А Тия… — Хатшепсут обернулась, и в её глазах впервые за весь разговор мелькнуло что-то, кроме расчёта. — Тия, возможно, должна будет пройти через ад. И выйти из него победительницей. Либо не выйти вообще.
Сенмут медленно кивнул. Стратегия была выстроена. Два заговора должны были столкнуться лбами, а власть — подобрать обломки. Роль Тии была центральной, жертвенной и страшной. Он встал.
— Надо оформить всю конструкцию и чертежи этой… «ловушки». Попытаюсь просчитаю все риски.
— Просчитай, — согласилась Хатшепсут, уже снова глядя в окно на просыпающийся город. — Но помни: на кону не просто трон. На кону будущее государства. И иногда, чтобы сохранить храм, приходится пожертвовать самой красивой его колонной.
Рассвет окрашивал небо в цвет крови. Теперь всё зависело от того, насколько точно каждый задействованный в игре персонаж сыграет свою роль. Особенно та, кому предстояло стать одновременно и приманкой, и клинком, и живой разменной монетой в смертельной игре своей Повелительницы.
Тия, выйдя из покоев Хатшеспут, прошла по длинным изогнутым коридорам мимо постов охраны и закрылась в своих комнатах. Здесь она довольно долго приводила себя в порядок, смывая липкую грязь, запах тины, рыбы и страха. В конце концов легла и спокойно уснула.
Разбудила её Бастер, пригнувшая к ней в ноги и долго устраивая себе лежанку. Но не тут-то было, Тия нарушила мягкие кошачьи планы, поднявшись и начав собираться. Она надела простую льняную тунику для тренировок, туго заплела медно-рыжие волосы в косу и выскользнула в предрассветную тишину.
Двор за царской сокровищницей, где Ра’уф проводил свои часы, был оазисом тишины в подбрюшье спящего дворца. Воздух здесь пах сырой землёй, политой на ночь, и дымком от далёких кухонь. Тия замерла в арке, наблюдая. Слепой нубиец стоял посреди вытоптанной площадки обнажённый по пояс, в руке он держал не посох, а гиксосский хопеш — изогнутый, как полумесяц, тяжелый клинок, чуждый египетским арсеналам. Перед ним на толстой колоде лежала стопка узких деревянных планок. Мальчик слуга, затаив дыхание, ставил их на ребро одну за другой. Рука Ра’уфа взметалась и с глухим чвяк планка раскалывалась пополам. Ровно. Без лишнего усилия. Он проделывал это с каждой новой дощечкой, ничего не видя. А лицо его было обращено куда-то в пространство над плечом мальчика.
Затем он кивнул. Слуга отложил остаток планок, достал из ведёрка мелкую, серебристую рыбёшку и, сделав шаг назад, начал осторожно подбрасывать её в воздух в сторону старика. Рука Ра’уфа снова взметнулась. В воздухе сверкнуло стальное лезвие, раздался едва слышный свист разрезаемого воздуха и два глухих шлепка на землю — ровные половинки рыбёшки. Ни одна не упала целой.
— Готовлю к твоему приходу рыбку! — раздался его скрипучий голос, обращённый прямо к арке, где стояла Тия.
Вздрогнув, она вошла во двор, и её шаги на утоптанной земле в мягких сандалиях казались ей очень тихими.
— Я думала, я была тише мыши, учитель.
— Мышь шуршит. Ты же топчешься, как бык с завязанными глазами, — он воткнул хопеш в землю и повернул к ней своё незрячее лицо. Мутные глаза, казалось, видели её насквозь. — И пахнешь. Пахнешь страхом, грязной водой и… рыбой. Не смыть его, этот запал чужих мест. Он въедается под кожу. Ты ходила в порт. Уверен, что не за селёдкой.
Тия опустила голову, хотя не было в этом ничего постыдного. Его прямота была как удар тем же хопешем — болезненный и в то же время очищающий.
— Да, учитель. Искала одного человека. И… меня почти нашли.
Ра’уф молча протянул руку. Она, понимая, что от него не скрыть дрожь, положила свою ладонь ему на грубые, иссохшие пальцы. Он подержал её руку, будто взвешивая.
— Сердце стучит как у загнанной лани. Глаза, наверное, бегают. Ты позволила им напугать себя. Страх — это шум. Шум в голове, который заглушает всё остальное. Ты слышала, как падала та рыбка?
Тия задумалась. Она слышала только звук броска, свист клинка и шлепки удара хопешем.
— Нет.
— Вот видишь. Ты была занята своим шумом. А нужно слушать тишину между ударами. Между словами врага. Между ударами собственного сердца. Садись сюда.
Он опустился на низкую каменную скамью, указывая ей место рядом. Тия послушалась.
— Этот человек в порту… он из знатных? — спросил Ра’уф.
— Думаю, да. Он скрывал лицо, но держался как господин.
— Господин, который идёт в грязь, — проскрипел старик. — Значит, дело велико. Или он очень боится. А когда боятся — делают ошибки. Твоя ошибка была в том, что ты побежала, как заяц. Зайца, даже самого быстрого, всегда догоняют. Научись становиться камнем, частью двора, кучи ящиков.
— А если бы я не убежала, меня могли найти.
— Возможно. Но только ты бы узнала их слабости. Тот, кто нервно ищет, — уязвим. Тот, кто ждёт и слушает — владеет моментом. Теперь они знают, что за ними следят. И наверняка станут осторожнее. Ты усложнила себе задачу.
Тия сжала кулаки. Он был прав, и от этой правды становилось горько.
— Что же мне делать? Мне поручено… выявить его. Но я себя раскрыла.
Ра’уф повернул к ней голову, и на его губах появилось подобие улыбки.
— А кто сказал, что раскрыть себя — всегда плохо? Иногда нужно показаться слабым, чтобы враг подошёл ближе. Но для этого нужно перестать быть слабой внутри. Твой страх — это щель в твоих доспехах. Сегодня мы её залатаем. Иди ко мне.
Он поднялся и, не дожидаясь, пошёл к центру площадки. Тия последовала за ним.
— Сегодня будешь учиться видеть в темноте. Не ту действительность, что снаружи. Ту, что внутри страха. — Он вытащил из складок своего простого схенти длинную полосу чёрной ткани. — Завяжи глаза.
Тия повиновалась. Мир погрузился в абсолютную, давящую черноту.
— Стой спокойно. Дыши. Не носом — животом. Чувствуй, как воздух входит и выходит. Слушай. Что ты слышишь?
Сначала — только стук собственного сердца. Потом, постепенно, другие звуки начали пробиваться сквозь него. Шёпот ветра в листьях где-то за стеной. Далёкий лай собаки. Свой собственный вдох и выдох. Шорох полотна на дверном проеме в пристройке.
— Я… слышу ветер. Шаги служки. Дальний шум города.
— Хорошо. А теперь — обоняй. Отбрось порт. Что здесь?
Она втянула воздух. Пахло влажной землёй после утреннего полива. Дымком от очага — жарили лепёшки. Травой. И… запах самого Ра’уфа — сухой кожи, старого дерева и чего-то терпкого, лекарственного.
— Земля. Еда. Ты.
— Иди ко мне на голос. Медленно. Шаг за шагом. Не бойся упасть. Земля никуда не денется.
Его голос доносился справа. Тия сделала неуверенный шаг, потом другой. Руки инстинктивно протянулись вперёд.
— Не нащупывай путь. Чувствуй его кожей. Воздух на твоём лице иначе движется возле стены, иначе — на открытом месте.
Она шла, полностью отдавшись слуху и интуиции. Шаг. Ещё шаг. И вдруг — его голос уже прямо перед ней.
— Стоп.
Она замерла.
— Теперь… удар!
Она инстинктивно сделала выпад, но её кулак встретил лишь пустоту. Из темноты раздался тихий смешок.
— Ты атаковала туда, где был мой голос несколько мгновений назад. Голос — это прошлое. Движение — это настоящее. Теперь — защищайся.
Она не успела даже сгруппироваться, как лёгкий, но точный удар тростью пришёлся ей по голени. Больно. Она ахнула, отскочила.
— Ты отскочила от боли. Это рефлекс. Преодолей его. Боль — это просто сигнал. Прими удар, погаси его в мышцах, и нападай оттуда, откуда он пришёл!
Это избиение продолжалось целую вечность. Она падала, поднималась, промахивалась, получала удары. Но с каждым разом её движения становились менее суетливыми, более выверенными. Она начала улавливать лёгкий шелест его одежды, едва слышное смещение песка под его босыми ногами. Один раз ей даже удалось поймать на лету его трость, когда он замахнулся для удара. В кромешной тьме душной повязки она даже почувствовала, как его рука на миг замерла.
— Неплохо, — произнёс он, и в его голосе прозвучало одобрение. — Теперь ты не просто девочка в темноте. Ты стала частью темноты. Помни это чувство. Враг, который боится, ослеплён своим шумом и много суетится. Ты же теперь можешь видеть тишину. Только надо настроиться, стать частью. А в тишине слышно всё.
Он позволил ей снять повязку. Свет ударил в глаза, но мир казался теперь иным — более ярким, четким, полным невидимых ранее деталей. Она стояла, вся в пыли, с синяком на голени, но внутри её укрепилась ясная уверенность.
— Спасибо, учитель. Это очень трудно.
— Не благодари. Иди и делай то, что должна. И помни: иногда, чтобы увидеть свет, нужно на минуту погрузиться в полную тьму. И не бояться там остаться.
Тия поклонилась и вышла из двора. За спиной у неё снова раздался мерный чвяк раскалываемого дерева. Но теперь этот звук был для неё не демонстрацией силы, а ритмом, медитацией. Она шла по пыльной тропинке между высоких деревьев, и каждый её шаг был теперь осознанным и беззвучным. Страх не исчез, но отступил. Тия знала, что идёт на страшный риск, но была уверена, что этот риск оправдан. Кроме того, у неё теперь появилось новое оружие — умение видеть в темноте.
В тот же вечер за Тией пришла немая служанка Хатшепсут и жестом показала следовать за ней. Девушка быстро собралась и отправилась вслед за служанкой. Они пошли не в официальные покои, а в маленькую, душную комнату без окон, что служила тайным кабинетом для самых щекотливых вопросов. Служанка, постучав в дверь и, дождавшись хода двери, тут же удалилась. Открыл дверь Сенмут, жестом пригласив войти Тию. Воздух в кабинете пропах старым папирусом, воском и сухими травами, разложенными в углу для борьбы с главным вредителем свитков и паирусов — моли. Единственный светильник отбрасывал пляшущие тени на стены, а в центре, за низким столиком, сидела Хатшепсут. Сенмут подошел к столу и встал рядом как продолжение её воли. Их лица в полумраке были серьёзны и сосредоточены.
— Садись, дочь моя — сказала Хатшепсут. Во властном голосе царицы чувствовалась усталость, но в то же время в нём звучала воинственная решительность.
Тия опустилась на расшитую холодную подушку напротив, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Она чувствовала, что сейчас услышит не просто приказ, будет решаться её судьба.
— План, который нам предстоит воплотить в жизнь, жесток, — начала царица, не отводя от неё взгляда. — В первую очередь, жесток для тебя, Тия. — Хатшепсут бросила взгляд на девушку. — Но он, может быть, тем единственным решением, что разом обезглавит обе гидры — корыстных жрецов и предателей военных. Тебе предстоит стать его остриём.
Царица коротким жестом рукой велела Сенмуту изложить суть. Чётко, холодно, без прикрас он выполнил волю Повелительницы. Он рассказал, как Тия должна будет сыграть роль перебежчика, как её «захват» людьми таинственного покровителя станет началом конца для обоих заговоров. И, осуществив данный план, она станет живым доказательством, приманкой и, возможно, жертвой.
— Ты войдёшь в их логово с открытыми глазами, но с показной покорностью их воле, — пояснила Хатшепсут. — Ты увидишь лицо руководителя мятежа. Узнаешь его имя. И в решающий момент, когда они поверят, что победа уже у них в руках, ты вырвешь её у врагов.
Тия слушала, и внутри неё всё сжималось в сухой горячий ком. Этот план был сродни приговору. Красиво упакованный, логичный, победный — но приговор. Она должна была добровольно отдаться в руки тех, кто, возможно, уже отдавал приказ убить её в порту. Или же убьёт её без разговоров, едва увидит на своём пути.
— А если… если они не станут меня вербовать? Если просто убьют… сразу же? — спросила она, и её голос прозвучал тише, чем она хотела.
— Тогда твоя смерть станет искрой, которая спалит их самих, — без колебаний ответил Сенмут. Его голос был жёстким, но в глазах читалось тяжёлое понимание.
— Мы обеспечим, чтобы на твоём теле нашли улики, ведущие прямо к ним. Ты станешь мученицей, и это даст Повелительнице законный повод для тотальной чистки. Но мы верим, что ты доживёшь до финала.
«Верим». Слово повисло в воздухе, хрупкое, как паутина. Тия смотрела на Хатшепсут и видела в её глазах не материнскую жалость, а продуманную оценку полководца, отправляющего лучшее войско на самый опасный участок битвы. И где-то в глубине — тень той цены, которую она платила сама, взойдя на трон.
— У меня есть время, чтобы подготовиться? — уточнила Тия, уже чувствуя, как страх начинает преобразовываться в решимость. Так же, как при отражении атак в кромешной темноте у Ра’уфа.
— Да. Три дня, чтобы исчезнуть из поля зрения дворца. Мы организуем твой «побег» или «похищение». Ты должна выглядеть напуганной и преданной. Сенмут подготовит для тебя легенду и микроскопические доказательства «измены» жрецов — крошечную, полую печать с компрометирующими знаками. Ты спрячешь её так, как учил слепой.
Тия кивнула. Её разум уже начал работать, отстраняя эмоции. Где будет самое безопасное место для такой печати? Как вести себя под допросом? Как пронести с собой хоть каплю надежды?
— А как я узнаю, что момент для удара настал? Как подать сигнал?
— Сигнала не будет, — сказала Хатшепсут. — Тебе придётся почувствовать нужный момент самой. Он наступит, когда оба заговора максимально обнажатся, когда жрецы начнут своё публичное разоблачение, а военные выведут войска на улицы. В этом хаосе ты должна будешь решиться и нанести удар по верхушке заговора. Идеальное решение — устранить его. Но если сможешь задержать до подхода наших людей, будет еще лучше. Тия, помни вот что, ты все время будешь одна, и надеяться тебе надо будет только на себя.
Тяжесть этого приказа накрыла Тию, как все вода Нила. Полное одиночество. Ни помощи, ни поддержки. Она одна среди могучих и жестоких врагов. А противовесом им будет всепоглощающая воля царицы и её отчаянная решимость.
— Это великая честь для меня, Повелительница, — выдохнула Тия. И в эти слова она вложила не только покорность, но и выбор воина.
Хатшепсут удовлетворенно посмотрела на нее и поднялась. Подойдя к небольшому ларцу, она достала из него тонкий золотой браслет без каких-либо украшений.
— Это не подарок, — сказала она, протягивая его Тии. — Внутри — есть полость. Там твоя смерть. Быстрая и безболезненная. На случай, если выбор будет между пыткой и честью. Я не приказываю им пользоваться. Но даю право выбора.
Тия взяла браслет. Он был холодным и невероятно тяжёлым. Последний аргумент в споре за её душу.
— Я предпочту честь, — тихо сказала она, надевая браслет на запястье. — Спасибо, Повелительница.
На этом разговор закончился. Сенмут молча положил перед ней миниатюрный кожаный мешочек — там лежали «улики» и инструкции. Хатшепсут будто последний раз взглянула на неё. В этом взгляде, как показалось Тие, был намек прощание. После этого царица отвернулась, отпуская её.
Тия вышла из душной комнаты в прохладный коридор. Браслет обжигал кожу. В кармане её простого одеяния лежала смерть и надежда. Она шла к своей комнате, и каждый шаг отдавался в ней эхом: «Три дня. Осталось всего три дня. Три дня до того момента, как девочка Тия умрёт. И через три дня родится оружие по имени Тия».
В ночь перед исчезновением Тия не металось и не проверяла по сто раз спрятанный тонкий нож. Она совершила простые, почти ритуальные действия: омыла лицо прохладной водой, расчесала волосы до блеска, надела чистый льняной калазирис.
Сенмут медленно кивнул. Стратегия была выстроена. Два заговора должны были столкнуться лбами, а власть — подобрать обломки. Роль Тии была центральной, жертвенной и страшной. Он встал.
— Надо оформить всю конструкцию и чертежи этой… «ловушки». Попытаюсь просчитаю все риски.
— Просчитай, — согласилась Хатшепсут, уже снова глядя в окно на просыпающийся город. — Но помни: на кону не просто трон. На кону будущее государства. И иногда, чтобы сохранить храм, приходится пожертвовать самой красивой его колонной.
Рассвет окрашивал небо в цвет крови. Теперь всё зависело от того, насколько точно каждый задействованный в игре персонаж сыграет свою роль. Особенно та, кому предстояло стать одновременно и приманкой, и клинком, и живой разменной монетой в смертельной игре своей Повелительницы.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Урок слепоты
Тия, выйдя из покоев Хатшеспут, прошла по длинным изогнутым коридорам мимо постов охраны и закрылась в своих комнатах. Здесь она довольно долго приводила себя в порядок, смывая липкую грязь, запах тины, рыбы и страха. В конце концов легла и спокойно уснула.
Разбудила её Бастер, пригнувшая к ней в ноги и долго устраивая себе лежанку. Но не тут-то было, Тия нарушила мягкие кошачьи планы, поднявшись и начав собираться. Она надела простую льняную тунику для тренировок, туго заплела медно-рыжие волосы в косу и выскользнула в предрассветную тишину.
Двор за царской сокровищницей, где Ра’уф проводил свои часы, был оазисом тишины в подбрюшье спящего дворца. Воздух здесь пах сырой землёй, политой на ночь, и дымком от далёких кухонь. Тия замерла в арке, наблюдая. Слепой нубиец стоял посреди вытоптанной площадки обнажённый по пояс, в руке он держал не посох, а гиксосский хопеш — изогнутый, как полумесяц, тяжелый клинок, чуждый египетским арсеналам. Перед ним на толстой колоде лежала стопка узких деревянных планок. Мальчик слуга, затаив дыхание, ставил их на ребро одну за другой. Рука Ра’уфа взметалась и с глухим чвяк планка раскалывалась пополам. Ровно. Без лишнего усилия. Он проделывал это с каждой новой дощечкой, ничего не видя. А лицо его было обращено куда-то в пространство над плечом мальчика.
Затем он кивнул. Слуга отложил остаток планок, достал из ведёрка мелкую, серебристую рыбёшку и, сделав шаг назад, начал осторожно подбрасывать её в воздух в сторону старика. Рука Ра’уфа снова взметнулась. В воздухе сверкнуло стальное лезвие, раздался едва слышный свист разрезаемого воздуха и два глухих шлепка на землю — ровные половинки рыбёшки. Ни одна не упала целой.
— Готовлю к твоему приходу рыбку! — раздался его скрипучий голос, обращённый прямо к арке, где стояла Тия.
Вздрогнув, она вошла во двор, и её шаги на утоптанной земле в мягких сандалиях казались ей очень тихими.
— Я думала, я была тише мыши, учитель.
— Мышь шуршит. Ты же топчешься, как бык с завязанными глазами, — он воткнул хопеш в землю и повернул к ней своё незрячее лицо. Мутные глаза, казалось, видели её насквозь. — И пахнешь. Пахнешь страхом, грязной водой и… рыбой. Не смыть его, этот запал чужих мест. Он въедается под кожу. Ты ходила в порт. Уверен, что не за селёдкой.
Тия опустила голову, хотя не было в этом ничего постыдного. Его прямота была как удар тем же хопешем — болезненный и в то же время очищающий.
— Да, учитель. Искала одного человека. И… меня почти нашли.
Ра’уф молча протянул руку. Она, понимая, что от него не скрыть дрожь, положила свою ладонь ему на грубые, иссохшие пальцы. Он подержал её руку, будто взвешивая.
— Сердце стучит как у загнанной лани. Глаза, наверное, бегают. Ты позволила им напугать себя. Страх — это шум. Шум в голове, который заглушает всё остальное. Ты слышала, как падала та рыбка?
Тия задумалась. Она слышала только звук броска, свист клинка и шлепки удара хопешем.
— Нет.
— Вот видишь. Ты была занята своим шумом. А нужно слушать тишину между ударами. Между словами врага. Между ударами собственного сердца. Садись сюда.
Он опустился на низкую каменную скамью, указывая ей место рядом. Тия послушалась.
— Этот человек в порту… он из знатных? — спросил Ра’уф.
— Думаю, да. Он скрывал лицо, но держался как господин.
— Господин, который идёт в грязь, — проскрипел старик. — Значит, дело велико. Или он очень боится. А когда боятся — делают ошибки. Твоя ошибка была в том, что ты побежала, как заяц. Зайца, даже самого быстрого, всегда догоняют. Научись становиться камнем, частью двора, кучи ящиков.
— А если бы я не убежала, меня могли найти.
— Возможно. Но только ты бы узнала их слабости. Тот, кто нервно ищет, — уязвим. Тот, кто ждёт и слушает — владеет моментом. Теперь они знают, что за ними следят. И наверняка станут осторожнее. Ты усложнила себе задачу.
Тия сжала кулаки. Он был прав, и от этой правды становилось горько.
— Что же мне делать? Мне поручено… выявить его. Но я себя раскрыла.
Ра’уф повернул к ней голову, и на его губах появилось подобие улыбки.
— А кто сказал, что раскрыть себя — всегда плохо? Иногда нужно показаться слабым, чтобы враг подошёл ближе. Но для этого нужно перестать быть слабой внутри. Твой страх — это щель в твоих доспехах. Сегодня мы её залатаем. Иди ко мне.
Он поднялся и, не дожидаясь, пошёл к центру площадки. Тия последовала за ним.
— Сегодня будешь учиться видеть в темноте. Не ту действительность, что снаружи. Ту, что внутри страха. — Он вытащил из складок своего простого схенти длинную полосу чёрной ткани. — Завяжи глаза.
Тия повиновалась. Мир погрузился в абсолютную, давящую черноту.
— Стой спокойно. Дыши. Не носом — животом. Чувствуй, как воздух входит и выходит. Слушай. Что ты слышишь?
Сначала — только стук собственного сердца. Потом, постепенно, другие звуки начали пробиваться сквозь него. Шёпот ветра в листьях где-то за стеной. Далёкий лай собаки. Свой собственный вдох и выдох. Шорох полотна на дверном проеме в пристройке.
— Я… слышу ветер. Шаги служки. Дальний шум города.
— Хорошо. А теперь — обоняй. Отбрось порт. Что здесь?
Она втянула воздух. Пахло влажной землёй после утреннего полива. Дымком от очага — жарили лепёшки. Травой. И… запах самого Ра’уфа — сухой кожи, старого дерева и чего-то терпкого, лекарственного.
— Земля. Еда. Ты.
— Иди ко мне на голос. Медленно. Шаг за шагом. Не бойся упасть. Земля никуда не денется.
Его голос доносился справа. Тия сделала неуверенный шаг, потом другой. Руки инстинктивно протянулись вперёд.
— Не нащупывай путь. Чувствуй его кожей. Воздух на твоём лице иначе движется возле стены, иначе — на открытом месте.
Она шла, полностью отдавшись слуху и интуиции. Шаг. Ещё шаг. И вдруг — его голос уже прямо перед ней.
— Стоп.
Она замерла.
— Теперь… удар!
Она инстинктивно сделала выпад, но её кулак встретил лишь пустоту. Из темноты раздался тихий смешок.
— Ты атаковала туда, где был мой голос несколько мгновений назад. Голос — это прошлое. Движение — это настоящее. Теперь — защищайся.
Она не успела даже сгруппироваться, как лёгкий, но точный удар тростью пришёлся ей по голени. Больно. Она ахнула, отскочила.
— Ты отскочила от боли. Это рефлекс. Преодолей его. Боль — это просто сигнал. Прими удар, погаси его в мышцах, и нападай оттуда, откуда он пришёл!
Это избиение продолжалось целую вечность. Она падала, поднималась, промахивалась, получала удары. Но с каждым разом её движения становились менее суетливыми, более выверенными. Она начала улавливать лёгкий шелест его одежды, едва слышное смещение песка под его босыми ногами. Один раз ей даже удалось поймать на лету его трость, когда он замахнулся для удара. В кромешной тьме душной повязки она даже почувствовала, как его рука на миг замерла.
— Неплохо, — произнёс он, и в его голосе прозвучало одобрение. — Теперь ты не просто девочка в темноте. Ты стала частью темноты. Помни это чувство. Враг, который боится, ослеплён своим шумом и много суетится. Ты же теперь можешь видеть тишину. Только надо настроиться, стать частью. А в тишине слышно всё.
Он позволил ей снять повязку. Свет ударил в глаза, но мир казался теперь иным — более ярким, четким, полным невидимых ранее деталей. Она стояла, вся в пыли, с синяком на голени, но внутри её укрепилась ясная уверенность.
— Спасибо, учитель. Это очень трудно.
— Не благодари. Иди и делай то, что должна. И помни: иногда, чтобы увидеть свет, нужно на минуту погрузиться в полную тьму. И не бояться там остаться.
Тия поклонилась и вышла из двора. За спиной у неё снова раздался мерный чвяк раскалываемого дерева. Но теперь этот звук был для неё не демонстрацией силы, а ритмом, медитацией. Она шла по пыльной тропинке между высоких деревьев, и каждый её шаг был теперь осознанным и беззвучным. Страх не исчез, но отступил. Тия знала, что идёт на страшный риск, но была уверена, что этот риск оправдан. Кроме того, у неё теперь появилось новое оружие — умение видеть в темноте.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Жертвенный конь
В тот же вечер за Тией пришла немая служанка Хатшепсут и жестом показала следовать за ней. Девушка быстро собралась и отправилась вслед за служанкой. Они пошли не в официальные покои, а в маленькую, душную комнату без окон, что служила тайным кабинетом для самых щекотливых вопросов. Служанка, постучав в дверь и, дождавшись хода двери, тут же удалилась. Открыл дверь Сенмут, жестом пригласив войти Тию. Воздух в кабинете пропах старым папирусом, воском и сухими травами, разложенными в углу для борьбы с главным вредителем свитков и паирусов — моли. Единственный светильник отбрасывал пляшущие тени на стены, а в центре, за низким столиком, сидела Хатшепсут. Сенмут подошел к столу и встал рядом как продолжение её воли. Их лица в полумраке были серьёзны и сосредоточены.
— Садись, дочь моя — сказала Хатшепсут. Во властном голосе царицы чувствовалась усталость, но в то же время в нём звучала воинственная решительность.
Тия опустилась на расшитую холодную подушку напротив, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Она чувствовала, что сейчас услышит не просто приказ, будет решаться её судьба.
— План, который нам предстоит воплотить в жизнь, жесток, — начала царица, не отводя от неё взгляда. — В первую очередь, жесток для тебя, Тия. — Хатшепсут бросила взгляд на девушку. — Но он, может быть, тем единственным решением, что разом обезглавит обе гидры — корыстных жрецов и предателей военных. Тебе предстоит стать его остриём.
Царица коротким жестом рукой велела Сенмуту изложить суть. Чётко, холодно, без прикрас он выполнил волю Повелительницы. Он рассказал, как Тия должна будет сыграть роль перебежчика, как её «захват» людьми таинственного покровителя станет началом конца для обоих заговоров. И, осуществив данный план, она станет живым доказательством, приманкой и, возможно, жертвой.
— Ты войдёшь в их логово с открытыми глазами, но с показной покорностью их воле, — пояснила Хатшепсут. — Ты увидишь лицо руководителя мятежа. Узнаешь его имя. И в решающий момент, когда они поверят, что победа уже у них в руках, ты вырвешь её у врагов.
Тия слушала, и внутри неё всё сжималось в сухой горячий ком. Этот план был сродни приговору. Красиво упакованный, логичный, победный — но приговор. Она должна была добровольно отдаться в руки тех, кто, возможно, уже отдавал приказ убить её в порту. Или же убьёт её без разговоров, едва увидит на своём пути.
— А если… если они не станут меня вербовать? Если просто убьют… сразу же? — спросила она, и её голос прозвучал тише, чем она хотела.
— Тогда твоя смерть станет искрой, которая спалит их самих, — без колебаний ответил Сенмут. Его голос был жёстким, но в глазах читалось тяжёлое понимание.
— Мы обеспечим, чтобы на твоём теле нашли улики, ведущие прямо к ним. Ты станешь мученицей, и это даст Повелительнице законный повод для тотальной чистки. Но мы верим, что ты доживёшь до финала.
«Верим». Слово повисло в воздухе, хрупкое, как паутина. Тия смотрела на Хатшепсут и видела в её глазах не материнскую жалость, а продуманную оценку полководца, отправляющего лучшее войско на самый опасный участок битвы. И где-то в глубине — тень той цены, которую она платила сама, взойдя на трон.
— У меня есть время, чтобы подготовиться? — уточнила Тия, уже чувствуя, как страх начинает преобразовываться в решимость. Так же, как при отражении атак в кромешной темноте у Ра’уфа.
— Да. Три дня, чтобы исчезнуть из поля зрения дворца. Мы организуем твой «побег» или «похищение». Ты должна выглядеть напуганной и преданной. Сенмут подготовит для тебя легенду и микроскопические доказательства «измены» жрецов — крошечную, полую печать с компрометирующими знаками. Ты спрячешь её так, как учил слепой.
Тия кивнула. Её разум уже начал работать, отстраняя эмоции. Где будет самое безопасное место для такой печати? Как вести себя под допросом? Как пронести с собой хоть каплю надежды?
— А как я узнаю, что момент для удара настал? Как подать сигнал?
— Сигнала не будет, — сказала Хатшепсут. — Тебе придётся почувствовать нужный момент самой. Он наступит, когда оба заговора максимально обнажатся, когда жрецы начнут своё публичное разоблачение, а военные выведут войска на улицы. В этом хаосе ты должна будешь решиться и нанести удар по верхушке заговора. Идеальное решение — устранить его. Но если сможешь задержать до подхода наших людей, будет еще лучше. Тия, помни вот что, ты все время будешь одна, и надеяться тебе надо будет только на себя.
Тяжесть этого приказа накрыла Тию, как все вода Нила. Полное одиночество. Ни помощи, ни поддержки. Она одна среди могучих и жестоких врагов. А противовесом им будет всепоглощающая воля царицы и её отчаянная решимость.
— Это великая честь для меня, Повелительница, — выдохнула Тия. И в эти слова она вложила не только покорность, но и выбор воина.
Хатшепсут удовлетворенно посмотрела на нее и поднялась. Подойдя к небольшому ларцу, она достала из него тонкий золотой браслет без каких-либо украшений.
— Это не подарок, — сказала она, протягивая его Тии. — Внутри — есть полость. Там твоя смерть. Быстрая и безболезненная. На случай, если выбор будет между пыткой и честью. Я не приказываю им пользоваться. Но даю право выбора.
Тия взяла браслет. Он был холодным и невероятно тяжёлым. Последний аргумент в споре за её душу.
— Я предпочту честь, — тихо сказала она, надевая браслет на запястье. — Спасибо, Повелительница.
На этом разговор закончился. Сенмут молча положил перед ней миниатюрный кожаный мешочек — там лежали «улики» и инструкции. Хатшепсут будто последний раз взглянула на неё. В этом взгляде, как показалось Тие, был намек прощание. После этого царица отвернулась, отпуская её.
Тия вышла из душной комнаты в прохладный коридор. Браслет обжигал кожу. В кармане её простого одеяния лежала смерть и надежда. Она шла к своей комнате, и каждый шаг отдавался в ней эхом: «Три дня. Осталось всего три дня. Три дня до того момента, как девочка Тия умрёт. И через три дня родится оружие по имени Тия».
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Сны каменного сердца
В ночь перед исчезновением Тия не металось и не проверяла по сто раз спрятанный тонкий нож. Она совершила простые, почти ритуальные действия: омыла лицо прохладной водой, расчесала волосы до блеска, надела чистый льняной калазирис.
