачивая на руках плачущего ребенка. – Ну, несколько раз я лечила и детей, но младенцев – никогда. Бедняки считают, что лечить новорожденного – все равно что швырять деньги в окно. Если он достаточно крепок, чтобы выжить, отлично, если же нет… Господи, ему совсем плохо!
— Ну, что я вам сказал? – воскликнул снедаемый ревностью Фагон. – Эта девчушка ничем ему не поможет.
— Однако, она спасла Мендосу!
— Мендосу спас я, - гордо заявил доктор. – Просто лечение не сразу дало результат, а эта мнимая целительница присвоила себе всю славу.
Фагон приготовился к схватке, но Мадлен не стала ему возражать. На душе у нее было горько: она ничем не могла помочь бедному принцу. Закрыв глаза, девушка мысленно прочитала молитву, понимая, что уповать осталось только на божью милость. Если бы она знала, каким образом отравили ребенка, то смогла бы что-нибудь придумать. Но она не знала. Никто не знал.
— Здоровье, - вздохнула она виновато. – Надо было пожелать ему здоровья…
На часах было ровно три – время следующего кормления. Мадлен протянула младенца появившейся из соседней комнаты кормилице, отметив бледное лицо, закушенную губу и руку, прижатую к животу. Кормилица уселась на табурет и устроила принца на коленях. «Похоже, и она не слишком здорова», - подумала Мадлен, заметив, как блестит от пота лоб молодой женщины.
Не переставая хныкать, младенец сердито отпихнул предложенную ему грудь.
— Как вы себя чувствуете, сударыня? – спросила Мадлен.
— Хорошо, а что?
— Вас, случаем, не мучает головная боль, спазмы в животе, головокружение? – настаивала девушка.
— Ну, мне немного нехорошо от жары, это да, - испуганно вскинулась Анна. – Но я вовсе не больна, о нет.
Младенец, которого она прижимала к груди, так раскричался, что кормилица, решив не настаивать, уложила его в колыбель. Мадлен наблюдала за ней, покусывая губу, и вдруг, по чистому наитию, спросила:
— Скажите, вы, случаем, не видели тут вчера такого рыжего лакея с бородавкой?
— Да, был тут такой. Сначала он мне не понравился, лицо у него было такое… крысиное, что ли. Но на самом деле он оказался добрым малым. Угостил меня отличной ратафией, между прочим. Для подкрепления сил, вот.
