Дед же, когда ещё был жив и не так сильно болел, и были силы говорить, просил не отчаиваться и по возможности давать отпор.
Сегодня для Тропининой Анны Михайловны был тяжёлый день. Она, являясь учителем школы трудового воспитания № 35, сейчас сидела вместе со своими коллегами в коридоре, напротив кабинета с надписью «Комитет школьного управления». Сегодня было 27 августа 1923 года. В этой школе среди учителей и учеников проходила очередная чистка. Искали среди них тех, кто был из дворян, купцов, священников, офицеров и государственных служащих царской администрации. Если находили таких среди детей, то их исключали из школы. Когда же находили таких людей среди учителей, то их увольняли. Они получали запрет работать по своему усмотрению, должны были работать только по специальностям низкой категории. Уволенным учителям выдавали предписание явиться на работу, как правило, дворниками, санитарами, посудомойками и другими специальностями самой низкой квалификации. Подозрительных учителей арестовывало ГПУ. Судьба их была незавидной. Особо не разбираясь, многих из них судили и приговаривали к большим срокам отбывания наказания в лагерях и тюрьмах.
В 1917 году большевики, придя к власти, полностью разрушили систему образования императорской России. В 1918 году Совет народных комиссаров озаботился ликвидацией неграмотности, с задачей создать в дальнейшем систему школьного образования. В этот период в стране шла Гражданская война и поэтому очень многих учителей раскидало по губерниям бывшей императорской России. Многие учителя покинули свою страну и оказались в других государствах. Большевики создали курсы по ликвидации неграмотности. Для преподавания в них привлекли в приказном порядке бывших учителей царской России. В каждой губернии власти действовали по-своему. В Петрограде недолго думая стали, кроме курсов неграмотности, создавать школы в зданиях бывших гимназий. Профессиональных учителей не хватало, и нехватку преподавательского состава восполняли просто грамотными людьми. Вследствие всех этих обстоятельств Тропинину, профессионального учителя, также привлекли к работе в школе. Правда, ей пришлось преподавать русский язык и арифметику, а не иностранные языки, которые сейчас были никому не нужны. Её гимназию теперь уже обозвали школой номер 35 для всех неграмотных детей. Учить предстояло детей рабочих, советских служащих. Детей из так называемых бывших школы принимали только в редких случаях и лишь на особых условиях. Зная, что дети из бывших, как правило, получают образование дома от своих родителей, их решили использовать как репетиторов. То есть каждый из них должен обучать двух обычных учеников. В первый класс принимали детей в возрасте от 8 до 11 лет, в редких случаях с 7 лет. Это был, так называемый, первый поток. Официальное обучение проходило по социально-воспитательной системе. Это означало, что общеобразовательный процесс занимал меньшую часть учебного времени. Основную часть учебного курса занимала обработка школьника политико-воспитательной идеологией большевизма. Кроме первого потока, был ещё и второй поток. Во втором потоке обучались ученики возрастом от 12 до 14 лет. Они должны были за два года научиться лишь простейшим действиям арифметики и начальной грамоте.
На первых порах учителя за работу в школах получали продовольственный паёк, которого едва хватало, чтобы не умереть с голоду. С 1921 года, с введением в стране новой экономической политики, стали выплачивать зарплату деньгами. Тропинина стала получать заработную плату в размере 45 рублей, хотя школьный дворник получал в это же время 75 рублей. Но Анна Михайловна и этому была рада. Новая экономическая политика позволяла заниматься предпринимательской деятельностью. В магазинах появились товары, в том числе и продовольственные. По этой причине на деньги можно было покупать еду и нужные вещи. Жить стало немного легче, жизнь в стране более-менее налаживалась. На улицах города с помощью милиции устанавливался порядок. Начали открываться, пусть небольшие, но предприятия. Потихонечку к 1923 году система обучения стала устойчивой и назрели условия для создания в стране получения начального образования. В дополнение к русскому языку и арифметике стали изучать такие предметы, как физика, химия, география. Историю не изучали, так как считали, что этот предмет буржуазный. Начали потихонечку изучать советскую литературу. Появились советские писатели, такие как Максим Горький, Демьян Бедный, Александр Безымянный. Из программы убрали всех литераторов царского периода, таких как Толстой, Пушкин, Лермонтов, Тургенев, Достоевский, Лесков, Фонвизин. Начиная с 1921 года стали применять постепенно обучение по американскому методу Дальтон – Плана. По этому методу ученики сами стали выбирать, какие предметы они будут изучать. Просто в это время в руководстве страны решили прививать детям большевистские методы управления. В 1923 году стали привлекать учеников к управлению школы. В школах стали появляться школьные комитеты управления, состоящие из учеников старшего возраста от 13 до 16 лет. Эти комитеты получили огромную власть. Они решали вопросы увольнения учителей, без их согласия нельзя было наказывать нерадивых учеников. Потом они стали вмешиваться в сферу общего управления школы. Стали заниматься по наводке членов компартии поиском «бывших» среди учеников и учителей. Таким образом комитеты стали своеобразной инквизицией. В таких условиях давать приличное образование стало невозможно. Поэтому уровень знаний среди выпускников начальных школ стал резко падать. В такой обстановке учителя перестали пользоваться уважением у учеников. Ученики стали открыто презирать их, называя преподавателей шкрабами, от словосочетания «школьный работник». Несмотря на такую тяжёлую психологическую обстановку в школах, старые кадры учителей царской закалки старались честно выполнять свою работу. Так же честно работала, несмотря на всё ухудшающееся здоровье, и Тропинина. Но сейчас она ожидала своей участи, как и другие учителя. Каждый второй, выходящий из этого кабинета, оказывался уволен, но все получали направление на работу по специальности с категорией низкой квалификации. Все уволенные были из бывших. Это означало одно: партийные представители через дурачков-школьников избавлялись от учителей старой царской формации. Анна Михайловна сейчас из-за болезни чувствовала себя плоховато. Она хотела бы быстрее пройти эту унизительную процедуру. Она хоть и не была дворянкой, но была учителем царского периода. Да ещё многие знали, что сын Павел был рождён от царского полковника. Постепенно Тропинина пришла к выводу, что её уже точно уволят. Придя в таком выводу, она как-то незаметно успокоилась и, к счастью, совсем перестала кашлять. Тут из кабинета вышел школьник с повязкой на руке красного цвета.
– Тропинина! – прокричал этот школьник из комитета.
– Да, я здесь, – ответила Анна Михайловна.
– Заходи, сейчас твоя очередь на проверку, – добавил школьник с красной повязкой.
Тропинина встала и, уже не боясь, спокойно вошла в открытую дверь кабинета. Пройдя несколько шагов, она остановилась. Перед ней стояло несколько поставленных в ряд столов. За этими столами сидели люди. Анна Михайловна не спеша оглядела членов комиссии, которые здесь и сейчас решали её судьбу и судьбы других учителей. За центральным столом, который единственный был покрыт зелёной тканью, сидел подросток 16 лет. Это был Козляков, председатель школьного комитета. Он плохо учился по причине своей природной лени, но, обладая пролетарским происхождением и упорством, смог пролезть на свою должность. На этой должности он смог проявить все свои гнусные качества. Он сидел в единственном кресле, вальяжно раскинув руки. Сейчас Козляков смотрел на Тропинину, нагло ухмыляясь. Всё его поведение говорило о том, что он наслаждался этим моментом. Рядом с ним, по правую сторону от него, сидели остальные члены комитета. Это были школьники в возрасте 14-15 лет. С другой стороны от Козлякова сидел какой-то работник из местного райкома партии. За ним дальше находился угрюмый и измученный директор школы Илья Павлович Иванов, который смотрел на Анну Михайловну с некоторой жалостью. Окинув всех внимательным взглядом, Тропинина определила по выражениям лиц всех присутствовавших, что её точно уволят. Тут представитель райкома что-то зашептал на ухо Козлякову.
Кивнув головой, председатель заулыбался и сказал:
– Ну что, оказывается, ты жена офицера, а значит, буржуйка. Долго собиралась скрываться от народного суда? – произнёс Козляков.
От таких злобных слов душа Анны Михайловны всколыхнулась, и она возмущено ответила:
– Я не буржуйка. Я учитель и живу своим трудом.
Работник райкома партии, глядя на неё острым взглядом, строго произнёс:
– Тебе, представителю чуждого народу класса, нечего делать в нашей советской школе.
– Но Анна Михайловна прекрасный специалист. Она преподаёт очень важные предметы. Сегодня и так уже уволили троих учителей, – вступился за неё директор.
– Всё, хватит болтать, давайте голосовать. Кто за то, чтобы уволить буржуйку Тропинину? – сказал Козляков и тут же поднял руку.
Остальные школьники, члены комитета, послушно подняли руки.
– Решение принято единогласно. Тропинина уволена с поста учителя и направляется на работу санитаркой в районную больницу.
Директор встал и с виноватым лицом протянул ей уже оформленное предписание на работу. Анна Михайловна взяла протянутую бумагу и вышла из кабинета. Оформление прошло довольно быстро. Все документы были уже готовы, и ей одновременно с остальными уволенными пришлось только забрать их. Но покинуть школу удалось не сразу. Перед воротами стояла толпа учеников и кричала:
– Шкряки, шкряки, буржуйские шкряки!
Желая покинуть школу, учителя пошли в сторону ворот. Остановившись перед этой толпой беснующихся школьников, они даже не пытались пройти сквозь них, а только с каким-то обречённым видом смотрели на тех, кого ещё недавно учили.
Тропинина подошла к группе учителей и спросила:
– Почему нас не выпускают, чего вообще они от нас хотят?
– Видимо, хотят напоследок поиздеваться над нами, – произнес учитель Берген, тоже сегодня уволенный из-за своего дворянского происхождения.
Школьники так простояли ещё минут двадцать.
Их толпа всё это время так и кричала:
– Шкряки, шкряки, буржуйские шкряки!
Наконец ворота открылись, и ученики расступились, выпуская своих уже бывших учителей. Крики школьников прекратились только тогда, когда уже все преподаватели отошли далеко. Учителя уходили от школы совместной группой и шли пока в одну сторону и молчали. Вместе с ними также шла Тропинина.
«За что, ну за что? Ведь мы всю душу вкладывали в работу», – думала Анна Михайловна.
Даже при всей нелепости этой системы обучения учителя из старой гвардии смогли обучить всех тех, кто хотел получить образование.
– Кха, кха, – закашляла Анна Михайловна. Она пыталась прекратить свой кашель, но это не удавалось.
– Что с вами? – спросил шедший рядом Берген.
Тропинина, пытаясь ответить, только вызвала усиление кашля. Обеспокоенные коллеги подхватили её, подвели к ближайшей скамейке, а затем усадили на неё. Наконец кашель постепенно затих. Всё это время её коллеги не уходили, они обеспокоенно смотрели на неё.
– Знаете, в последнее время здоровье стало меня подводить. А когда начинаю сильно волноваться, то происходит обострение, – сказала Анна Михайловна и, вздохнув полной грудью, закончила. – Ну вот, сейчас уже отпустило.
– Голубушка, вам бы чаю с мёдом попить, мне вот помогает. Правда, теперь у нас денег не так много будет, – произнесла рядом стоящая дама из учителей.
– Ну что ж, нам всем пора прощаться, – сказал Берген.
Он всем слегка поклонился и пошёл ускоряясь, словно стараясь оставить это своё прошлое навсегда позади. После него остальные также торопливо разошлись в разные стороны. Только Тропинина ещё долго сидела, пытаясь отдышаться и прийти в себя после приступа болезни.
Шанхай, лето 1923 года.
Пароход наконец причалил к пирсу. Матросы бросили швартовые концы, и портовые рабочие стали крепить их.
«Ну, наконец-то Шанхай», – подумал полковник Лаврентьев.
Сегодня у него начинается новый этап его жизни – длинный путь возвращения в Петроград. Он обязательно должен сделать всё, чтобы найти свою семью, но об этом никто не должен знать, кроме него самого. Все должны думать, что он хочет вернуться на родину для продолжения борьбы с большевизмом. Ход его мыслей прервал протяжный гудок парохода.
«Наверное, начинается высадка», – подумал Андрей Сергеевич.
И точно, подали трап – и люди стали сходить с парохода на причал. Подхватив свои вещи, Лаврентьев влился не спеша в очередь на причал. На берегу их уже поджидали множество рикш и достаточное количество автомобилей такси. Таможенная проверка происходила довольно быстро. Проверяли только документы, и то лишь их наличие. Чемоданы не проверяли вовсе. Деньги у него были, и он, не обращая внимания на рикш, которые усиленно зазывали клиентов в свои повозки, поспешил к свободному такси. По своему старому правилу, две ближайшие машины он пропустил и сел только в третье такси. Лаврентьев попросил его отвезти в гостиницу «Метрополь». Подъехав к гостинице, он заплатил водителю и от избытка хорошего настроения дал ему ещё и хорошие чаевые.
– Спасибо, сэр! – сказал сразу засиявший таксист.
Он подхватил чемодан полковника и шустренько побежал за Лаврентьевым к гостинице.
«Странно, по виду определённо европеец, а на английском говорит плоховато», – подумал о таксисте полковник. Дверь в гостиницу открыл услужливый швейцар. Словно по мановению волшебной палочки, возле него откуда ни возьмись появился администратор-китаец в хорошем костюме европейского стиля и быстро бросил, почти незаметно, оценивающий взгляд на полковника. А Лаврентьев, надо сказать, одет был стильно, в соответствии с нынешней модой.
– Что желает господин? – на неплохом английском спросил администратор.
– Господин желает хорошую комнату, – ответил Лаврентьев также на английском. Администратор, щёлкнув пальцами, подозвал носильщика. Носильщик, по виду лет семнадцати, подхватив вещи у таксиста, направился к гостиничной стойке. За стойкой стоял европеец, одетый в более хороший костюм, чем администратор, и пристально следил за обстановкой в зале. По нему было видно, что он является здесь старшим из персонала. Когда Лаврентьев к нему подошёл, то европеец сразу же переключил своё внимание на него.
– Сэр, на какой срок вы желаете получить номер в нашем отеле? – спросил европеец.
– Знаете, я только что с корабля, думаю, пробуду здесь дней пять, не меньше. Мне бы, конечно, хотелось получить приличный номер с ванной, – ответил полковник.
– Как вам будет угодно, с вас 17 американских долларов.
Получив от полковника деньги, сотрудник отеля протянул Андрею Сергеевичу ключи и обратился к носильщику:
– Чан, проводи нашего гостя.
Носильщик, кивнув, тут же легко подхватил чемодан и отправился вместе с Лаврентьевым к лифту.
Сегодня для Тропининой Анны Михайловны был тяжёлый день. Она, являясь учителем школы трудового воспитания № 35, сейчас сидела вместе со своими коллегами в коридоре, напротив кабинета с надписью «Комитет школьного управления». Сегодня было 27 августа 1923 года. В этой школе среди учителей и учеников проходила очередная чистка. Искали среди них тех, кто был из дворян, купцов, священников, офицеров и государственных служащих царской администрации. Если находили таких среди детей, то их исключали из школы. Когда же находили таких людей среди учителей, то их увольняли. Они получали запрет работать по своему усмотрению, должны были работать только по специальностям низкой категории. Уволенным учителям выдавали предписание явиться на работу, как правило, дворниками, санитарами, посудомойками и другими специальностями самой низкой квалификации. Подозрительных учителей арестовывало ГПУ. Судьба их была незавидной. Особо не разбираясь, многих из них судили и приговаривали к большим срокам отбывания наказания в лагерях и тюрьмах.
В 1917 году большевики, придя к власти, полностью разрушили систему образования императорской России. В 1918 году Совет народных комиссаров озаботился ликвидацией неграмотности, с задачей создать в дальнейшем систему школьного образования. В этот период в стране шла Гражданская война и поэтому очень многих учителей раскидало по губерниям бывшей императорской России. Многие учителя покинули свою страну и оказались в других государствах. Большевики создали курсы по ликвидации неграмотности. Для преподавания в них привлекли в приказном порядке бывших учителей царской России. В каждой губернии власти действовали по-своему. В Петрограде недолго думая стали, кроме курсов неграмотности, создавать школы в зданиях бывших гимназий. Профессиональных учителей не хватало, и нехватку преподавательского состава восполняли просто грамотными людьми. Вследствие всех этих обстоятельств Тропинину, профессионального учителя, также привлекли к работе в школе. Правда, ей пришлось преподавать русский язык и арифметику, а не иностранные языки, которые сейчас были никому не нужны. Её гимназию теперь уже обозвали школой номер 35 для всех неграмотных детей. Учить предстояло детей рабочих, советских служащих. Детей из так называемых бывших школы принимали только в редких случаях и лишь на особых условиях. Зная, что дети из бывших, как правило, получают образование дома от своих родителей, их решили использовать как репетиторов. То есть каждый из них должен обучать двух обычных учеников. В первый класс принимали детей в возрасте от 8 до 11 лет, в редких случаях с 7 лет. Это был, так называемый, первый поток. Официальное обучение проходило по социально-воспитательной системе. Это означало, что общеобразовательный процесс занимал меньшую часть учебного времени. Основную часть учебного курса занимала обработка школьника политико-воспитательной идеологией большевизма. Кроме первого потока, был ещё и второй поток. Во втором потоке обучались ученики возрастом от 12 до 14 лет. Они должны были за два года научиться лишь простейшим действиям арифметики и начальной грамоте.
На первых порах учителя за работу в школах получали продовольственный паёк, которого едва хватало, чтобы не умереть с голоду. С 1921 года, с введением в стране новой экономической политики, стали выплачивать зарплату деньгами. Тропинина стала получать заработную плату в размере 45 рублей, хотя школьный дворник получал в это же время 75 рублей. Но Анна Михайловна и этому была рада. Новая экономическая политика позволяла заниматься предпринимательской деятельностью. В магазинах появились товары, в том числе и продовольственные. По этой причине на деньги можно было покупать еду и нужные вещи. Жить стало немного легче, жизнь в стране более-менее налаживалась. На улицах города с помощью милиции устанавливался порядок. Начали открываться, пусть небольшие, но предприятия. Потихонечку к 1923 году система обучения стала устойчивой и назрели условия для создания в стране получения начального образования. В дополнение к русскому языку и арифметике стали изучать такие предметы, как физика, химия, география. Историю не изучали, так как считали, что этот предмет буржуазный. Начали потихонечку изучать советскую литературу. Появились советские писатели, такие как Максим Горький, Демьян Бедный, Александр Безымянный. Из программы убрали всех литераторов царского периода, таких как Толстой, Пушкин, Лермонтов, Тургенев, Достоевский, Лесков, Фонвизин. Начиная с 1921 года стали применять постепенно обучение по американскому методу Дальтон – Плана. По этому методу ученики сами стали выбирать, какие предметы они будут изучать. Просто в это время в руководстве страны решили прививать детям большевистские методы управления. В 1923 году стали привлекать учеников к управлению школы. В школах стали появляться школьные комитеты управления, состоящие из учеников старшего возраста от 13 до 16 лет. Эти комитеты получили огромную власть. Они решали вопросы увольнения учителей, без их согласия нельзя было наказывать нерадивых учеников. Потом они стали вмешиваться в сферу общего управления школы. Стали заниматься по наводке членов компартии поиском «бывших» среди учеников и учителей. Таким образом комитеты стали своеобразной инквизицией. В таких условиях давать приличное образование стало невозможно. Поэтому уровень знаний среди выпускников начальных школ стал резко падать. В такой обстановке учителя перестали пользоваться уважением у учеников. Ученики стали открыто презирать их, называя преподавателей шкрабами, от словосочетания «школьный работник». Несмотря на такую тяжёлую психологическую обстановку в школах, старые кадры учителей царской закалки старались честно выполнять свою работу. Так же честно работала, несмотря на всё ухудшающееся здоровье, и Тропинина. Но сейчас она ожидала своей участи, как и другие учителя. Каждый второй, выходящий из этого кабинета, оказывался уволен, но все получали направление на работу по специальности с категорией низкой квалификации. Все уволенные были из бывших. Это означало одно: партийные представители через дурачков-школьников избавлялись от учителей старой царской формации. Анна Михайловна сейчас из-за болезни чувствовала себя плоховато. Она хотела бы быстрее пройти эту унизительную процедуру. Она хоть и не была дворянкой, но была учителем царского периода. Да ещё многие знали, что сын Павел был рождён от царского полковника. Постепенно Тропинина пришла к выводу, что её уже точно уволят. Придя в таком выводу, она как-то незаметно успокоилась и, к счастью, совсем перестала кашлять. Тут из кабинета вышел школьник с повязкой на руке красного цвета.
– Тропинина! – прокричал этот школьник из комитета.
– Да, я здесь, – ответила Анна Михайловна.
– Заходи, сейчас твоя очередь на проверку, – добавил школьник с красной повязкой.
Тропинина встала и, уже не боясь, спокойно вошла в открытую дверь кабинета. Пройдя несколько шагов, она остановилась. Перед ней стояло несколько поставленных в ряд столов. За этими столами сидели люди. Анна Михайловна не спеша оглядела членов комиссии, которые здесь и сейчас решали её судьбу и судьбы других учителей. За центральным столом, который единственный был покрыт зелёной тканью, сидел подросток 16 лет. Это был Козляков, председатель школьного комитета. Он плохо учился по причине своей природной лени, но, обладая пролетарским происхождением и упорством, смог пролезть на свою должность. На этой должности он смог проявить все свои гнусные качества. Он сидел в единственном кресле, вальяжно раскинув руки. Сейчас Козляков смотрел на Тропинину, нагло ухмыляясь. Всё его поведение говорило о том, что он наслаждался этим моментом. Рядом с ним, по правую сторону от него, сидели остальные члены комитета. Это были школьники в возрасте 14-15 лет. С другой стороны от Козлякова сидел какой-то работник из местного райкома партии. За ним дальше находился угрюмый и измученный директор школы Илья Павлович Иванов, который смотрел на Анну Михайловну с некоторой жалостью. Окинув всех внимательным взглядом, Тропинина определила по выражениям лиц всех присутствовавших, что её точно уволят. Тут представитель райкома что-то зашептал на ухо Козлякову.
Кивнув головой, председатель заулыбался и сказал:
– Ну что, оказывается, ты жена офицера, а значит, буржуйка. Долго собиралась скрываться от народного суда? – произнёс Козляков.
От таких злобных слов душа Анны Михайловны всколыхнулась, и она возмущено ответила:
– Я не буржуйка. Я учитель и живу своим трудом.
Работник райкома партии, глядя на неё острым взглядом, строго произнёс:
– Тебе, представителю чуждого народу класса, нечего делать в нашей советской школе.
– Но Анна Михайловна прекрасный специалист. Она преподаёт очень важные предметы. Сегодня и так уже уволили троих учителей, – вступился за неё директор.
– Всё, хватит болтать, давайте голосовать. Кто за то, чтобы уволить буржуйку Тропинину? – сказал Козляков и тут же поднял руку.
Остальные школьники, члены комитета, послушно подняли руки.
– Решение принято единогласно. Тропинина уволена с поста учителя и направляется на работу санитаркой в районную больницу.
Директор встал и с виноватым лицом протянул ей уже оформленное предписание на работу. Анна Михайловна взяла протянутую бумагу и вышла из кабинета. Оформление прошло довольно быстро. Все документы были уже готовы, и ей одновременно с остальными уволенными пришлось только забрать их. Но покинуть школу удалось не сразу. Перед воротами стояла толпа учеников и кричала:
– Шкряки, шкряки, буржуйские шкряки!
Желая покинуть школу, учителя пошли в сторону ворот. Остановившись перед этой толпой беснующихся школьников, они даже не пытались пройти сквозь них, а только с каким-то обречённым видом смотрели на тех, кого ещё недавно учили.
Тропинина подошла к группе учителей и спросила:
– Почему нас не выпускают, чего вообще они от нас хотят?
– Видимо, хотят напоследок поиздеваться над нами, – произнес учитель Берген, тоже сегодня уволенный из-за своего дворянского происхождения.
Школьники так простояли ещё минут двадцать.
Их толпа всё это время так и кричала:
– Шкряки, шкряки, буржуйские шкряки!
Наконец ворота открылись, и ученики расступились, выпуская своих уже бывших учителей. Крики школьников прекратились только тогда, когда уже все преподаватели отошли далеко. Учителя уходили от школы совместной группой и шли пока в одну сторону и молчали. Вместе с ними также шла Тропинина.
«За что, ну за что? Ведь мы всю душу вкладывали в работу», – думала Анна Михайловна.
Даже при всей нелепости этой системы обучения учителя из старой гвардии смогли обучить всех тех, кто хотел получить образование.
– Кха, кха, – закашляла Анна Михайловна. Она пыталась прекратить свой кашель, но это не удавалось.
– Что с вами? – спросил шедший рядом Берген.
Тропинина, пытаясь ответить, только вызвала усиление кашля. Обеспокоенные коллеги подхватили её, подвели к ближайшей скамейке, а затем усадили на неё. Наконец кашель постепенно затих. Всё это время её коллеги не уходили, они обеспокоенно смотрели на неё.
– Знаете, в последнее время здоровье стало меня подводить. А когда начинаю сильно волноваться, то происходит обострение, – сказала Анна Михайловна и, вздохнув полной грудью, закончила. – Ну вот, сейчас уже отпустило.
– Голубушка, вам бы чаю с мёдом попить, мне вот помогает. Правда, теперь у нас денег не так много будет, – произнесла рядом стоящая дама из учителей.
– Ну что ж, нам всем пора прощаться, – сказал Берген.
Он всем слегка поклонился и пошёл ускоряясь, словно стараясь оставить это своё прошлое навсегда позади. После него остальные также торопливо разошлись в разные стороны. Только Тропинина ещё долго сидела, пытаясь отдышаться и прийти в себя после приступа болезни.
ГЛАВА 7
Шанхай, лето 1923 года.
Пароход наконец причалил к пирсу. Матросы бросили швартовые концы, и портовые рабочие стали крепить их.
«Ну, наконец-то Шанхай», – подумал полковник Лаврентьев.
Сегодня у него начинается новый этап его жизни – длинный путь возвращения в Петроград. Он обязательно должен сделать всё, чтобы найти свою семью, но об этом никто не должен знать, кроме него самого. Все должны думать, что он хочет вернуться на родину для продолжения борьбы с большевизмом. Ход его мыслей прервал протяжный гудок парохода.
«Наверное, начинается высадка», – подумал Андрей Сергеевич.
И точно, подали трап – и люди стали сходить с парохода на причал. Подхватив свои вещи, Лаврентьев влился не спеша в очередь на причал. На берегу их уже поджидали множество рикш и достаточное количество автомобилей такси. Таможенная проверка происходила довольно быстро. Проверяли только документы, и то лишь их наличие. Чемоданы не проверяли вовсе. Деньги у него были, и он, не обращая внимания на рикш, которые усиленно зазывали клиентов в свои повозки, поспешил к свободному такси. По своему старому правилу, две ближайшие машины он пропустил и сел только в третье такси. Лаврентьев попросил его отвезти в гостиницу «Метрополь». Подъехав к гостинице, он заплатил водителю и от избытка хорошего настроения дал ему ещё и хорошие чаевые.
– Спасибо, сэр! – сказал сразу засиявший таксист.
Он подхватил чемодан полковника и шустренько побежал за Лаврентьевым к гостинице.
«Странно, по виду определённо европеец, а на английском говорит плоховато», – подумал о таксисте полковник. Дверь в гостиницу открыл услужливый швейцар. Словно по мановению волшебной палочки, возле него откуда ни возьмись появился администратор-китаец в хорошем костюме европейского стиля и быстро бросил, почти незаметно, оценивающий взгляд на полковника. А Лаврентьев, надо сказать, одет был стильно, в соответствии с нынешней модой.
– Что желает господин? – на неплохом английском спросил администратор.
– Господин желает хорошую комнату, – ответил Лаврентьев также на английском. Администратор, щёлкнув пальцами, подозвал носильщика. Носильщик, по виду лет семнадцати, подхватив вещи у таксиста, направился к гостиничной стойке. За стойкой стоял европеец, одетый в более хороший костюм, чем администратор, и пристально следил за обстановкой в зале. По нему было видно, что он является здесь старшим из персонала. Когда Лаврентьев к нему подошёл, то европеец сразу же переключил своё внимание на него.
– Сэр, на какой срок вы желаете получить номер в нашем отеле? – спросил европеец.
– Знаете, я только что с корабля, думаю, пробуду здесь дней пять, не меньше. Мне бы, конечно, хотелось получить приличный номер с ванной, – ответил полковник.
– Как вам будет угодно, с вас 17 американских долларов.
Получив от полковника деньги, сотрудник отеля протянул Андрею Сергеевичу ключи и обратился к носильщику:
– Чан, проводи нашего гостя.
Носильщик, кивнув, тут же легко подхватил чемодан и отправился вместе с Лаврентьевым к лифту.
