Ошибаешься, милый. Ты, видимо, сноски не читаешь. Я вскидываю голову, стискиваю маркер в руке. Я готова отвечать.
Скользнув по нему взглядом, ловлю его ухмылку — самодовольную, лениво-хищную. Он достаёт руку из кармана, проходит мимо стола учительницы и будто невзначай проводит пальцами по своим волнистым, золотистым волосам. Я замираю, чувствуя как по спине прокатывается дрожь. И тут же меня накрывает его запахом: мята, тёплая кожа, мускус.
“Ох ты ж ведьмин кот…” Резко втягиваю воздух, выпрямляю спину и стискиваю зубы, пытаясь сосредоточиться.
Что-то шуршит, и вдруг из кармана Марселя выпадает какая-то бумага, которую заметила учительница. Она наклоняется и поднимает, хмыкая:
— А это что у нас?
Класс замирает в ожидании, пока взгляд учителя скользит по открытке.
— “Ты — мой сладкий котик. Мечтаю погладить твою мягкую шерстку... Мур”, — читает она вслух и поднимает бровь. — Верис, не ожидала. А вы у нас, оказывается... поэтическая натура.
Уже успевший занять своё место Марсель снова вскакивает и практически вырывает открытку из её рук. Его лицо вспыхивает, как факел.
— Это не моё! — говорит он резко, уставившись на меня в упор.
Класс взрывается хохотом. Кто-то пихает одноклассника в бок, кто-то повторяет “котик, мур-мур-мур” шепотом.
Я стою ошеломлённая. Смотрю то на Марселя, то на одноклассников, пока не натыкаюсь взглядом на неё. Кристина. Моя “подруга” со второго класса. Та самая, что когда-то была по уши влюблена в Егора и люто ненавидела меня за то, что он обращал внимание не на неё, а на меня. Правда в лицо она мне этого никогда не говорила. Наоборот — пыталась “дружить”, а за спиной устраивала подлянки, притворяясь невинной овечкой, пока мы с Милкой её не раскусили.
Сейчас она сидит бледная, почти сползла со стула. Не глядит ни на кого, не смеётся вместе со всеми. И я вдруг понимаю: кажется, она положила глаз на новенького. Тогда-то всё и встаёт на свои места — и грохот двери на лестнице, когда мы обсуждали Марселя и его любовь к котикам…
“Думаю, открытка — это её рук дело.”
Но тут Марсель снова поворачивается ко мне. Его голос звучит нарочито вежливо, с показной «галантностью», за которой прячется издёвка:
— Я, конечно, польщён твоим вниманием, Стефания, — тянет он. — Но, увы… нет. На свидание с тобой я не пойду. Даже если ты любишь котиков.
Он делает паузу и добивает:
— И можешь больше не подсовывать мне свои записки.
И снова в классе — смех. Но теперь уже надо мной. Внутри всё словно сжимается в узел. Я разглядываю его довольное лицо. Он думает, что победил. Ну что ж, Марсель Верис, смейся, пока можешь. Мы ещё посмотрим, за кем останется последнее слово.
— Кхм-кхм, — учительница откашливается, осаживая разбушевавшийся класс. — Верис, если вы не возражаете, свои драматичные любовные эпопеи оставьте, пожалуйста, для перемены. Или, ещё лучше, для театрального кружка.
Как ни странно, несмотря на бушевавшие внутри эмоции, я отвечала спокойно и чётко. Учительница даже кивнула с одобрением — мол, молодец. Краем глаза я заметила, как у Марселя поползли вверх брови. Видимо, ожидал, что я сяду в лужу. Ошибочка вышла.
Звонок на перемену прозвенел, как спасение. Я метнулась в коридор первой, не дожидаясь Милки. Хотелось выйти из этого удушающего класса, где, казалось, всё пропахло наглым самодовольством Вериса.
Мила догнала меня у раздевалки, и мы наспех натянули куртки. У нас было всего пятнадцать минут, но мы обе надеялись успеть выскочить на улицу и вдохнуть хоть немного свежего воздуха.
— Стеф, слушай! Ты видела его лицо?! Это просто... нечто! — Она зашлась в сдавленном смехе. — Он так на тебя посмотрел… Прям взглядом убивал! Чисто: «я тебя урою, ведьма»!
— Кто бы сомневался, — буркнула я, застёгивая молнию куртки.
— Так это ты была? — Милка придвинулась ближе, сузив глаза. — Ну, признайся. Это ты подкинула записку?
Я смерила её взглядом.
— Милка, ты серьёзно? Ты правда думаешь, что я бы послала ему открытку? Да ещё и с таким отвратительным содержанием?
— Ну-у… — она пожала плечами. — Просто после того, как он с тобой себя вёл… Я бы, честно сказать, тебя не осудила.
Я закатила глаза.
— Спасибо за доверие, подруга.
Мы одновременно хихикнули.
Но веселье быстро испарилось. Я почувствовала его раньше, чем увидела — как перемену давления. Пространство будто уплотнилось. Мила тоже притихла.
Марсель шёл в нашу сторону. Быстро. С зажатой бумажкой в руке.
Я расправила плечи.
— Ты! — Он остановился прямо передо мной, сунув бумажку практически мне под нос. — Это твоих рук дело?
— А может, твоих фанаток? — не дрогнув, ответила я, глядя ему в глаза. — Их у тебя хватает.
— Очень смешно. — Он шагнул ближе, наклонившись и оказавшись почти вплотную ко мне. — Только вот ни одна из них не пыталась использовать свою магию на мне.
Я уже открыла рот, готовая ответить — язвительно, с вызовом, — но слова застряли в горле. Мы застыли, глядя друг другу в глаза. Он стоял слишком близко. Слишком. Ещё чуть-чуть, и его рука коснётся моего лица.
Сердце гремело так, что перекрывало все звуки вокруг. А он… его дыхание сбилось, в глазах мелькнула… растерянность? Он смотрел на моё лицо — внимательно, пристально, будто искал в нём ответ. Взгляд скользнул к губам. А потом он начал медленно сокращать расстояние между нашими лицами. Ох ты ж ведьмин кот, что он творит..?
И в этот момент между нами резко вклинивается чья-то фигура.
Марсель отскакивает, как ужаленный. Выражение его лица такое, будто его вырвали из сна. Губы плотно сжаты, глаза сверкают.
Кристина, бледная, с красными глазами, вырывает записку из руки Марселя и убегает, задевая плечом Милу. Та от неожиданности отступает назад.
Молчание.
Марсель отводит взгляд. Я делаю шаг в сторону, и дышать сразу становится легче.
— Ну вот, — спокойно произношу, хотя голос всё ещё дрожит. — А теперь — время извинений. Как ты понял, виновата не я.
Он щурится, не глядя на меня:
— В этот раз, — сухо бросает он, а после поворачивается и уходит в сторону лестницы, не оглядываясь.
Я чувствую, как Мила берёт меня под руку:
— Вот это сейчас было… ммм… напряжённо.
— Это было… странно, — выдыхаю я. — И вообще… всё странно.
После уроков мы выходим из школы — в лицо сразу ударяет холодный мартовский воздух. Мила смеётся и пересказывает самые смешные моменты урока, будто меня там и не было. А я иду рядом и думаю: ну да, трусов с котиками не было… Но котики ведь были. И насмешки. И злой Марсель.
А вдруг… это и была моя магия?
Стефания
Я смотрела в экран телефона и не понимала, что происходит. Последнее сообщение в чате класса было ещё с вечера пятницы — какая-то гифка с лягушкой и подписью «ура, скоро каникулы». И тишина. Никаких обсуждений, ни привычных мемов, ни планов на выходные, ни даже тупых шуточек Егора. Будто все вдруг ушли в подполье.
Я нахмурилась, открыла личку и набрала Милке:
Я: «Что-то чат умер. Что-то случилось???»
Ответ пришёл почти сразу, но из тех, что только злят сильнее:
Милка: «Потом расскажу??»
Я: «Потом — это когда? В следующей жизни???»
Я: «Скажи. Сейчас.??»
Долгая пауза. А потом — два слова.
Милка: «Сейчас перезвоню.»
Я уже знала, что новости хорошими не будут. Если она не может мне написать сообщением или ответить голосовым, значит, это что-то мерзкое. Я поднялась с кровати, подошла к зеркалу, машинально поправила выбившийся локон. Сердце билось неровно.
— Мила, — ответила я на её видеозвонок, — только честно говори.
Прошло секунд пять, потом раздался тихий, сдавленный голос Милки:
— Они создали новый чат... без тебя. Потому что… ну… типа боятся, что ты на них порчу наведёшь… ты же ведьма.
Мила замялась, мяла в руках край кофты, глядя куда-то в сторону.
— Ну, они такие тупые… Ты не поверишь, подруга, но в пятницу, после того происшествия с запиской Марселя, у Ромки телефон завис, у Кристины — чулки порвались. У Егора цветок с подоконника ему на голову рухнул, и он теперь без конца твердит, что это твои “ведьмовские штучки”. Мол, что ты и правда ведьма. Прости, Стеф.
Я молчала. Только дышала, пытаясь не показать, как это больно.
— Ты не думай, — Мила заговорила торопливо, будто боялась, что я сейчас сброшу звонок. — Я там не потому, что думаю, как они! А потому что, ну… хочу знать, вдруг они какую-то пакость задумали. Я ж за тебя, правда. Просто… они… дураки.
Её голос дрогнул. Моя эмоциональная подруга всхлипнула, но тут же отвернулась от камеры, делая вид, что просто зевает. На деле же она украдкой вытирала слёзы с лица.
— Милка, ну не плачь, — тихо сказала я, — пожалуйста.
Она вздрогнула, и голос у неё стал сиплым:
— Я не из-за тебя, — пробормотала она, всё ещё отворачиваясь от камеры. — Я из-за себя… Понимаешь, мне просто… обидно. Я их там рву, как могу, а толку ноль. Они смеются. А я одна. За тебя хоть горло перегрызть готова, а всё равно ничего не могу изменить.
Она вскинула глаза на экран, в них блестела злость, бессилие и отчаяние.
— Я не из жалости к тебе реву, поняла? А потому что… не могу тебя по-настоящему защитить. Хотя очень стараюсь.
— Милка… — выдохнула я. — Всё нормально. Правда. Я же ведьма, помнишь? Я переживу.
Я старалась звучать спокойно, но внутри всё будто сворачивалось в узел. Пока подруга шмыгала носом и торопливо оправдывалась, я молчала и слушала. И с каждым её словом становилось всё горше.
Моей первой мыслью было даже не «ну и идиоты», а — «А вдруг они правы? А вдруг правда… из-за меня?»
Я медленно села на пол, прислонилась спиной к кровати. Из телефона доносился едва слышный голос Милы, но я уже почти не слушала. Просто смотрела перед собой, не моргая.
Вот так, значит. Мои одноклассники боятся меня. Не потому, что я сделала им что-то плохое, а потому что я другая. Потому что я — ведьма. Потому что Марсель Верис ткнул в меня пальцем, обозвав при всех ведьмой.
Он высмеивал, подкалывал, цеплял — всегда играючи, с ухмылкой, под аплодисменты зала. Публика только и ждала повода. А когда поводов не нашлось, начали выдумывать.
Слёз, как ни странно, не было. Была только холодная злость. Всего этого бы не было, если бы не один высокомерный гад, который начал охоту на ведьм. Я его никогда не прощу и, как только появится возможность, обязательно отомщу.
На следующий день я пришла в школу, стараясь не выдать ни одной эмоции. Лицо словно маска. Хотя внутри всё гудело, как сломанная линия электропередач. Утро было пасмурным, пахло сыростью.
В классе на меня почти не смотрели. Почти — потому что взгляды всё-таки были. Краешком глаза, исподтишка. Будто боялись, что я замечу и… что? Сожгу взглядом? Наведу на них бессонницу и прыщи?
Я злобно зыркнула на тех, кто осмелился смотреть открыто. Парочка парней с задней парты сразу же отвела глаза. Девчонки спрятали лица за планшетами и стали тихо перешёптываться. Ну и пусть боятся. А то превращу их всех в жаб… Их счастье, что я не умею. Но руки прямо так и чешутся сделать что-то, чтобы уменьшить боль в груди и выместить затаившуюся на одноклассников обиду.
Егор первым не выдержал. Когда я проходила мимо, он нарочито громко — так, чтобы я точно услышала, начал рассказывать своему другу:
— Слышь, помнишь анекдот?.. «Ты ведьма!» — передразнил он писклявым голосом. — «С чего ты взял?» — «У тебя в руках кукла с моим лицом, утыканная иглами…» — А она ему: «Я просто добрая фея и делаю акупунктуру…»
Он рассмеялся первым. За ним — вся его мини-свита. Некоторые в классе захихикали. Кто-то, как обычно, переглянулся. Всё было рассчитано идеально. Вроде и не напрямую меня оскорбляют, просто “шутка”, анекдот. А вроде как и всем понятно, с какой целью это было сказано.
Я сделала вид, что не слышала. Ни малейшего ответа, ни вздёрнутой брови. Даже глазом не повела в их сторону. Просто прошла мимо, будто они — часть интерьера. Села на своё место — первую парту.
Хорошо, что Милы ещё не было. Уж она-то промолчать бы точно не смогла — вспыхнула бы, как сухая ветка, и устроила бы скандал. Она показывала мне скрины из нового чата. Чат назывался «Охота на ведьму». Очень остроумно. Там одноклассники обсуждали меня, а она с ними спорила, ругалась, кидалась аргументами, язвила.
— Прекрати, — говорила я ей. — Не корми троллей. Ты только даёшь им повод. Так они до самого выпускного не успокоятся.
Но Мила упорно ныряла в это грязное болото с головой. Говорила, что если промолчит, будет потом себя винить. Что так хотя бы выпускает пар. Что ей легче, когда она знает, о чём они говорят и что они задумали. И что хоть кто-то должен сказать им в лицо, насколько они жалкие.
Я кивала. Молча. Потому что больше не знала, что сказать и что делать. Пока решила не говорить ей об очередной подколке… Я сидела спокойно, с прямой спиной. И только ногти впивались в ладони — так, чтобы не дрожали пальцы. Смотрела в окно слева от меня и думала: «Осталось чуть-чуть. Осталось дожить до каникул.»
Но моего спокойствия хватило ровно на пять минут. Со стороны задних парт вдруг раздался звонкий смешок, и я оглянулась. Это была Кристина. Она сидела на краю парты Марселя, склонившись к нему, и что-то шептала. Её пухлые губы, маникюр, аккуратно уложенные волосы — всё идеально. И этот взгляд, полный притворной невинности, от которого, казалось, у любого парня должно было затрепетать сердце… если оно, конечно, не такое ледяное, как у Вериса.
А он сидел, как всегда, с идеально уложенными волосами. Смотрел в мою сторону, но сквозь меня, на доску. И даже не моргал. И это почему-то бесило ещё сильнее, чем если бы он хихикал с ней вместе.
Я уставилась в учебник. Рисовала бессмысленные закорючки в приложении на планшете — просто чтобы не слышать, как она заливается фальшивым смехом.
«Скоро каникулы», — повторяла я себе. — «Скоро я отдохну. Без Марселя. Без всех этих идиотов. Без глупостей и злобы.»
— Кстати, — сказала Милка на перемене, когда мы с ней, как обычно, прятались в нашем месте за углом школы. — Я тут, между прочим, в чате вычитала.
— Что ещё? — спросила я без особого энтузиазма. У меня был бутерброд с сыром, но он сегодня казался сухим и безвкусным, как бумага.
— Про него. — Мила подмигнула. — Вериса твоего.
— Не моего. — Я буркнула это автоматически, хотя сердце почему-то забилось быстрее. — И что ты там разведала?
— Что он уезжает. На все каникулы. К бабушке в столицу. Ну, или к дедушке. Не суть. Главное — его не будет в городе.
Мир, кажется, стал чуть ярче. Или это просто солнце, наконец, вынырнуло из-за туч? Тёплое, почти весеннее, оно легло на щёки, заиграло бликами на стёклах окон. Я прикрыла глаза на секунду. Ммм… А что это за сыр такой? Солоноватый, мягкий, с едва уловимой ореховой ноткой. Надо будет маме сказать, чтобы всегда брала именно этот, ну очень вкусно.
— Правда? — Я не могла скрыть улыбку. — То есть, прям вот насовсем? Уедет?
— Ага. Представляешь? Ну, не насовсем. Только на весенние каникулы. Но ты только представь: целая неделя без Вериса!
Я вздохнула глубоко, аж плечи расслабились.
— Это будут… лучшие каникулы в моей жизни.
— Главное, — добавила Милка, жуя жвачку и щурясь на солнце, — чтоб ты за эти дни не забыла, как его ненавидишь.
— Об этом можешь не волноваться. Свою ненависть к Марселю Верису я не забуду и через тыщу лет, — фыркнула я.
Но я солгала.
Скользнув по нему взглядом, ловлю его ухмылку — самодовольную, лениво-хищную. Он достаёт руку из кармана, проходит мимо стола учительницы и будто невзначай проводит пальцами по своим волнистым, золотистым волосам. Я замираю, чувствуя как по спине прокатывается дрожь. И тут же меня накрывает его запахом: мята, тёплая кожа, мускус.
“Ох ты ж ведьмин кот…” Резко втягиваю воздух, выпрямляю спину и стискиваю зубы, пытаясь сосредоточиться.
Что-то шуршит, и вдруг из кармана Марселя выпадает какая-то бумага, которую заметила учительница. Она наклоняется и поднимает, хмыкая:
— А это что у нас?
Класс замирает в ожидании, пока взгляд учителя скользит по открытке.
— “Ты — мой сладкий котик. Мечтаю погладить твою мягкую шерстку... Мур”, — читает она вслух и поднимает бровь. — Верис, не ожидала. А вы у нас, оказывается... поэтическая натура.
Уже успевший занять своё место Марсель снова вскакивает и практически вырывает открытку из её рук. Его лицо вспыхивает, как факел.
— Это не моё! — говорит он резко, уставившись на меня в упор.
Класс взрывается хохотом. Кто-то пихает одноклассника в бок, кто-то повторяет “котик, мур-мур-мур” шепотом.
Я стою ошеломлённая. Смотрю то на Марселя, то на одноклассников, пока не натыкаюсь взглядом на неё. Кристина. Моя “подруга” со второго класса. Та самая, что когда-то была по уши влюблена в Егора и люто ненавидела меня за то, что он обращал внимание не на неё, а на меня. Правда в лицо она мне этого никогда не говорила. Наоборот — пыталась “дружить”, а за спиной устраивала подлянки, притворяясь невинной овечкой, пока мы с Милкой её не раскусили.
Сейчас она сидит бледная, почти сползла со стула. Не глядит ни на кого, не смеётся вместе со всеми. И я вдруг понимаю: кажется, она положила глаз на новенького. Тогда-то всё и встаёт на свои места — и грохот двери на лестнице, когда мы обсуждали Марселя и его любовь к котикам…
“Думаю, открытка — это её рук дело.”
Но тут Марсель снова поворачивается ко мне. Его голос звучит нарочито вежливо, с показной «галантностью», за которой прячется издёвка:
— Я, конечно, польщён твоим вниманием, Стефания, — тянет он. — Но, увы… нет. На свидание с тобой я не пойду. Даже если ты любишь котиков.
Он делает паузу и добивает:
— И можешь больше не подсовывать мне свои записки.
И снова в классе — смех. Но теперь уже надо мной. Внутри всё словно сжимается в узел. Я разглядываю его довольное лицо. Он думает, что победил. Ну что ж, Марсель Верис, смейся, пока можешь. Мы ещё посмотрим, за кем останется последнее слово.
— Кхм-кхм, — учительница откашливается, осаживая разбушевавшийся класс. — Верис, если вы не возражаете, свои драматичные любовные эпопеи оставьте, пожалуйста, для перемены. Или, ещё лучше, для театрального кружка.
Как ни странно, несмотря на бушевавшие внутри эмоции, я отвечала спокойно и чётко. Учительница даже кивнула с одобрением — мол, молодец. Краем глаза я заметила, как у Марселя поползли вверх брови. Видимо, ожидал, что я сяду в лужу. Ошибочка вышла.
Звонок на перемену прозвенел, как спасение. Я метнулась в коридор первой, не дожидаясь Милки. Хотелось выйти из этого удушающего класса, где, казалось, всё пропахло наглым самодовольством Вериса.
Мила догнала меня у раздевалки, и мы наспех натянули куртки. У нас было всего пятнадцать минут, но мы обе надеялись успеть выскочить на улицу и вдохнуть хоть немного свежего воздуха.
— Стеф, слушай! Ты видела его лицо?! Это просто... нечто! — Она зашлась в сдавленном смехе. — Он так на тебя посмотрел… Прям взглядом убивал! Чисто: «я тебя урою, ведьма»!
— Кто бы сомневался, — буркнула я, застёгивая молнию куртки.
— Так это ты была? — Милка придвинулась ближе, сузив глаза. — Ну, признайся. Это ты подкинула записку?
Я смерила её взглядом.
— Милка, ты серьёзно? Ты правда думаешь, что я бы послала ему открытку? Да ещё и с таким отвратительным содержанием?
— Ну-у… — она пожала плечами. — Просто после того, как он с тобой себя вёл… Я бы, честно сказать, тебя не осудила.
Я закатила глаза.
— Спасибо за доверие, подруга.
Мы одновременно хихикнули.
Но веселье быстро испарилось. Я почувствовала его раньше, чем увидела — как перемену давления. Пространство будто уплотнилось. Мила тоже притихла.
Марсель шёл в нашу сторону. Быстро. С зажатой бумажкой в руке.
Я расправила плечи.
— Ты! — Он остановился прямо передо мной, сунув бумажку практически мне под нос. — Это твоих рук дело?
— А может, твоих фанаток? — не дрогнув, ответила я, глядя ему в глаза. — Их у тебя хватает.
— Очень смешно. — Он шагнул ближе, наклонившись и оказавшись почти вплотную ко мне. — Только вот ни одна из них не пыталась использовать свою магию на мне.
Я уже открыла рот, готовая ответить — язвительно, с вызовом, — но слова застряли в горле. Мы застыли, глядя друг другу в глаза. Он стоял слишком близко. Слишком. Ещё чуть-чуть, и его рука коснётся моего лица.
Сердце гремело так, что перекрывало все звуки вокруг. А он… его дыхание сбилось, в глазах мелькнула… растерянность? Он смотрел на моё лицо — внимательно, пристально, будто искал в нём ответ. Взгляд скользнул к губам. А потом он начал медленно сокращать расстояние между нашими лицами. Ох ты ж ведьмин кот, что он творит..?
И в этот момент между нами резко вклинивается чья-то фигура.
Марсель отскакивает, как ужаленный. Выражение его лица такое, будто его вырвали из сна. Губы плотно сжаты, глаза сверкают.
Кристина, бледная, с красными глазами, вырывает записку из руки Марселя и убегает, задевая плечом Милу. Та от неожиданности отступает назад.
Молчание.
Марсель отводит взгляд. Я делаю шаг в сторону, и дышать сразу становится легче.
— Ну вот, — спокойно произношу, хотя голос всё ещё дрожит. — А теперь — время извинений. Как ты понял, виновата не я.
Он щурится, не глядя на меня:
— В этот раз, — сухо бросает он, а после поворачивается и уходит в сторону лестницы, не оглядываясь.
Я чувствую, как Мила берёт меня под руку:
— Вот это сейчас было… ммм… напряжённо.
— Это было… странно, — выдыхаю я. — И вообще… всё странно.
После уроков мы выходим из школы — в лицо сразу ударяет холодный мартовский воздух. Мила смеётся и пересказывает самые смешные моменты урока, будто меня там и не было. А я иду рядом и думаю: ну да, трусов с котиками не было… Но котики ведь были. И насмешки. И злой Марсель.
А вдруг… это и была моя магия?
Глава 11
Стефания
Я смотрела в экран телефона и не понимала, что происходит. Последнее сообщение в чате класса было ещё с вечера пятницы — какая-то гифка с лягушкой и подписью «ура, скоро каникулы». И тишина. Никаких обсуждений, ни привычных мемов, ни планов на выходные, ни даже тупых шуточек Егора. Будто все вдруг ушли в подполье.
Я нахмурилась, открыла личку и набрала Милке:
Я: «Что-то чат умер. Что-то случилось???»
Ответ пришёл почти сразу, но из тех, что только злят сильнее:
Милка: «Потом расскажу??»
Я: «Потом — это когда? В следующей жизни???»
Я: «Скажи. Сейчас.??»
Долгая пауза. А потом — два слова.
Милка: «Сейчас перезвоню.»
Я уже знала, что новости хорошими не будут. Если она не может мне написать сообщением или ответить голосовым, значит, это что-то мерзкое. Я поднялась с кровати, подошла к зеркалу, машинально поправила выбившийся локон. Сердце билось неровно.
— Мила, — ответила я на её видеозвонок, — только честно говори.
Прошло секунд пять, потом раздался тихий, сдавленный голос Милки:
— Они создали новый чат... без тебя. Потому что… ну… типа боятся, что ты на них порчу наведёшь… ты же ведьма.
Мила замялась, мяла в руках край кофты, глядя куда-то в сторону.
— Ну, они такие тупые… Ты не поверишь, подруга, но в пятницу, после того происшествия с запиской Марселя, у Ромки телефон завис, у Кристины — чулки порвались. У Егора цветок с подоконника ему на голову рухнул, и он теперь без конца твердит, что это твои “ведьмовские штучки”. Мол, что ты и правда ведьма. Прости, Стеф.
Я молчала. Только дышала, пытаясь не показать, как это больно.
— Ты не думай, — Мила заговорила торопливо, будто боялась, что я сейчас сброшу звонок. — Я там не потому, что думаю, как они! А потому что, ну… хочу знать, вдруг они какую-то пакость задумали. Я ж за тебя, правда. Просто… они… дураки.
Её голос дрогнул. Моя эмоциональная подруга всхлипнула, но тут же отвернулась от камеры, делая вид, что просто зевает. На деле же она украдкой вытирала слёзы с лица.
— Милка, ну не плачь, — тихо сказала я, — пожалуйста.
Она вздрогнула, и голос у неё стал сиплым:
— Я не из-за тебя, — пробормотала она, всё ещё отворачиваясь от камеры. — Я из-за себя… Понимаешь, мне просто… обидно. Я их там рву, как могу, а толку ноль. Они смеются. А я одна. За тебя хоть горло перегрызть готова, а всё равно ничего не могу изменить.
Она вскинула глаза на экран, в них блестела злость, бессилие и отчаяние.
— Я не из жалости к тебе реву, поняла? А потому что… не могу тебя по-настоящему защитить. Хотя очень стараюсь.
— Милка… — выдохнула я. — Всё нормально. Правда. Я же ведьма, помнишь? Я переживу.
Я старалась звучать спокойно, но внутри всё будто сворачивалось в узел. Пока подруга шмыгала носом и торопливо оправдывалась, я молчала и слушала. И с каждым её словом становилось всё горше.
Моей первой мыслью было даже не «ну и идиоты», а — «А вдруг они правы? А вдруг правда… из-за меня?»
Я медленно села на пол, прислонилась спиной к кровати. Из телефона доносился едва слышный голос Милы, но я уже почти не слушала. Просто смотрела перед собой, не моргая.
Вот так, значит. Мои одноклассники боятся меня. Не потому, что я сделала им что-то плохое, а потому что я другая. Потому что я — ведьма. Потому что Марсель Верис ткнул в меня пальцем, обозвав при всех ведьмой.
Он высмеивал, подкалывал, цеплял — всегда играючи, с ухмылкой, под аплодисменты зала. Публика только и ждала повода. А когда поводов не нашлось, начали выдумывать.
Слёз, как ни странно, не было. Была только холодная злость. Всего этого бы не было, если бы не один высокомерный гад, который начал охоту на ведьм. Я его никогда не прощу и, как только появится возможность, обязательно отомщу.
На следующий день я пришла в школу, стараясь не выдать ни одной эмоции. Лицо словно маска. Хотя внутри всё гудело, как сломанная линия электропередач. Утро было пасмурным, пахло сыростью.
В классе на меня почти не смотрели. Почти — потому что взгляды всё-таки были. Краешком глаза, исподтишка. Будто боялись, что я замечу и… что? Сожгу взглядом? Наведу на них бессонницу и прыщи?
Я злобно зыркнула на тех, кто осмелился смотреть открыто. Парочка парней с задней парты сразу же отвела глаза. Девчонки спрятали лица за планшетами и стали тихо перешёптываться. Ну и пусть боятся. А то превращу их всех в жаб… Их счастье, что я не умею. Но руки прямо так и чешутся сделать что-то, чтобы уменьшить боль в груди и выместить затаившуюся на одноклассников обиду.
Егор первым не выдержал. Когда я проходила мимо, он нарочито громко — так, чтобы я точно услышала, начал рассказывать своему другу:
— Слышь, помнишь анекдот?.. «Ты ведьма!» — передразнил он писклявым голосом. — «С чего ты взял?» — «У тебя в руках кукла с моим лицом, утыканная иглами…» — А она ему: «Я просто добрая фея и делаю акупунктуру…»
Он рассмеялся первым. За ним — вся его мини-свита. Некоторые в классе захихикали. Кто-то, как обычно, переглянулся. Всё было рассчитано идеально. Вроде и не напрямую меня оскорбляют, просто “шутка”, анекдот. А вроде как и всем понятно, с какой целью это было сказано.
Я сделала вид, что не слышала. Ни малейшего ответа, ни вздёрнутой брови. Даже глазом не повела в их сторону. Просто прошла мимо, будто они — часть интерьера. Села на своё место — первую парту.
Хорошо, что Милы ещё не было. Уж она-то промолчать бы точно не смогла — вспыхнула бы, как сухая ветка, и устроила бы скандал. Она показывала мне скрины из нового чата. Чат назывался «Охота на ведьму». Очень остроумно. Там одноклассники обсуждали меня, а она с ними спорила, ругалась, кидалась аргументами, язвила.
— Прекрати, — говорила я ей. — Не корми троллей. Ты только даёшь им повод. Так они до самого выпускного не успокоятся.
Но Мила упорно ныряла в это грязное болото с головой. Говорила, что если промолчит, будет потом себя винить. Что так хотя бы выпускает пар. Что ей легче, когда она знает, о чём они говорят и что они задумали. И что хоть кто-то должен сказать им в лицо, насколько они жалкие.
Я кивала. Молча. Потому что больше не знала, что сказать и что делать. Пока решила не говорить ей об очередной подколке… Я сидела спокойно, с прямой спиной. И только ногти впивались в ладони — так, чтобы не дрожали пальцы. Смотрела в окно слева от меня и думала: «Осталось чуть-чуть. Осталось дожить до каникул.»
Но моего спокойствия хватило ровно на пять минут. Со стороны задних парт вдруг раздался звонкий смешок, и я оглянулась. Это была Кристина. Она сидела на краю парты Марселя, склонившись к нему, и что-то шептала. Её пухлые губы, маникюр, аккуратно уложенные волосы — всё идеально. И этот взгляд, полный притворной невинности, от которого, казалось, у любого парня должно было затрепетать сердце… если оно, конечно, не такое ледяное, как у Вериса.
А он сидел, как всегда, с идеально уложенными волосами. Смотрел в мою сторону, но сквозь меня, на доску. И даже не моргал. И это почему-то бесило ещё сильнее, чем если бы он хихикал с ней вместе.
Я уставилась в учебник. Рисовала бессмысленные закорючки в приложении на планшете — просто чтобы не слышать, как она заливается фальшивым смехом.
«Скоро каникулы», — повторяла я себе. — «Скоро я отдохну. Без Марселя. Без всех этих идиотов. Без глупостей и злобы.»
— Кстати, — сказала Милка на перемене, когда мы с ней, как обычно, прятались в нашем месте за углом школы. — Я тут, между прочим, в чате вычитала.
— Что ещё? — спросила я без особого энтузиазма. У меня был бутерброд с сыром, но он сегодня казался сухим и безвкусным, как бумага.
— Про него. — Мила подмигнула. — Вериса твоего.
— Не моего. — Я буркнула это автоматически, хотя сердце почему-то забилось быстрее. — И что ты там разведала?
— Что он уезжает. На все каникулы. К бабушке в столицу. Ну, или к дедушке. Не суть. Главное — его не будет в городе.
Мир, кажется, стал чуть ярче. Или это просто солнце, наконец, вынырнуло из-за туч? Тёплое, почти весеннее, оно легло на щёки, заиграло бликами на стёклах окон. Я прикрыла глаза на секунду. Ммм… А что это за сыр такой? Солоноватый, мягкий, с едва уловимой ореховой ноткой. Надо будет маме сказать, чтобы всегда брала именно этот, ну очень вкусно.
— Правда? — Я не могла скрыть улыбку. — То есть, прям вот насовсем? Уедет?
— Ага. Представляешь? Ну, не насовсем. Только на весенние каникулы. Но ты только представь: целая неделя без Вериса!
Я вздохнула глубоко, аж плечи расслабились.
— Это будут… лучшие каникулы в моей жизни.
— Главное, — добавила Милка, жуя жвачку и щурясь на солнце, — чтоб ты за эти дни не забыла, как его ненавидишь.
— Об этом можешь не волноваться. Свою ненависть к Марселю Верису я не забуду и через тыщу лет, — фыркнула я.
Но я солгала.
