Со временем у Андрея Сергеевича появилась агентура непосредственно в самих посольствах. Ценные сведения пошли рекой. За эти успешные операции, ему был присвоен чин капитана. Вся эта прошлая жизнь пронеслась у него в голове.
«Что это я, вдруг, вспомнил старое?» – подумал Лаврентьев.
– Что-то душно стало, – пробормотал он. – Пожалуй нужно открыть иллюминатор.
Встав из-за стола, он снял пиджак и повесил на спинку стула, затем подошёл к иллюминатору. В голове было небольшое опьянение, и это несколько мешало сосредоточиться. Лаврентьев притянул руку к ручке иллюминатора. Попробовал повернуть вправо – никак, потом попробовал – влево, опять без движения. Потом он зло рванул ручку вниз, что-то щёлкнуло и морское окошечко открылось.
«Забавно», – подумал полковник.
Он подставил лицо ветру, который стал гнать свежий воздух в каюту. Ему значительно полегчало. Андрей Сергеевич наслаждался вечерней морской прохладой. В голове немного прояснилось и он опять окунулся в свои воспоминания.
В Париже и в Мадриде среди семей дипломатов присутствовал дух Европейского демократизма. Жёны дипломатов как-то спокойно отнеслись к его женщине и к её скользкому статусу неформальной жены. Постепенно, Тропинина Анна Михайловна стала своей в русской колонии Парижа и Мадрида. Лаврентьев до сих пор считал, что это было самое счастливое время для него и для Анны. Сейчас он бы многое отдал, чтобы соединиться с ней и с сыном. Когда в Европе началась Первая мировая война, а для русских Великая Отечественная война, Лаврентьев стал проситься, а затем добиваться перевода в действующую армию. В конце 1915 года Андрей Сергеевич своего добился. Он наконец-то получил назначение на юго-западный фронт. Добравшись окольными путями до России, а затем до Петрограда, он оставил беременную жену на попечение своего отца. В их шикарной пятикомнатной квартире места хватало. А отец Лаврентьева, уже к тому времени, примирился с тем, что его сын жил невенчанный с Тропининой. И поэтому, он окружил заботой свою невестку и с нетерпением ожидал рождения внука. А Андрей Сергеевич сразу же отбыл на фронт. По прибытию Лаврентьев получил под своё начало пехотный батальон. Офицеры, прослышав о том, что их новый командир служил до этого на дипломатической службе, стали грустно прощаться с жизнью. Но не зря Лаврентьев столько времени учился воевать, разрабатывая на досуге новые тактические методы для уменьшения потерь. Да ещё вспомнил свой Порт-Артурский опыт. И у него получилось. Лаврентьев сделал из своего батальона очень эффективное подразделение. Он добился, чтобы его батальон воевал с минимальными потерями. Поэтому, после нескольких серьёзных боёв, его солдаты и офицеры стали молиться на него, радуясь такому командиру. Вскоре, Лаврентьев получил чин подполковника. А перед Февральской революцией Андрей Сергеевич получил под своё командование полк и чин полковника.
В апреле 1916 года у него родился сын Павел. А после Февральской революции Тропинина получила развод и стала свободной. Но Лаврентьев не смог вырваться для венчания. Дело в том, что на фронте стала падать дисциплина, а страна катилась в пропасть. В такое время он не мог бросить свой полк для того, чтобы приехать к своей женщине в Петроград и официально жениться. Поэтому его сын родился бастардом, но Тропинина смогла записать его на фамилию Лаврентьев. К концу 1917 года полковник со своим полком оказался на румынском фронте. Когда, пришедшие к власти большевики, заключили мир с Германией, положение русской армии, находящейся в Румынии, оказалось тяжелейшим. На юге России образовалась Добровольческая армия во главе с генералом Корниловым. Они стали освобождать территорию от власти большевиков. Вспоминая, сейчас о тех годах, Лаврентьев подумал: «Сколько крови пролилось из-за переворота устроенного тогдашним начальником генштаба генералом Алексеевым». Он и его генералы, а также, почти вся государственная элита, позабыв о присяге, предала главу государства и тем самым ввергла страну в Гражданскую войну. В отчаянной попытке спасти Россию, он в начале 1918 года с остатками своего полка присоединился к отряду полковника Дроздовского. Этот убеждённый монархист почти тайно формировал бригаду из своих сторонников, офицеров и унтеров румынского фронта. Они находились на территории Румынии возле города Яссы. Им всячески мешали румынские власти. Чтобы не пустить эту бригаду в Россию, румынские войска преградили им путь. Но бригада Дроздовского пробилась и с боями совершила переход через вражескую территорию до Ростова-на-Дону, и соединилась с Добровольческой армией. До самого поражения белого движения на юге России, Лаврентьев воевал со своим полком в составе Дроздовской дивизии. Потом была война на Дальнем Востоке против красных и снова поражение. И вот теперь он плывёт на пароходе в Шанхай, притворяя свой секретный для всех план по соединению со своей семьёй.
Петроград, лето 1923 года.
Семья моего друга Вадима уезжала из России. Уезжала навсегда, устав жить в таких условиях. Они погрузили свои чемоданы на телегу и собирались уже трогаться. Я попрощался со всеми членами его семьи, осталось только проститься с Вадимом.
– Ну что, Паша, наверное, мы больше не увидимся. Так что прощай, друг, – сказал он со слезами на глазах.
– Да, наверное, так. Как жаль, что ты уезжаешь. Был друг, а теперь я остаюсь один. Забьют меня здесь одного, – отвечаю ему и вытираю глаза от слёз.
– Вадим, всё, хватит прощаться. Нам пора, – торопит своего сына его мать.
Вадим крепко обнял меня, дружески хлопнул по плечу и побежал за телегой.
Я долго смотрел на них, на семью моего друга. Лишь когда они скрылись за поворотом, я опомнился.
«Ну всё, теперь придётся как-то выживать одному. Отбиваться ото всех самому, без всякой надежды на чью-либо помощь», – подумал я. Как же мне было грустно.
«Эх, пойду на Невку, поищу какой-нибудь топляк для дров», – решил я и потопал в ту сторону.
Раньше мы с матерью ходили искать что-нибудь деревянное на дрова, но сейчас мать болеет и мне приходится ходить одному. Мал я возрастом, всего восемь с небольшим, но мне приходится выполнять эту работу. Мне нелегко, очень нелегко, но это так нужно. Керосин стоит дорого, денег на него не хватает. Всякие деревяшки – это наше спасение. Когда приношу их домой, я с помощью мамы раскалываю деревяшки на дрова. Мама продолжает работать в школе учителем, но денег получает очень мало. Всё стоит дорого, экономим на всём. Сейчас я хожу на поиски деревяшек почти каждый день.
Подойдя к Невке, я увидел на берегу топляк. Там были в основном крупные и толстые жерди. Порывшись в этом хламе, я заметил среди них палки и поленья поменьше. Потихонечку смог собрать небольшую кучку жердин и досок. Они не толстые, но длинные – то, что нужно. Завязываю с одной стороны деревяшки верёвкой. Завязанный конец я понесу на руках, а другой будет скользить по земле. Понесу как бы волоком. Крякнув, я поднял топляк и прижал один конец двумя руками под мышками. Теперь самое главное не останавливаться, а просто тащить волоком. Так с перерывами тащу до своего дома почти целый час. Вот и арка встречает меня хмурым видом. Самое главное – проскочить арку и пройти весь двор до нашего подвала. Вот это самое трудное. Здесь меня на этом пути иногда поджидают мои мучители, и дети, и взрослые. Теперь из лишенцев нашего двора остались только я с матерью. Помучить меня у местных пролетариев – это развлечение, но для меня оно опасное. Могут запросто зашибить. С трудом двигаясь со своим грузом, захожу в арку. Я весь в напряжении. Прохожу опасное место. Сердце от страха бешено колотится.
«Как хорошо, что никого нет. Только бы пройти двор, и я дома», – подумал я.
Но тут сильный толчок сбил меня с ног. От него меня отбросило в сторону вместе с моим грузом. Я растянулся прямо на мостовой.
«Эх, не успел», – грустно подумал я, пытаясь прийти в себя.
– Ну что, дворянский выкормыш, ноги не держат. Так уступай дорогу уважаемым людям, – произнёс, довольно улыбаясь, один из жильцов нашего дома.
Он был маленький, плюгавенький, но всегда гордо ходил в кожаной куртке. Люди такие куртки называли комиссарскими. Не знаю почему, но он почти всегда, проходя мимо меня, делал какую-нибудь пакость. После того как я пытался подняться после его ударов, он обычно ждал. И как только я начинал подниматься, то толкал меня ботинком в грудь. Но в этот раз я подготовился. У меня в кармане лежал заточенный большой гвоздь. Подниматься я не спешил, мне нужно незаметно достать гвоздь. Досталось мне крепко, сейчас у меня из носа текла кровь. В этот раз я упал лицом на деревяшки.
– Ну ты чё не встаёшь? Устал таскать всякую дрянь, маленький поберушка, – зло произнёс комиссар.
В ответ молчу, как всегда. Очень медленно поднимаюсь, хныкая нарочно громко, размазывая левой рукой кровь из носа по лицу. Но всё же я смог незаметно взять в правую руку гвоздь острием вниз.
– Ну наконец-то, сразу видно, дворянчик. Соизволили, ваше бродье, – с издёвкой, криво ухмыляясь, сказал мой мучитель.
И как обычно, быстро подняв свою ногу, направил её мне в грудь. Но я уже успел оказаться на ногах. Повернувшись боком к врагу, смог уйти от удара. Когда его нога пролетала мимо меня, я смог воткнуть свой гвоздь ему в бедро. Не ожидая от меня такой прыти, он пролетел всем телом и, споткнувшись о мои палки, упал на них.
– А-а-а, поранил гад, поранил! – протяжно выл мой вражина.
На шум стали выглядывать из окон люди. Откуда ни возьмись, появился дворник татарин Фарид.
– Ты что творишь, сволочь! – заорал он. – На уважаемых людей нападаешь.
И выслуживаясь перед человеком в кожанке, подняв метлу, стал тыкать ею в меня. Защищаясь, выставив обе руки, я старался направить метёлку в сторону от себя. Народ стал прибавляться, но никто пока не вмешивался. Человек в кожанке, перестав ныть, поднялся и неожиданно дал мне затрещину по голове. Потом, сплюнув себе под ноги и с удивлением смотря на меня, произнёс:
– Вот, гад, волчонком стал.
Затем повернувшись, пошёл, слегка прихрамывая, прочь.
Хотя человек в кожанке уже ушёл, но моя травля ещё не закончилась. Я, как замученный волчонок, так и стоял спиной к стене арки. Только теперь я уже прижимался к ней вплотную. Дворник Фарид всё ещё продолжал тыкать меня своей метлой. Теперь, правда, он хохотал, когда удачно попадал в меня. Фарид служил в нашем доме, наверное, лет двадцать. Мой дед, всегда на большие праздники, дарил его детям сладости. Может быть поэтому, он в знак благодарности частенько, как и сейчас, тыкал в меня метёлкой. Постепенно стали подходить другие люди из нашего двора. Одни ради развлечения, посмотреть представление, другие, чтобы позлорадствовать, а то и принять участие в травле. Одна из тех, кто любит участвовать в травле, это наша бывшая кухарка со своей дочкой. Когда-то моя мать заплатила большие деньги хорошему доктору за лечение её дочери, тем самым спасла её от смерти.
– К забору, к забору его гоните. Покажите офицерскому сынку, где раки зимуют, – орала наша бывшая кухарка.
– Сейчас мы его, сейчас! – кричала её дочь, двенадцатилетняя девочка, которая бежала ко мне с двумя своими братьями помладше. У них в руках были ивовые прутья. Я же, освободившись наконец от дворника, побежал по двору, как загнанный зверь. Постепенно меня догоняли двое мальчишек. Они сильно оторвались от своей старшей сестры, это были Тимка девяти лет и десятилетний Минька. «Надо что-то делать, иначе они забьют своими прутьями», – подумал я. В конце двора, на окраине оврага, росли ивовые кусты. Они были выше моего роста.
«Если забежать за них, то можно устроить засаду для этих пацанов», – возникла у меня мысль, наверное, из-за безысходности.
Но это был шанс вывести из строя сразу двоих, а затем разобраться с их сестрой. Подбегая к кустам, я резко увеличил скорость. Тимка с Минькой сделали то же самое, пытаясь добраться до меня. Забежав за край кустов, я едва смог остановиться. Они приближались на такой же большой скорости, как и моя. Я их видел сквозь ветки, а они меня нет, и это было моим преимуществом. Как только они поравнялись со мной, я резко бросился к ним под ноги. Тимка и Минька споткнулись об меня и рухнули, как подкошенные. Упав плашмя на землю с щебёнкой, оба закричали, корчась от боли. Минька и Тимка бросили свои прутья. Выбравшись из-под них, я добавил им ещё по ногам.
Схватив прутья, я развернулся и столкнулся лицом к лицу с дочкой кухарки. А вот для неё это было неожиданно. Увидев меня, вооруженного двумя прутьями, и стонущих своих братьев, она сильно испугалась. Охнув, она стала пятиться назад. Я шёл за ней и уже готовился проучить её, но нет, это девчонка оказалась проворной. Быстро развернувшись, она побежала прочь от меня, несмотря на вой своих братьев. Ну вот и всё, победа за мной! Правда, это бывает крайне редко, но сегодня я победил. Представление закончилось, зрители и участники стали расходиться. Я, воспользовавшись этим, вернулся к арке. Мои будущие дрова в виде длинных палок лежали на месте. Пока никто не позарился на мою добычу, забираю её и несу в свой подвал. Вход в подвал находится в левой боковой части дома. Почти у самого входа находятся заросли кустов и несколько деревьев. Получается, что со стороны не видно, кто входит в подвал. Сейчас, когда меня травят, это очень удобно. Из последних сил подхожу к дверям и бросаю добычу.
«Сейчас, сейчас, ещё немного. Чуть отдохну и начну затаскивать палки», – успокаиваю сам себя.
Лишь минут через двадцать я нашёл в себе силы встать, занести жердины и доски и напилить их на дрова. Сколько себя помню, меня сильно обижали. Когда я появлялся во дворе нашего дома, меня дразнили, обзывали дворянским бастрюком, тварью, сволочью и просто офицерским выкормышем. Став постарше, я уже получал подзатыльники, а теперь меня уже просто бьют. Когда раньше я жаловался матери, что меня дразнят, то она умоляла меня просто молчать. Она боялась, что если я не буду молчать, то мне достанется больше. Постепенно из-за этого ко мне прилепилось от пацанов прозвище «Молчун». Потом, когда меня уже просто били, я молча отбивался. В драках своих мучителей я не жалел, с каждым днём ожесточался. Постепенно мою душу опутывала злоба на людей. Теперь я уже редко улыбался и совсем не смеялся. После того как уехала семья Вадима, у меня уже не было друзей, и я разговаривал теперь только с матерью, да и то когда она придёт с работы. Для меня было непонятно, почему меня обижали ещё и взрослые, и почему люди меня вообще обижают. Всё время я думал: «Что же плохого я сделал этим людям» – и не находил ответа. Казалось, что мои обидчики только телом люди, а душой звери. Первые годы после оскорблений и избиений я весь в слезах, а иногда и в крови, бежал в свой подвал и дожидался, когда мать придёт с работы. Когда она входила в комнату, я жаловался ей, а она, бывало, прижав меня к себе и гладя по голове, говорила, всхлипывая:
– Ничего, сынок, вот приедет твой отец и заберёт нас туда, где нам будет хорошо. Там нас никто не будет обижать.
«Что это я, вдруг, вспомнил старое?» – подумал Лаврентьев.
– Что-то душно стало, – пробормотал он. – Пожалуй нужно открыть иллюминатор.
Встав из-за стола, он снял пиджак и повесил на спинку стула, затем подошёл к иллюминатору. В голове было небольшое опьянение, и это несколько мешало сосредоточиться. Лаврентьев притянул руку к ручке иллюминатора. Попробовал повернуть вправо – никак, потом попробовал – влево, опять без движения. Потом он зло рванул ручку вниз, что-то щёлкнуло и морское окошечко открылось.
«Забавно», – подумал полковник.
Он подставил лицо ветру, который стал гнать свежий воздух в каюту. Ему значительно полегчало. Андрей Сергеевич наслаждался вечерней морской прохладой. В голове немного прояснилось и он опять окунулся в свои воспоминания.
В Париже и в Мадриде среди семей дипломатов присутствовал дух Европейского демократизма. Жёны дипломатов как-то спокойно отнеслись к его женщине и к её скользкому статусу неформальной жены. Постепенно, Тропинина Анна Михайловна стала своей в русской колонии Парижа и Мадрида. Лаврентьев до сих пор считал, что это было самое счастливое время для него и для Анны. Сейчас он бы многое отдал, чтобы соединиться с ней и с сыном. Когда в Европе началась Первая мировая война, а для русских Великая Отечественная война, Лаврентьев стал проситься, а затем добиваться перевода в действующую армию. В конце 1915 года Андрей Сергеевич своего добился. Он наконец-то получил назначение на юго-западный фронт. Добравшись окольными путями до России, а затем до Петрограда, он оставил беременную жену на попечение своего отца. В их шикарной пятикомнатной квартире места хватало. А отец Лаврентьева, уже к тому времени, примирился с тем, что его сын жил невенчанный с Тропининой. И поэтому, он окружил заботой свою невестку и с нетерпением ожидал рождения внука. А Андрей Сергеевич сразу же отбыл на фронт. По прибытию Лаврентьев получил под своё начало пехотный батальон. Офицеры, прослышав о том, что их новый командир служил до этого на дипломатической службе, стали грустно прощаться с жизнью. Но не зря Лаврентьев столько времени учился воевать, разрабатывая на досуге новые тактические методы для уменьшения потерь. Да ещё вспомнил свой Порт-Артурский опыт. И у него получилось. Лаврентьев сделал из своего батальона очень эффективное подразделение. Он добился, чтобы его батальон воевал с минимальными потерями. Поэтому, после нескольких серьёзных боёв, его солдаты и офицеры стали молиться на него, радуясь такому командиру. Вскоре, Лаврентьев получил чин подполковника. А перед Февральской революцией Андрей Сергеевич получил под своё командование полк и чин полковника.
В апреле 1916 года у него родился сын Павел. А после Февральской революции Тропинина получила развод и стала свободной. Но Лаврентьев не смог вырваться для венчания. Дело в том, что на фронте стала падать дисциплина, а страна катилась в пропасть. В такое время он не мог бросить свой полк для того, чтобы приехать к своей женщине в Петроград и официально жениться. Поэтому его сын родился бастардом, но Тропинина смогла записать его на фамилию Лаврентьев. К концу 1917 года полковник со своим полком оказался на румынском фронте. Когда, пришедшие к власти большевики, заключили мир с Германией, положение русской армии, находящейся в Румынии, оказалось тяжелейшим. На юге России образовалась Добровольческая армия во главе с генералом Корниловым. Они стали освобождать территорию от власти большевиков. Вспоминая, сейчас о тех годах, Лаврентьев подумал: «Сколько крови пролилось из-за переворота устроенного тогдашним начальником генштаба генералом Алексеевым». Он и его генералы, а также, почти вся государственная элита, позабыв о присяге, предала главу государства и тем самым ввергла страну в Гражданскую войну. В отчаянной попытке спасти Россию, он в начале 1918 года с остатками своего полка присоединился к отряду полковника Дроздовского. Этот убеждённый монархист почти тайно формировал бригаду из своих сторонников, офицеров и унтеров румынского фронта. Они находились на территории Румынии возле города Яссы. Им всячески мешали румынские власти. Чтобы не пустить эту бригаду в Россию, румынские войска преградили им путь. Но бригада Дроздовского пробилась и с боями совершила переход через вражескую территорию до Ростова-на-Дону, и соединилась с Добровольческой армией. До самого поражения белого движения на юге России, Лаврентьев воевал со своим полком в составе Дроздовской дивизии. Потом была война на Дальнем Востоке против красных и снова поражение. И вот теперь он плывёт на пароходе в Шанхай, притворяя свой секретный для всех план по соединению со своей семьёй.
ГЛАВА 6
Петроград, лето 1923 года.
Семья моего друга Вадима уезжала из России. Уезжала навсегда, устав жить в таких условиях. Они погрузили свои чемоданы на телегу и собирались уже трогаться. Я попрощался со всеми членами его семьи, осталось только проститься с Вадимом.
– Ну что, Паша, наверное, мы больше не увидимся. Так что прощай, друг, – сказал он со слезами на глазах.
– Да, наверное, так. Как жаль, что ты уезжаешь. Был друг, а теперь я остаюсь один. Забьют меня здесь одного, – отвечаю ему и вытираю глаза от слёз.
– Вадим, всё, хватит прощаться. Нам пора, – торопит своего сына его мать.
Вадим крепко обнял меня, дружески хлопнул по плечу и побежал за телегой.
Я долго смотрел на них, на семью моего друга. Лишь когда они скрылись за поворотом, я опомнился.
«Ну всё, теперь придётся как-то выживать одному. Отбиваться ото всех самому, без всякой надежды на чью-либо помощь», – подумал я. Как же мне было грустно.
«Эх, пойду на Невку, поищу какой-нибудь топляк для дров», – решил я и потопал в ту сторону.
Раньше мы с матерью ходили искать что-нибудь деревянное на дрова, но сейчас мать болеет и мне приходится ходить одному. Мал я возрастом, всего восемь с небольшим, но мне приходится выполнять эту работу. Мне нелегко, очень нелегко, но это так нужно. Керосин стоит дорого, денег на него не хватает. Всякие деревяшки – это наше спасение. Когда приношу их домой, я с помощью мамы раскалываю деревяшки на дрова. Мама продолжает работать в школе учителем, но денег получает очень мало. Всё стоит дорого, экономим на всём. Сейчас я хожу на поиски деревяшек почти каждый день.
Подойдя к Невке, я увидел на берегу топляк. Там были в основном крупные и толстые жерди. Порывшись в этом хламе, я заметил среди них палки и поленья поменьше. Потихонечку смог собрать небольшую кучку жердин и досок. Они не толстые, но длинные – то, что нужно. Завязываю с одной стороны деревяшки верёвкой. Завязанный конец я понесу на руках, а другой будет скользить по земле. Понесу как бы волоком. Крякнув, я поднял топляк и прижал один конец двумя руками под мышками. Теперь самое главное не останавливаться, а просто тащить волоком. Так с перерывами тащу до своего дома почти целый час. Вот и арка встречает меня хмурым видом. Самое главное – проскочить арку и пройти весь двор до нашего подвала. Вот это самое трудное. Здесь меня на этом пути иногда поджидают мои мучители, и дети, и взрослые. Теперь из лишенцев нашего двора остались только я с матерью. Помучить меня у местных пролетариев – это развлечение, но для меня оно опасное. Могут запросто зашибить. С трудом двигаясь со своим грузом, захожу в арку. Я весь в напряжении. Прохожу опасное место. Сердце от страха бешено колотится.
«Как хорошо, что никого нет. Только бы пройти двор, и я дома», – подумал я.
Но тут сильный толчок сбил меня с ног. От него меня отбросило в сторону вместе с моим грузом. Я растянулся прямо на мостовой.
«Эх, не успел», – грустно подумал я, пытаясь прийти в себя.
– Ну что, дворянский выкормыш, ноги не держат. Так уступай дорогу уважаемым людям, – произнёс, довольно улыбаясь, один из жильцов нашего дома.
Он был маленький, плюгавенький, но всегда гордо ходил в кожаной куртке. Люди такие куртки называли комиссарскими. Не знаю почему, но он почти всегда, проходя мимо меня, делал какую-нибудь пакость. После того как я пытался подняться после его ударов, он обычно ждал. И как только я начинал подниматься, то толкал меня ботинком в грудь. Но в этот раз я подготовился. У меня в кармане лежал заточенный большой гвоздь. Подниматься я не спешил, мне нужно незаметно достать гвоздь. Досталось мне крепко, сейчас у меня из носа текла кровь. В этот раз я упал лицом на деревяшки.
– Ну ты чё не встаёшь? Устал таскать всякую дрянь, маленький поберушка, – зло произнёс комиссар.
В ответ молчу, как всегда. Очень медленно поднимаюсь, хныкая нарочно громко, размазывая левой рукой кровь из носа по лицу. Но всё же я смог незаметно взять в правую руку гвоздь острием вниз.
– Ну наконец-то, сразу видно, дворянчик. Соизволили, ваше бродье, – с издёвкой, криво ухмыляясь, сказал мой мучитель.
И как обычно, быстро подняв свою ногу, направил её мне в грудь. Но я уже успел оказаться на ногах. Повернувшись боком к врагу, смог уйти от удара. Когда его нога пролетала мимо меня, я смог воткнуть свой гвоздь ему в бедро. Не ожидая от меня такой прыти, он пролетел всем телом и, споткнувшись о мои палки, упал на них.
– А-а-а, поранил гад, поранил! – протяжно выл мой вражина.
На шум стали выглядывать из окон люди. Откуда ни возьмись, появился дворник татарин Фарид.
– Ты что творишь, сволочь! – заорал он. – На уважаемых людей нападаешь.
И выслуживаясь перед человеком в кожанке, подняв метлу, стал тыкать ею в меня. Защищаясь, выставив обе руки, я старался направить метёлку в сторону от себя. Народ стал прибавляться, но никто пока не вмешивался. Человек в кожанке, перестав ныть, поднялся и неожиданно дал мне затрещину по голове. Потом, сплюнув себе под ноги и с удивлением смотря на меня, произнёс:
– Вот, гад, волчонком стал.
Затем повернувшись, пошёл, слегка прихрамывая, прочь.
Хотя человек в кожанке уже ушёл, но моя травля ещё не закончилась. Я, как замученный волчонок, так и стоял спиной к стене арки. Только теперь я уже прижимался к ней вплотную. Дворник Фарид всё ещё продолжал тыкать меня своей метлой. Теперь, правда, он хохотал, когда удачно попадал в меня. Фарид служил в нашем доме, наверное, лет двадцать. Мой дед, всегда на большие праздники, дарил его детям сладости. Может быть поэтому, он в знак благодарности частенько, как и сейчас, тыкал в меня метёлкой. Постепенно стали подходить другие люди из нашего двора. Одни ради развлечения, посмотреть представление, другие, чтобы позлорадствовать, а то и принять участие в травле. Одна из тех, кто любит участвовать в травле, это наша бывшая кухарка со своей дочкой. Когда-то моя мать заплатила большие деньги хорошему доктору за лечение её дочери, тем самым спасла её от смерти.
– К забору, к забору его гоните. Покажите офицерскому сынку, где раки зимуют, – орала наша бывшая кухарка.
– Сейчас мы его, сейчас! – кричала её дочь, двенадцатилетняя девочка, которая бежала ко мне с двумя своими братьями помладше. У них в руках были ивовые прутья. Я же, освободившись наконец от дворника, побежал по двору, как загнанный зверь. Постепенно меня догоняли двое мальчишек. Они сильно оторвались от своей старшей сестры, это были Тимка девяти лет и десятилетний Минька. «Надо что-то делать, иначе они забьют своими прутьями», – подумал я. В конце двора, на окраине оврага, росли ивовые кусты. Они были выше моего роста.
«Если забежать за них, то можно устроить засаду для этих пацанов», – возникла у меня мысль, наверное, из-за безысходности.
Но это был шанс вывести из строя сразу двоих, а затем разобраться с их сестрой. Подбегая к кустам, я резко увеличил скорость. Тимка с Минькой сделали то же самое, пытаясь добраться до меня. Забежав за край кустов, я едва смог остановиться. Они приближались на такой же большой скорости, как и моя. Я их видел сквозь ветки, а они меня нет, и это было моим преимуществом. Как только они поравнялись со мной, я резко бросился к ним под ноги. Тимка и Минька споткнулись об меня и рухнули, как подкошенные. Упав плашмя на землю с щебёнкой, оба закричали, корчась от боли. Минька и Тимка бросили свои прутья. Выбравшись из-под них, я добавил им ещё по ногам.
Схватив прутья, я развернулся и столкнулся лицом к лицу с дочкой кухарки. А вот для неё это было неожиданно. Увидев меня, вооруженного двумя прутьями, и стонущих своих братьев, она сильно испугалась. Охнув, она стала пятиться назад. Я шёл за ней и уже готовился проучить её, но нет, это девчонка оказалась проворной. Быстро развернувшись, она побежала прочь от меня, несмотря на вой своих братьев. Ну вот и всё, победа за мной! Правда, это бывает крайне редко, но сегодня я победил. Представление закончилось, зрители и участники стали расходиться. Я, воспользовавшись этим, вернулся к арке. Мои будущие дрова в виде длинных палок лежали на месте. Пока никто не позарился на мою добычу, забираю её и несу в свой подвал. Вход в подвал находится в левой боковой части дома. Почти у самого входа находятся заросли кустов и несколько деревьев. Получается, что со стороны не видно, кто входит в подвал. Сейчас, когда меня травят, это очень удобно. Из последних сил подхожу к дверям и бросаю добычу.
«Сейчас, сейчас, ещё немного. Чуть отдохну и начну затаскивать палки», – успокаиваю сам себя.
Лишь минут через двадцать я нашёл в себе силы встать, занести жердины и доски и напилить их на дрова. Сколько себя помню, меня сильно обижали. Когда я появлялся во дворе нашего дома, меня дразнили, обзывали дворянским бастрюком, тварью, сволочью и просто офицерским выкормышем. Став постарше, я уже получал подзатыльники, а теперь меня уже просто бьют. Когда раньше я жаловался матери, что меня дразнят, то она умоляла меня просто молчать. Она боялась, что если я не буду молчать, то мне достанется больше. Постепенно из-за этого ко мне прилепилось от пацанов прозвище «Молчун». Потом, когда меня уже просто били, я молча отбивался. В драках своих мучителей я не жалел, с каждым днём ожесточался. Постепенно мою душу опутывала злоба на людей. Теперь я уже редко улыбался и совсем не смеялся. После того как уехала семья Вадима, у меня уже не было друзей, и я разговаривал теперь только с матерью, да и то когда она придёт с работы. Для меня было непонятно, почему меня обижали ещё и взрослые, и почему люди меня вообще обижают. Всё время я думал: «Что же плохого я сделал этим людям» – и не находил ответа. Казалось, что мои обидчики только телом люди, а душой звери. Первые годы после оскорблений и избиений я весь в слезах, а иногда и в крови, бежал в свой подвал и дожидался, когда мать придёт с работы. Когда она входила в комнату, я жаловался ей, а она, бывало, прижав меня к себе и гладя по голове, говорила, всхлипывая:
– Ничего, сынок, вот приедет твой отец и заберёт нас туда, где нам будет хорошо. Там нас никто не будет обижать.
