РЫЖАЯ ШПИОНКА ХАТШЕПСУТ
(ЦАРИЦЫ-ФАРАОНА)
ТОМ ВТОРОЙ
Вавилонская роза
*Вавилон, 18-й год правления Тутмоса I в Египте*
За 16 лет до рождения Тии
Он никогда не думал, что пустыня может быть такой разной.
В Египте она была родной — золотистая, тёплая, дышащая покоем. Здесь, на пути к Вавилону, она оказалась чужой: серая, колючая, с ветром, который нёс не привычный запах Нила, а горькую пыль чужих земель. Караван шёл уже сорок дней. Позади остались Синай, пустыня Негев, земли филистимлян, бесконечные переправы через мутные реки. Впереди, по слухам, лежал великий город — сердце мира, средоточие всей мудрости и всей гордыни человеческой.
Он был мастером. Лучшим резчиком по дереву и камню в Фивах, учеником самого Себама-старшего. Его руки чувствовали материал так, как другие чувствуют дыхание ветра. Это было путешествие в Вавилон не за славой и не за золотом. По указу и от имени фараона его отправили для изучения секретов архитектуры и строительства. Он должен был научиться тому, чего ещё не умели в Египте, привезти чертежи и образцы. Но была и другая цель, личная, о которой он не говорил никому: он хотел увидеть великие храмы Месопотамии, прикоснуться к другой красоте, понять, как видят мир другие мастера.
Вавилон — огромный, немыслимый, с башнями, уходящими в небо и стенами, опоясывающими горизонт. Весь город обнесён тремя кольцами надёжных и мощных укреплений. Когда караван входил в ворота Иштар, облицованные синим глазурованным кирпичом с золотыми львами и драконами, мастер почувствовал, как сердце замерло. Такой красоты он не видел никогда.
В городе его вместе с другими путешественниками поселили в доме для чужеземных купцов — недалеко от храмового комплекса Эсагилы, где за окном высился зиккурат Этеменанки, та самая Вавилонская башня, о которой слагали легенды. По ночам он слышал странные ритмичные песнопения, доносившиеся из храмов, а днём бродил по городу, изучая архитектуру, делая тайные зарисовки, впитывая чужую культуру.
Через месяц его пригласили на праздник Акиту — новогоднее торжество, которое длилось двенадцать дней. Это была величайшая мистерия Вавилона, когда сам бог Мардук покидал свой храм, чтобы вершить судьбы мира на следующий год. Иностранцев допускали только на внешние церемонии, но мастеру, благодаря его статусу посланника фараона, позволили присутствовать в самом сердце праздника — в храме Милитты.
Он не знал тогда, что это изменит его жизнь навсегда.
Храм Милитты поражал воображение. Это был не один дом, а целый комплекс, окружённый садами, бассейнами и террасами. Жрицы в белых одеждах двигались между колонн, как видения. Воздух был пропитан запахом мирры, ладана и ещё чего-то сладкого, дурманящего — что-то невероятно ароматное здесь использовали в ритуалах.
Мастера провели во внутренний двор, где толпились чужеземцы со всего света: финикийские купцы, греческие мореходы, персидские вельможи, эфиопские князья. Все ждали главного события — выбора той, кто будет представлять богиню в эту священную ночь.
И она вышла.
Мастер никогда не видел такой красоты. Высокая, тонкая, с кожей цвета слоновой кости и волосами... её волосы были огненными. Не рыжими, как медь, а именно огненными — густая копна пламени, ниспадающая до пояса, перевитая золотыми нитями и лазуритовыми бусинами. На ней было платье из тончайшего льна, почти прозрачное, расшитое золотыми звёздами, а на голове — высокая тиара с полумесяцем.
Это была верховная жрица Милитты загадочная Шамхат. Та, через которую богиня говорила с людьми. Та, чьё тело было священным и неприкосновенным.
Она медленно обходила собравшихся чужеземцев, вглядываясь в лица. Её глаза — огромные, чёрные, с поволокой — скользили по толпе, и каждый, на ком они останавливались, замирал, чувствуя, будто сама богиня заглянула ему в душу.
Она остановилась напротив мастера.
— Ты, — сказала она на ломаном египетском, но достаточно понятном. — Как тебя зовут, чужеземец?
Он не мог вымолвить ни слова. Только смотрел в эти глаза и чувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Я... мастер, — выдавил он наконец. — Из Фив. Из Египта.
Она улыбнулась — едва заметно, одними уголками губ, и в этой улыбке было столько тепла, что мастер понял: он пропал. Навсегда.
— Этой ночью богиня выбрала тебя, — сказала она. — Следуй за мной.
Он не помнил, как оказался во внутреннем святилище. Помещение было небольшим, с низким потолком, украшенным звёздами. В центре стояло ложе, застеленное бельём из тончайшей материи, какой он никогда не видел. Горели масляные лампы, распространяя сладкий, одурманивающий аромат.
Она сняла тиару, распустила волосы, и они упали огненным водопадом. Подошла к нему, коснулась рукой его щеки.
— Не бойся, — прошептала она. — Это не грех. Это священный долг. Сегодня я — богиня, а ты — бог. Мы создаём жизнь. Мы продолжаем мир.
— Я... я не знаю ритуалов, — прошептал он.
— Не надо ритуалов. Просто будь со мной. Сейчас я не жрица. Я просто женщина. Просто Шамхат. А ты просто мужчина. Всё остальное только для богов.
И он поверил.
Ночь была долгой. Они говорили, смеялись, любили друг друга так, как будто знали всю жизнь. Она рассказывала ему о Вавилоне, о своём детстве, о том, что с самого рождения она живет в храме, как опытные жрицы учили её священным танцам и тайным наукам, как она стала верховной жрицей, потому что у неё был дар видеть будущее в снах.
— Я видела тебя, — призналась она под утро, лёжа на его плече. — За месяц до праздника. Мне приснился чужеземец с глазами цвета далёкой реки и руками, которые умеют творить красоту. Я знала, что ты придёшь.
— Ты поэтому выбрала меня?
— Я поэтому ждала тебя.
Они не могли расстаться. После ритуала она должна была вернуться в свои покои и больше никогда не видеть его. Но она не вернулась. Вместо этого она пришла к нему во временный дом на следующую ночь, и через ночь, и через две.
Их тайная любовь длилась много дней. Время, которое показалось им вечностью. Они встречались в уютном маленьком домике у водоема, в тени финиковых пальм. Он показывал ей свои эскизы, она учила его вавилонским письменам. Он рассказывал о Египте, о Ниле, о храмах, которые строит его народ. Она говорила о звёздах, о судьбе, о том, что некоторые души рождаются не в одной жизни, а в двух сразу.
— Я никогда не смогу уехать с тобой, — сказала она однажды. — Если меня поймают, то сразу казнят. А если не казнят, то запрут в храме до конца дней. Я принадлежу богине.
— А мне? — спросил он. — Ты не принадлежишь мне?
Она долго молчала, глядя на реку.
— Принадлежу, — наконец сказала она. — Но это ничего не меняет.
B она, и он оба не знали, что через неделю всё изменится.
Вавилон облетела горькая весть: старый верховный жрец Мардука умер. В храмах начались непрерывные поминальные службы с приношением жертв. Предстояло назначение нового верховного жреца. Слишком долгим было ожидание у одних групп влияния, и слишком быстро сориентировались другие претенденты. Наступило тревожное время борьбы за власть. В этой борьбе жрица Милитты, яркая независимая и очень популярная в народе, стала помехой. Объединившись, враждующие группы на совместном собрании решили её убрать с пути. Выбор был невелик: убить или выдать замуж за одного из претендентов или вообще за первого встречного, что для неё было равносильно смерти.
— Они хотят лишить меня возможности быть жрицей. Хотят выдать замуж за лубуттума (военачальника), Рим-Сина из Ура, — сказала она мастеру, вбежав в домик запыхавшаяся, с горящими глазами. — Чтобы я родила ему детей и забыла о храме. Я не хочу! Я лучше умру!
— Не умирай, — сказал он. — Бежим со мной. В Египет. Там никто тебя не найдёт.
Она смотрела на него долго, изучающе.
— Ты понимаешь, на что идёшь? Если нас поймают, тебя убьют первого без всяких разговоров. Меня — тоже. Но заставят помучиться. А если доберёмся, я буду чужой в твоей стране. Я не знаю языка, не знаю обычаев, я ничего не умею делать руками. Я только жрица.
— Ты умеешь любить, — сказал он. — Этого достаточно.
И она решилась.
Побег был отчаянным. Они выбрались из Вавилона в повозке, гружёной товарами, которую вёл купец, сочувствовавший влюблённым. Три дня скакали без остановок, боясь погони. На четвёртый день увидели всадников на горизонте — храмовая стража. Они прятались в неглубоком овраге, зарывшись в песок, и молились о помощи всем богам, которых знали. Всадники проехали мимо.
Пустыня была жестокой. Жара, жажда, страхи. Она теряла сознание, бредила, звала каких-то древних богов. Он нёс её на руках, когда она не могла идти. По ночам она просыпалась с криками, но он прижимал её к себе, шептал что-то ласковое, и она засыпала.
Через два месяца они добрались до Египта.
Здесь, в Египте, она стала другой. Сменила имя — назвалась Та-Нефер, «Прекрасная земля». Научилась говорить по-египетски, сначала плохо, с ужасным акцентом, потом всё лучше. Научилась вести хозяйство, носить воду, печь лепёшки. Она больше не была жрицей. Она была просто женой мастера, и это счастье казалось ей величайшим даром богов.
Она родила ему дочь. Рыжую, как она сама, с огромными глазами, в которых светилась та же древняя мудрость. Они назвали её Тия.
Три года они были счастливы.
А потом в Фивы пришли жрецы-заклинатели, направленные из Вавилона.
Они явились ночью, когда мастер был в отъезде — заказывал дерево в Гелиополе. Та-Нефер открыла дверь и увидела троих мужчин в тёмных одеждах. По их глазам она поняла всё.
— Верховная жрица должна вернуться, — сказал старший. — Храм прощает её бегство. Но она должна искупить свой грех. Если она вернётся добровольно, её жизнь и жизнь её семьи будут сохранены. Если нет... Будет произведён ритуал Ашипу.
Он не договорил. Но в его руке блеснул кинжал.
Ритуал Ашипу предполагал совершение обряда очищения и снятия порчи с применением самых жёстких методов. Жрецы-заклинатели имели право в буквальном смысле слова выбить из предполагаемого преступника «всю правду».
— Что с моим мужем? — спросила она, стараясь говорить спокойно.
— С ним ничего не случится, если ты пойдёшь с нами. Если нет — мы его дождемся, и он умрёт медленно. А девочку мы заберём в Вавилон. Она станет жрицей, как ты. Мы за ней наблюдали и поняли, что у ей передался твой дар. Мы это не только чувствуем, мы знаем.
Та-Нефер посмотрела на спящую дочь. Маленькую, беззащитную, с рыжими волосиками, разметавшимися по подушке.
Выбор был ужасен. Остаться — погубить мужа и обречь дочь на участь, от которой она сама бежала. Уйти — спасти их, но потерять себя.
Она выбрала уйти.
— Я пойду с вами, — сказала она. — Но поклянитесь мне здесь и сейчас, что не тронете их ни сейчас, ни когда-либо позже. Никогда.
— Клянёмся богами Вавилона, — ответил старший.
Она поцеловала дочь в лоб, прошептала что-то на своём языке, оставила на столике статуэтку маленького лазуритового скарабея — свой талисман — и ушла в ночь.
Мастер вернулся через два дня и нашёл только скарабея и папирус, с нарисованными дрожащей рукой письменами: «Прости. Ухожу. Во имя спасения. Я люблю тебя. Я люблю её. Навсегда. Шамхат».
Он не поехал за ней. Он знал, что это безнадёжно. Вавилон далеко, а у него — маленькая дочь, которую нужно растить.
Соседям он сказал, что жена умерла от лихорадки. Похоронил в одиночестве длинный мешок с травой. И поклялся себе, что Тия никогда не узнает правды, пока не станет достаточно сильной, чтобы эту правду вынести.
Прошло шестнадцать лет.
В Вавилоне, в храме Милитты, верховная жрица с огненными волосами каждую ночь смотрела на звёзды и думала о дочери, оставленной за тридевять земель. Она знала, что девочка жива — её дар позволял ей чувствовать это. Она знала, что та выросла красивой и сильной. Она знала, что однажды они встретятся.
Но когда — не знал никто, кроме богов.
Прошел год с тех пор, как Тия покинула дворец и ушла с Сенмутом на строительство храма Джесер-Джесеру (Священнейший из Священных). Год тишины, камня и медленного возвращения к себе. Она не была больше ни тенью царицы, ни шпионкой, ни убийцей. Она была просто Тией, помощницей главного строителя храма, девушкой, которая умела вырезать любым резцом и по дереву, и по известняку, и по камню, но чьи руки до сих пор помнили хватку рукояти боевого ножа. Иногда по утрам, глядя на свои ладони, испачканные каменной пылью, она ловила себя на мысли, что та, другая Тия, что метала ножи в темноте и выживала в нубийском плену, была кем-то чужим, далёким, почти легендарным.
Храм рос на западном берегу Нила, врезанный в отвесные скалы. Тысячи рабов, сотни мастеров, горы камня и известки — и над всем этим неусыпный глаз Сенмута, гениального архитектора, вложившего в этот проект всю свою душу. Он появлялся на стройке с первыми лучами солнца и исчезал в своей палатке далеко за полночь, разбирая чертежи и расчеты при свете масляных ламп. Тия часто приносила ему еду, которую сама готовила в своей маленькой палатке, и они сидели вдвоём, глядя, как луна поднимается над скалами, и говорили обо всём на свете: о пропорциях, о красках, о вечности, которую можно высечь из камня, если очень постараться.
Хатшепсут, как бы она ни была занята, приезжала сюда довольно часто. Не с пышными процессиями, не в золотых паланкинах, а тихо, почти незаметно, в сопровождении нескольких стражников и служанок. Она любила сидеть в тени недостроенных колонн, смотреть, как рабы двигают огромные каменные блоки, как мастера выводят иероглифы на стенах, как растёт из скалы её храм, её бессмертие. Довольно часто она отпускала служанок с опахалами, звала Тию, и они гуляли по стройке, и царица расспрашивала её о жизни, о работе, о том, не хочет ли она вернуться во дворец.
Тия каждый раз отвечала одинаково: здесь её место. И здесь она как будто физически ощущает будущее через века и тысячелетия. Здесь она нашла покой.
Но, как оказалось, покой был иллюзией.
Всё началось с мелких, почти незаметных тревог. Сначала Тия поймала себя на мысли, что ей неуютно и тревожно. Хотя казалось, с чего бы это? Потом она заметила, что некоторые рабочие слишком часто отлучаются в город, возвращаясь с новыми амулетами и странными нашивками на одежде. Потом один из мастеров, старый резчик по имени Хнумхотеп, с которым она подружилась, рассказал ей, что в Фивах распространяются странные слухи.
— Говорят, царица задумала не просто храм, — шептал он, помешивая краску в глиняном горшке. — Говорят, она хочет сравняться с богами. А это, сама знаешь, не всем нравится.
— Кому не нравится? — спросила Тия, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— Жрецам, кому же ещё. Им не по душе, что царица строит храм в свою честь. Говорят, Амон разгневается, если женщина посмеет встать рядом с ним.
Тия промолчала, но внутри неё шевельнулся знакомый холодок. Тот самый, который всегда предшествовал опасности. Хатшепсут строила храм как раз во имя Амона.
Через несколько дней на стройке случилось первое происшествие. Ночью обрушились строительные леса у западной стены. Чудом никто не погиб — рабочие ушли спать за час до этого, и только двое сторожей получили лёгкие ушибы. Сенмут с помощниками тщательно осматрели место обрушения, и все пришли к выводу, что верёвки были перерезаны.
(ЦАРИЦЫ-ФАРАОНА)
ТОМ ВТОРОЙ
ПРОЛОГ
Вавилонская роза
*Вавилон, 18-й год правления Тутмоса I в Египте*
За 16 лет до рождения Тии
Он никогда не думал, что пустыня может быть такой разной.
В Египте она была родной — золотистая, тёплая, дышащая покоем. Здесь, на пути к Вавилону, она оказалась чужой: серая, колючая, с ветром, который нёс не привычный запах Нила, а горькую пыль чужих земель. Караван шёл уже сорок дней. Позади остались Синай, пустыня Негев, земли филистимлян, бесконечные переправы через мутные реки. Впереди, по слухам, лежал великий город — сердце мира, средоточие всей мудрости и всей гордыни человеческой.
Он был мастером. Лучшим резчиком по дереву и камню в Фивах, учеником самого Себама-старшего. Его руки чувствовали материал так, как другие чувствуют дыхание ветра. Это было путешествие в Вавилон не за славой и не за золотом. По указу и от имени фараона его отправили для изучения секретов архитектуры и строительства. Он должен был научиться тому, чего ещё не умели в Египте, привезти чертежи и образцы. Но была и другая цель, личная, о которой он не говорил никому: он хотел увидеть великие храмы Месопотамии, прикоснуться к другой красоте, понять, как видят мир другие мастера.
Вавилон — огромный, немыслимый, с башнями, уходящими в небо и стенами, опоясывающими горизонт. Весь город обнесён тремя кольцами надёжных и мощных укреплений. Когда караван входил в ворота Иштар, облицованные синим глазурованным кирпичом с золотыми львами и драконами, мастер почувствовал, как сердце замерло. Такой красоты он не видел никогда.
В городе его вместе с другими путешественниками поселили в доме для чужеземных купцов — недалеко от храмового комплекса Эсагилы, где за окном высился зиккурат Этеменанки, та самая Вавилонская башня, о которой слагали легенды. По ночам он слышал странные ритмичные песнопения, доносившиеся из храмов, а днём бродил по городу, изучая архитектуру, делая тайные зарисовки, впитывая чужую культуру.
Через месяц его пригласили на праздник Акиту — новогоднее торжество, которое длилось двенадцать дней. Это была величайшая мистерия Вавилона, когда сам бог Мардук покидал свой храм, чтобы вершить судьбы мира на следующий год. Иностранцев допускали только на внешние церемонии, но мастеру, благодаря его статусу посланника фараона, позволили присутствовать в самом сердце праздника — в храме Милитты.
Он не знал тогда, что это изменит его жизнь навсегда.
***
Храм Милитты поражал воображение. Это был не один дом, а целый комплекс, окружённый садами, бассейнами и террасами. Жрицы в белых одеждах двигались между колонн, как видения. Воздух был пропитан запахом мирры, ладана и ещё чего-то сладкого, дурманящего — что-то невероятно ароматное здесь использовали в ритуалах.
Мастера провели во внутренний двор, где толпились чужеземцы со всего света: финикийские купцы, греческие мореходы, персидские вельможи, эфиопские князья. Все ждали главного события — выбора той, кто будет представлять богиню в эту священную ночь.
И она вышла.
Мастер никогда не видел такой красоты. Высокая, тонкая, с кожей цвета слоновой кости и волосами... её волосы были огненными. Не рыжими, как медь, а именно огненными — густая копна пламени, ниспадающая до пояса, перевитая золотыми нитями и лазуритовыми бусинами. На ней было платье из тончайшего льна, почти прозрачное, расшитое золотыми звёздами, а на голове — высокая тиара с полумесяцем.
Это была верховная жрица Милитты загадочная Шамхат. Та, через которую богиня говорила с людьми. Та, чьё тело было священным и неприкосновенным.
Она медленно обходила собравшихся чужеземцев, вглядываясь в лица. Её глаза — огромные, чёрные, с поволокой — скользили по толпе, и каждый, на ком они останавливались, замирал, чувствуя, будто сама богиня заглянула ему в душу.
Она остановилась напротив мастера.
— Ты, — сказала она на ломаном египетском, но достаточно понятном. — Как тебя зовут, чужеземец?
Он не мог вымолвить ни слова. Только смотрел в эти глаза и чувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Я... мастер, — выдавил он наконец. — Из Фив. Из Египта.
Она улыбнулась — едва заметно, одними уголками губ, и в этой улыбке было столько тепла, что мастер понял: он пропал. Навсегда.
— Этой ночью богиня выбрала тебя, — сказала она. — Следуй за мной.
***
Он не помнил, как оказался во внутреннем святилище. Помещение было небольшим, с низким потолком, украшенным звёздами. В центре стояло ложе, застеленное бельём из тончайшей материи, какой он никогда не видел. Горели масляные лампы, распространяя сладкий, одурманивающий аромат.
Она сняла тиару, распустила волосы, и они упали огненным водопадом. Подошла к нему, коснулась рукой его щеки.
— Не бойся, — прошептала она. — Это не грех. Это священный долг. Сегодня я — богиня, а ты — бог. Мы создаём жизнь. Мы продолжаем мир.
— Я... я не знаю ритуалов, — прошептал он.
— Не надо ритуалов. Просто будь со мной. Сейчас я не жрица. Я просто женщина. Просто Шамхат. А ты просто мужчина. Всё остальное только для богов.
И он поверил.
Ночь была долгой. Они говорили, смеялись, любили друг друга так, как будто знали всю жизнь. Она рассказывала ему о Вавилоне, о своём детстве, о том, что с самого рождения она живет в храме, как опытные жрицы учили её священным танцам и тайным наукам, как она стала верховной жрицей, потому что у неё был дар видеть будущее в снах.
— Я видела тебя, — призналась она под утро, лёжа на его плече. — За месяц до праздника. Мне приснился чужеземец с глазами цвета далёкой реки и руками, которые умеют творить красоту. Я знала, что ты придёшь.
— Ты поэтому выбрала меня?
— Я поэтому ждала тебя.
Они не могли расстаться. После ритуала она должна была вернуться в свои покои и больше никогда не видеть его. Но она не вернулась. Вместо этого она пришла к нему во временный дом на следующую ночь, и через ночь, и через две.
Их тайная любовь длилась много дней. Время, которое показалось им вечностью. Они встречались в уютном маленьком домике у водоема, в тени финиковых пальм. Он показывал ей свои эскизы, она учила его вавилонским письменам. Он рассказывал о Египте, о Ниле, о храмах, которые строит его народ. Она говорила о звёздах, о судьбе, о том, что некоторые души рождаются не в одной жизни, а в двух сразу.
— Я никогда не смогу уехать с тобой, — сказала она однажды. — Если меня поймают, то сразу казнят. А если не казнят, то запрут в храме до конца дней. Я принадлежу богине.
— А мне? — спросил он. — Ты не принадлежишь мне?
Она долго молчала, глядя на реку.
— Принадлежу, — наконец сказала она. — Но это ничего не меняет.
B она, и он оба не знали, что через неделю всё изменится.
***
Вавилон облетела горькая весть: старый верховный жрец Мардука умер. В храмах начались непрерывные поминальные службы с приношением жертв. Предстояло назначение нового верховного жреца. Слишком долгим было ожидание у одних групп влияния, и слишком быстро сориентировались другие претенденты. Наступило тревожное время борьбы за власть. В этой борьбе жрица Милитты, яркая независимая и очень популярная в народе, стала помехой. Объединившись, враждующие группы на совместном собрании решили её убрать с пути. Выбор был невелик: убить или выдать замуж за одного из претендентов или вообще за первого встречного, что для неё было равносильно смерти.
— Они хотят лишить меня возможности быть жрицей. Хотят выдать замуж за лубуттума (военачальника), Рим-Сина из Ура, — сказала она мастеру, вбежав в домик запыхавшаяся, с горящими глазами. — Чтобы я родила ему детей и забыла о храме. Я не хочу! Я лучше умру!
— Не умирай, — сказал он. — Бежим со мной. В Египет. Там никто тебя не найдёт.
Она смотрела на него долго, изучающе.
— Ты понимаешь, на что идёшь? Если нас поймают, тебя убьют первого без всяких разговоров. Меня — тоже. Но заставят помучиться. А если доберёмся, я буду чужой в твоей стране. Я не знаю языка, не знаю обычаев, я ничего не умею делать руками. Я только жрица.
— Ты умеешь любить, — сказал он. — Этого достаточно.
И она решилась.
***
Побег был отчаянным. Они выбрались из Вавилона в повозке, гружёной товарами, которую вёл купец, сочувствовавший влюблённым. Три дня скакали без остановок, боясь погони. На четвёртый день увидели всадников на горизонте — храмовая стража. Они прятались в неглубоком овраге, зарывшись в песок, и молились о помощи всем богам, которых знали. Всадники проехали мимо.
Пустыня была жестокой. Жара, жажда, страхи. Она теряла сознание, бредила, звала каких-то древних богов. Он нёс её на руках, когда она не могла идти. По ночам она просыпалась с криками, но он прижимал её к себе, шептал что-то ласковое, и она засыпала.
Через два месяца они добрались до Египта.
***
Здесь, в Египте, она стала другой. Сменила имя — назвалась Та-Нефер, «Прекрасная земля». Научилась говорить по-египетски, сначала плохо, с ужасным акцентом, потом всё лучше. Научилась вести хозяйство, носить воду, печь лепёшки. Она больше не была жрицей. Она была просто женой мастера, и это счастье казалось ей величайшим даром богов.
Она родила ему дочь. Рыжую, как она сама, с огромными глазами, в которых светилась та же древняя мудрость. Они назвали её Тия.
Три года они были счастливы.
А потом в Фивы пришли жрецы-заклинатели, направленные из Вавилона.
***
Они явились ночью, когда мастер был в отъезде — заказывал дерево в Гелиополе. Та-Нефер открыла дверь и увидела троих мужчин в тёмных одеждах. По их глазам она поняла всё.
— Верховная жрица должна вернуться, — сказал старший. — Храм прощает её бегство. Но она должна искупить свой грех. Если она вернётся добровольно, её жизнь и жизнь её семьи будут сохранены. Если нет... Будет произведён ритуал Ашипу.
Он не договорил. Но в его руке блеснул кинжал.
Ритуал Ашипу предполагал совершение обряда очищения и снятия порчи с применением самых жёстких методов. Жрецы-заклинатели имели право в буквальном смысле слова выбить из предполагаемого преступника «всю правду».
— Что с моим мужем? — спросила она, стараясь говорить спокойно.
— С ним ничего не случится, если ты пойдёшь с нами. Если нет — мы его дождемся, и он умрёт медленно. А девочку мы заберём в Вавилон. Она станет жрицей, как ты. Мы за ней наблюдали и поняли, что у ей передался твой дар. Мы это не только чувствуем, мы знаем.
Та-Нефер посмотрела на спящую дочь. Маленькую, беззащитную, с рыжими волосиками, разметавшимися по подушке.
Выбор был ужасен. Остаться — погубить мужа и обречь дочь на участь, от которой она сама бежала. Уйти — спасти их, но потерять себя.
Она выбрала уйти.
— Я пойду с вами, — сказала она. — Но поклянитесь мне здесь и сейчас, что не тронете их ни сейчас, ни когда-либо позже. Никогда.
— Клянёмся богами Вавилона, — ответил старший.
Она поцеловала дочь в лоб, прошептала что-то на своём языке, оставила на столике статуэтку маленького лазуритового скарабея — свой талисман — и ушла в ночь.
Мастер вернулся через два дня и нашёл только скарабея и папирус, с нарисованными дрожащей рукой письменами: «Прости. Ухожу. Во имя спасения. Я люблю тебя. Я люблю её. Навсегда. Шамхат».
Он не поехал за ней. Он знал, что это безнадёжно. Вавилон далеко, а у него — маленькая дочь, которую нужно растить.
Соседям он сказал, что жена умерла от лихорадки. Похоронил в одиночестве длинный мешок с травой. И поклялся себе, что Тия никогда не узнает правды, пока не станет достаточно сильной, чтобы эту правду вынести.
***
Прошло шестнадцать лет.
В Вавилоне, в храме Милитты, верховная жрица с огненными волосами каждую ночь смотрела на звёзды и думала о дочери, оставленной за тридевять земель. Она знала, что девочка жива — её дар позволял ей чувствовать это. Она знала, что та выросла красивой и сильной. Она знала, что однажды они встретятся.
Но когда — не знал никто, кроме богов.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Камень и вечность
ГЛАВА ПЕРВАЯ. Возвращение тени
Прошел год с тех пор, как Тия покинула дворец и ушла с Сенмутом на строительство храма Джесер-Джесеру (Священнейший из Священных). Год тишины, камня и медленного возвращения к себе. Она не была больше ни тенью царицы, ни шпионкой, ни убийцей. Она была просто Тией, помощницей главного строителя храма, девушкой, которая умела вырезать любым резцом и по дереву, и по известняку, и по камню, но чьи руки до сих пор помнили хватку рукояти боевого ножа. Иногда по утрам, глядя на свои ладони, испачканные каменной пылью, она ловила себя на мысли, что та, другая Тия, что метала ножи в темноте и выживала в нубийском плену, была кем-то чужим, далёким, почти легендарным.
Храм рос на западном берегу Нила, врезанный в отвесные скалы. Тысячи рабов, сотни мастеров, горы камня и известки — и над всем этим неусыпный глаз Сенмута, гениального архитектора, вложившего в этот проект всю свою душу. Он появлялся на стройке с первыми лучами солнца и исчезал в своей палатке далеко за полночь, разбирая чертежи и расчеты при свете масляных ламп. Тия часто приносила ему еду, которую сама готовила в своей маленькой палатке, и они сидели вдвоём, глядя, как луна поднимается над скалами, и говорили обо всём на свете: о пропорциях, о красках, о вечности, которую можно высечь из камня, если очень постараться.
Хатшепсут, как бы она ни была занята, приезжала сюда довольно часто. Не с пышными процессиями, не в золотых паланкинах, а тихо, почти незаметно, в сопровождении нескольких стражников и служанок. Она любила сидеть в тени недостроенных колонн, смотреть, как рабы двигают огромные каменные блоки, как мастера выводят иероглифы на стенах, как растёт из скалы её храм, её бессмертие. Довольно часто она отпускала служанок с опахалами, звала Тию, и они гуляли по стройке, и царица расспрашивала её о жизни, о работе, о том, не хочет ли она вернуться во дворец.
Тия каждый раз отвечала одинаково: здесь её место. И здесь она как будто физически ощущает будущее через века и тысячелетия. Здесь она нашла покой.
Но, как оказалось, покой был иллюзией.
***
Всё началось с мелких, почти незаметных тревог. Сначала Тия поймала себя на мысли, что ей неуютно и тревожно. Хотя казалось, с чего бы это? Потом она заметила, что некоторые рабочие слишком часто отлучаются в город, возвращаясь с новыми амулетами и странными нашивками на одежде. Потом один из мастеров, старый резчик по имени Хнумхотеп, с которым она подружилась, рассказал ей, что в Фивах распространяются странные слухи.
— Говорят, царица задумала не просто храм, — шептал он, помешивая краску в глиняном горшке. — Говорят, она хочет сравняться с богами. А это, сама знаешь, не всем нравится.
— Кому не нравится? — спросила Тия, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— Жрецам, кому же ещё. Им не по душе, что царица строит храм в свою честь. Говорят, Амон разгневается, если женщина посмеет встать рядом с ним.
Тия промолчала, но внутри неё шевельнулся знакомый холодок. Тот самый, который всегда предшествовал опасности. Хатшепсут строила храм как раз во имя Амона.
Через несколько дней на стройке случилось первое происшествие. Ночью обрушились строительные леса у западной стены. Чудом никто не погиб — рабочие ушли спать за час до этого, и только двое сторожей получили лёгкие ушибы. Сенмут с помощниками тщательно осматрели место обрушения, и все пришли к выводу, что верёвки были перерезаны.
