— Хорошая охота. Я давно так не отдыхал. Всё в походах, всё с мечом в руке. А тут сидишь у костра, жуёшь мясо, наслаждаешься и думаешь о будущем.
Он обвёл взглядом сидящих, и его глаза остановились на Тие. Долго, пристально, словно видел её впервые.
— А ты, девочка, — сказал он неожиданно тихо, — ты… я проиграл тебе. — Ахтой указал на нее пальцем, — Не царице, со всем уважением, — поклон головой в сторону Хатшепсут, — не её войскам, не Хори с его стрелками. Тебе.
Тия замерла, не зная, что ответить. Вокруг воцарилась тишина — даже треск костра как будто стал тише.
— Ты пришла в мой дом, — продолжил Ахтой, глядя на неё с странной смесью уважения и горечи. — Ты сидела в яме, голодная, битая, и не сломалась. Ты смотрела мне в глаза и врала так искусно, что я, старый волк, поверил. Ты вынесла из моего дома всё, что мне дорого — имена, планы, численность. Ты играла с нами, как кошка с мышами, и мы этого даже не поняли. — Он усмехнулся, но в усмешке не было злобы. — Отчаянная. Бесстрашная. Хитрая, как змея. Если бы у меня была такая дочь, я бы гордился.
Он протянул руку и, к удивлению всех собравшихся, слегка склонил голову — полупоклон, полупризнание.
— Ты моя победительница, Тия. Не царица, не славный Хори, не войско. И если когда-нибудь тебе понадобится мой меч — я приду. Потому что таких, как ты, мало. Потому что ты заслужила это право.
Тия смотрела на него, и внутри неё что-то дрогнуло. Этот человек хотел убить её, хотел свергнуть её госпожу, но сейчас, в свете костра, он был просто воином, признающим силу противника.
— Я принимаю твои слова, — тихо ответила она. — И желаю тебе многих побед над гиксосами. Пусть кровь, пролитая здесь, искупится кровью врагов Египта.
Ахтой кивнул и снова уткнулся в утку. Разговор был окончен. Но в воздухе повисло что-то новое — уважение, рождённое в огне битвы и скреплённое жареным мясом у ночного костра.
— Мы славно поохотились, отвлеклись отдел государственных, пора и заканчивать наш отдых, — нарушила тишину Хатшепсут, вставая, и голос её звучал мягче обычного. — Завтра всем нам предстоит большая работа. — и глядя на Ахтоя, —Готовь войско, Ими-ра меша (главнокомандующий). Гиксосы и покой на границах отныне твоя забота.
Он посмотрел на неё долгим взглядом, кивнул и тоже поднялся вместе со всеми.
Ночь опускалась на Нил, на костры, на людей, которые ещё недавно были врагами, а теперь сидели рядом и ели уток. Тия смотрела на них, на отца, на царицу, и в душе её разливалось странное тепло. Война закончилась. Начиналась жизнь.
Она коснулась пальцами ожерелья на шее — тяжёлого, как груз ответственности. Но внутри не было пустоты. Была надежда.
— Спасибо, — прошептала она, ни к кому не обращаясь.
Звёзды зажигались одна за другой, и Нил тихо нёс свои воды мимо костров, мимо людей, мимо маленькой рыжей девушки, которая спасла Египет и теперь просто сидела у огня, глядя на отражение луны в воде.
После шумного праздника в честь подавления мятежа, после всех речей и славословий, после того как последние гости разошлись по своим домам, Тия наконец осталась одна. Но не в своих новых покоях, щедро обставленных царицей, а там, где чувствовала себя собой — во дворике за сокровищницей, где пахло сырой землёй и старой кожей, а в воздухе висела привычная тишина.
Ра'уф сидел на своём обычном месте, на низкой каменной скамье, и перебирал чётки из слоновой кости. Его незрячие глаза были обращены к небу, к звездам. Тия опустилась рядом, прислонившись спиной к тёплой стене.
— Ты пришла, — сказал он, не поворачивая головы. — Я ждал тебя раньше.
— Было много дел, учитель.
— Дела. — Он хмыкнул. — Дела — это пыль, которую ветер сдует завтра. А ты — здесь. И ты другая. Я слышу это в твоём дыхании.
Тия молчала, глядя, как лунный свет пробивается сквозь листву старого сикомора.
— Ты хочешь спросить о чём-то, — продолжил Ра'уф. — Спрашивай.
— Учитель, — начала она тихо, — я снова убила человека. Не в бою, не в схватке, где на меня напали. Я ударила его в горло, когда он этого не ждал. И я не чувствую… я не знаю, что я должна чувствовать.
Ра'уф долго молчал. Чётки мерно щёлкали в его пальцах.
— Скажи мне, — наконец произнёс он, — если бы ты не ударила, он бы убил тебя?
— Да.
— А если бы ты дала ему время, он бы убил твоего отца и всех, кто тебе дорог?
— Да.
— Тогда зачем ты спрашиваешь меня о чувствах? Ты сделала то, что должна была. Защитила себя и выжила. Ты спасла близкого. Это не преступление, это война.
— Но война кончилась, — возразила Тия. — А я осталась. И я не знаю, кем я стала.
Ра'уф повернул к ней своё лицо, и даже в темноте она почувствовала его пронзительный взгляд — невидящий, но чувствующий всё.
— Ты стала собой. Той, кто может и убить, и спасти. Той, кто видит оба пути. Послушай меня, девочка, и запомни навсегда. — Он понизил голос. — Никогда не сравнивай силу мужчины с силой женщины. Мужчина физически сильнее — это правда. Его рука тяжелее, удар быстрее. Но женщина… Женщине надо быть умнее и хитрее. Не потому, что она хуже, а потому что ей приходится выживать в мире, где правят кулаки. Ты не должна вступать в прямое единоборство с тем, кто превосходит тебя силой. Ты обязана использовать то, что дано тебе: ум, терпение, реакцию, способность ждать и видеть слабости. Ты это сделала. Ты победила не грудой мышц, а головой. Гордись этим, а не казнись.
Тия смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Они больше не дрожали.
— Спасибо, учитель. Хоть ты и мучаешь меня на занятиях, я всегда у тебя успокаиваюсь.
— Эх, Тия, девочка. Твой путь не прост, но он только твой, — он махнул рукой. — И помни: ты в неравной битве не просто выжила, ты стала сильнее. А сильные, как бы им не было тяжело, нужны этому миру.
Тия нашла отца в мастерской. Небамон сидел за своим столом и в ярком свете солнечных лучей, проникающих в мастерскую через раскрытое окно, рассматривал статую Тота, которую незаконченной когда-то показывал дочери. Услышав шаги, он поднял голову, и его лицо осветилось улыбкой — тёплой, усталой, родной.
— Дочка, — сказал он просто. — Иди сюда.
Она подошла, опустилась на табурет рядом и положила голову ему на плечо, как в детстве. Небамон обнял её, и они долго сидели молча, слушая дыхание друг друга.
— Я горжусь тобой, — наконец сказал он. — Не потому, что ты получила золото и почести. А потому, что ты у меня самая лучшая и самая любимая.
— Откуда ты знаешь? — прошептала она. — Я сама не знаю, какая.
— Знаю, — твёрдо ответил отец. — Ты пришла ко мне. Ты ищешь ответы. Злые люди не ищут ответов, они ищут оправданий. А ты — ищешь.
Он погладил её по голове, как в детстве, и Тия почувствовала, как напряжение последних недель отпускает её.
— Что мне делать, отец? Царица предлагает мне место при дворе, титул, власть. Я могу остаться, быть её правой рукой. Но я боюсь, что потеряю себя окончательно.
Небамон помолчал, потом указал на статую Тота:
— Смотри. Это бог мудрости. Я делал его долго, с любовью. И в каждую линию я вкладывал часть себя. Ты сейчас как эта статуя. Ты вырезана жизнью, войной, верностью. Но внутри тебя — пустота, которую нужно заполнить. Не властью, не золотом. Чем-то другим. Что только тебе самой дано выбирать.
— Я не знаю, что выбрать.
— Узнаешь. Время придёт, и ты поймёшь. А пока просто живи. Каждый день. Каждое утро. День за днем. Просто живи.
Она обняла его крепче, чувствуя, как по щекам текут слёзы — первые слёзы за много дней.
— Я люблю тебя, отец.
— И я тебя, доченька. И я тебя.
...Солнце ещё купалось в Ниле, высоко освещая всех людей и богов — весь мир. Оно золотило верхушки деревьев, а в воздухе стояла та особенная свежесть, которая бывает лишь у реки. Тия вышла во внутренний дворик дворца, где цвели лотосы в каменных бассейнах, и вдруг увидела маленькую девочку, бегущую по дорожке.
Это была Нефрура, дочь Хатшепсут. Ей было всего три года, но она уже носилась по дворцу с той неутомимостью, какая бывает только у здоровых и счастливых детей. За ней, запыхавшись, бежали две служанки, но девочка уворачивалась от них с ловкостью маленького зверька.
— Догони! — кричала она, смеясь, и вдруг споткнулась о камень.
Тия метнулась быстрее, чем служанки, и подхватила девочку на руки, не дав ей упасть. Нефрура на мгновение замерла, глядя на неё большими, серьёзными глазами — глазами матери, такими же тёмными и выразительными. А потом улыбнулась, доверчиво прижимаясь к Тие.
— Ты рыжая, как солнце, — сказала девочка, трогая её волосы. — Я хочу такие же.
Тия рассмеялась — легко, свободно, как не смеялась уже давно. Она опустилась на траву, усадив Нефруру рядом, и достала из кармана маленькую глиняную фигурку — ту самую змейку с двумя глазами, которую слепила в темнице.
— Смотри, — сказала она. — Это змея. У неё один глаз добрый, а другой — хитрый. Хочешь поиграть?
Нефрура с восторгом ухватила фигурку и принялась водить её по траве, изображая, как змея ползёт. Тия сидела рядом, наблюдая за ней, и впервые за много дней чувствовала, как напряжение уходит, плеч и распрямляются и разжимается тугой узел сомнений в груди.
Служанки, увидев, что девочка в безопасности, отошли на почтительное расстояние, но не ушли совсем — стояли, перешёптываясь и украдкой поглядывая на странную рыжую девушку, которую все во дворце называли «тенью царицы».
А высоко над ними, в окне своих личных покоев, стояла Хатшепсут. Она не спала этой ночью — слишком много мыслей роилось в голове, слишком много решений предстояло принять. Но сейчас, глядя вниз, на эту простую сцену — её дочь играет с девушкой, спасшей Египет, — она вдруг почувствовала то удивительное умиротворение, какого не испытывала давно.
Тия внизу что-то шептала Нефруре, показывая, как лепить из глины, и девочка заливалась смехом, хлопая в ладоши. Солнце поднималось выше, золотя их волосы — рыжие и чёрные, сплетая их в одну картину мира и надежды.
— Госпожа, — раздался голос сзади. Сенмут вошёл неслышно, но она почувствовала его присутствие. — Вы не спали?
— Не могла, — ответила Хатшепсут, не оборачиваясь. — Смотри.
Он подошёл, встал рядом, выглянул в окно. Увидел Тию с Нефрурой, улыбнулся.
— Она будет хорошей матерью когда-нибудь, — тихо сказал Сенмут. — Если судьба позволит.
— Судьба? — Хатшепсут усмехнулась. — Она сама кузнец своей судьбы. Ты видел, как она играла? Как будто никогда не держала ножа, не сидела в темнице, не убивала. Как будто это можно забыть.
— Не забыть, — поправил Сенмут. — Научиться жить с этим. И она учится. Смотри, как она смотрит на Нефруру. В этом взгляде — всё будущее.
Внизу Тия подняла голову, словно почувствовав взгляд. На мгновение их глаза встретились — девушки на траве у бассейна и царицы в окне. И в этом взгляде не было ни подчинения, ни страха, ни просьбы. И в этом взгляде не было ни подчинения, ни страха, ни просьбы, а просто теплое признание.
Хатшепсут кивнула — чуть заметно, одними глазами. И Тия улыбнулась в ответ, прежде чем снова повернуться к ребёнку.
— Она уйдёт, — вдруг сказала царица. — Я вижу это. Она не останется при дворе.
— Вы её отпустите? — спросил Сенмут.
— Отпущу, но она вернется, — уверенно сказала Хатшепсут. — Она особенная. Возможно, пока неосознанно, но понимает, что она не просто разящее оружие, а еще и созидающее. И она заслужила право выбирать.
Внизу Нефрура вдруг вскочила и побежала к цветущему кусту, крича что-то про бабочку. Тия поднялась, отряхнула платье и пошла за ней, готовая подхватить, если девочка снова упадёт. Служанки засуетились, но Тия жестом остановила их — пусть играет, пусть бегает, пусть радуется.
Солнце поднялось выше, заливая дворец золотом нового дня. И где-то там, в этом золоте, молодая рыжая девушка и маленькая черноволосая принцесса играли в траве, не чувствуя, что за ними наблюдает сама история.
Хатшепсут долго ещё стояла у окна, глядя на них. А потом тихо сказала, ни к кому не обращаясь:
— За такие короткие мгновения счастья стоит бороться. Ради этого стоить жить.
И отошла от окна, оставляя солнечный свет и детский смех за спиной, чтобы снова погрузиться в заботы власти. Но тепло этого утра осталось с ней — маленький свет в тёмном коридоре правления.
Этот день был очень длинным. На удивление спокойным и добрым. Тия возвращалась в свои покои через дворцовый сад. Ночь была тёплой, звёздной и удивительно спокойной. Она шла медленно, вдыхая запах жасмина, улыбаясь и впервые за долгое время ни о чём не думая.
Инстинкт сработал раньше, чем разум. Лёгкий шорох сзади — она мгновенно пригнулась, уйдя в сторону. Что-то тяжёлое просвистело над головой, едва не задев висок. Тия перекатилась по траве, вскочила на ноги, выхватывая из складок платья свой маленький нож, с которым никогда не расставалась.
Перед ней стоял человек в тёмном плаще, лицо скрыто капюшоном. В руке — короткий меч, блеснувший в лунном свете. Один из тех мятежников, кого не успели схватить, кто затаился в тени и теперь жаждал мести.
— Предательница, — прошипел он. — Ты погубила всё, к чему мы стремились. Теперь ты умрёшь.
Он бросился вперёд, меч описал дугу. Тия отскочила, уходя от удара, и вспомнила слова Ра’уфа: «Он сильнее, быстрее, вооружён лучше. Прямой бой — смерть». Нужно использовать то, чему успела научиться у Ра'уфа.
Она рванула в сторону, к стене, заросшей плющом. Убийца погнался за ней, уверенный в своей силе. Но Тия не собиралась бежать. Она позволила ему приблизиться, а в последний момент резко остановилась и швырнула в лицо горсть земли, которую при развороте незаметно зачерпнула с клумбы.
Он зарычал, ослеплённый, замахнулся вслепую. Тия нырнула под его руку и ударила ножом точно в подмышку, где если и был доспех, не защитил бы. Клинок вошёл по рукоятку. Киллер захрипел, выронил меч и рухнул на колени.
Тия отскочила, готовая к новому удару, но он уже не двигался. Только смотрел на неё с удивлением — и с чем-то похожим на уважение.
— Хитрая… девка, — выдохнул он и затих.
Тия стояла над ним, тяжело дыша, и смотрела на свою руку, сжимающую нож. Кровь капала на траву, смешиваясь с росой. Она не чувствовала ни торжества, ни ужаса. Лишь смесь ярости и досады.
Из темноты выбежали стражники, привлечённые шумом. Хори был среди них. Он увидел тело, увидел Тию, и в его глазах мелькнула тревога и сочувствие.
— Ты цела, не ранена?
— Цела, — ответила она, вытирая нож о траву. — Это один из тех, кто остался. Надо бы проверить, может, ещё остались. Прячутся где-то.
Хори кивнул, отдал приказ обыскать сад, а сам подошёл к ней.
— Тебя проводить? — тихо спросил он.
— Спасибо, я сама. Всё нормально, Хори. — Она спрятала нож. — Со мной всё хорошо, — сказала очень тихо и пошла по тропинке вдоль деревьев ко входу во дворец, открытому для персонала.
Хори хотел что-то сказать, но только кивнул и ушёл. Тия осталась одна. Она посмотрела на луну, на звёзды, на тёмные силуэты деревьев. И вдруг улыбнулась. Тихо, одними губами.
«Я победила. И я жива».
Наутро её вызвали к Хатшепсут. Царица была одна, без свиты, в простом платье, с усталым, но удовлетворённым лицом. Она сидела на подоконнике в кабинете в восточной стороне дворца и смотрела на Нил.
— Входи, тень моя, — сказала она, не оборачиваясь. — Присаживайся рядом.
Он обвёл взглядом сидящих, и его глаза остановились на Тие. Долго, пристально, словно видел её впервые.
— А ты, девочка, — сказал он неожиданно тихо, — ты… я проиграл тебе. — Ахтой указал на нее пальцем, — Не царице, со всем уважением, — поклон головой в сторону Хатшепсут, — не её войскам, не Хори с его стрелками. Тебе.
Тия замерла, не зная, что ответить. Вокруг воцарилась тишина — даже треск костра как будто стал тише.
— Ты пришла в мой дом, — продолжил Ахтой, глядя на неё с странной смесью уважения и горечи. — Ты сидела в яме, голодная, битая, и не сломалась. Ты смотрела мне в глаза и врала так искусно, что я, старый волк, поверил. Ты вынесла из моего дома всё, что мне дорого — имена, планы, численность. Ты играла с нами, как кошка с мышами, и мы этого даже не поняли. — Он усмехнулся, но в усмешке не было злобы. — Отчаянная. Бесстрашная. Хитрая, как змея. Если бы у меня была такая дочь, я бы гордился.
Он протянул руку и, к удивлению всех собравшихся, слегка склонил голову — полупоклон, полупризнание.
— Ты моя победительница, Тия. Не царица, не славный Хори, не войско. И если когда-нибудь тебе понадобится мой меч — я приду. Потому что таких, как ты, мало. Потому что ты заслужила это право.
Тия смотрела на него, и внутри неё что-то дрогнуло. Этот человек хотел убить её, хотел свергнуть её госпожу, но сейчас, в свете костра, он был просто воином, признающим силу противника.
— Я принимаю твои слова, — тихо ответила она. — И желаю тебе многих побед над гиксосами. Пусть кровь, пролитая здесь, искупится кровью врагов Египта.
Ахтой кивнул и снова уткнулся в утку. Разговор был окончен. Но в воздухе повисло что-то новое — уважение, рождённое в огне битвы и скреплённое жареным мясом у ночного костра.
— Мы славно поохотились, отвлеклись отдел государственных, пора и заканчивать наш отдых, — нарушила тишину Хатшепсут, вставая, и голос её звучал мягче обычного. — Завтра всем нам предстоит большая работа. — и глядя на Ахтоя, —Готовь войско, Ими-ра меша (главнокомандующий). Гиксосы и покой на границах отныне твоя забота.
Он посмотрел на неё долгим взглядом, кивнул и тоже поднялся вместе со всеми.
Ночь опускалась на Нил, на костры, на людей, которые ещё недавно были врагами, а теперь сидели рядом и ели уток. Тия смотрела на них, на отца, на царицу, и в душе её разливалось странное тепло. Война закончилась. Начиналась жизнь.
Она коснулась пальцами ожерелья на шее — тяжёлого, как груз ответственности. Но внутри не было пустоты. Была надежда.
— Спасибо, — прошептала она, ни к кому не обращаясь.
Звёзды зажигались одна за другой, и Нил тихо нёс свои воды мимо костров, мимо людей, мимо маленькой рыжей девушки, которая спасла Египет и теперь просто сидела у огня, глядя на отражение луны в воде.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. Завтра — жизнь
После шумного праздника в честь подавления мятежа, после всех речей и славословий, после того как последние гости разошлись по своим домам, Тия наконец осталась одна. Но не в своих новых покоях, щедро обставленных царицей, а там, где чувствовала себя собой — во дворике за сокровищницей, где пахло сырой землёй и старой кожей, а в воздухе висела привычная тишина.
Ра'уф сидел на своём обычном месте, на низкой каменной скамье, и перебирал чётки из слоновой кости. Его незрячие глаза были обращены к небу, к звездам. Тия опустилась рядом, прислонившись спиной к тёплой стене.
— Ты пришла, — сказал он, не поворачивая головы. — Я ждал тебя раньше.
— Было много дел, учитель.
— Дела. — Он хмыкнул. — Дела — это пыль, которую ветер сдует завтра. А ты — здесь. И ты другая. Я слышу это в твоём дыхании.
Тия молчала, глядя, как лунный свет пробивается сквозь листву старого сикомора.
— Ты хочешь спросить о чём-то, — продолжил Ра'уф. — Спрашивай.
— Учитель, — начала она тихо, — я снова убила человека. Не в бою, не в схватке, где на меня напали. Я ударила его в горло, когда он этого не ждал. И я не чувствую… я не знаю, что я должна чувствовать.
Ра'уф долго молчал. Чётки мерно щёлкали в его пальцах.
— Скажи мне, — наконец произнёс он, — если бы ты не ударила, он бы убил тебя?
— Да.
— А если бы ты дала ему время, он бы убил твоего отца и всех, кто тебе дорог?
— Да.
— Тогда зачем ты спрашиваешь меня о чувствах? Ты сделала то, что должна была. Защитила себя и выжила. Ты спасла близкого. Это не преступление, это война.
— Но война кончилась, — возразила Тия. — А я осталась. И я не знаю, кем я стала.
Ра'уф повернул к ней своё лицо, и даже в темноте она почувствовала его пронзительный взгляд — невидящий, но чувствующий всё.
— Ты стала собой. Той, кто может и убить, и спасти. Той, кто видит оба пути. Послушай меня, девочка, и запомни навсегда. — Он понизил голос. — Никогда не сравнивай силу мужчины с силой женщины. Мужчина физически сильнее — это правда. Его рука тяжелее, удар быстрее. Но женщина… Женщине надо быть умнее и хитрее. Не потому, что она хуже, а потому что ей приходится выживать в мире, где правят кулаки. Ты не должна вступать в прямое единоборство с тем, кто превосходит тебя силой. Ты обязана использовать то, что дано тебе: ум, терпение, реакцию, способность ждать и видеть слабости. Ты это сделала. Ты победила не грудой мышц, а головой. Гордись этим, а не казнись.
Тия смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Они больше не дрожали.
— Спасибо, учитель. Хоть ты и мучаешь меня на занятиях, я всегда у тебя успокаиваюсь.
— Эх, Тия, девочка. Твой путь не прост, но он только твой, — он махнул рукой. — И помни: ты в неравной битве не просто выжила, ты стала сильнее. А сильные, как бы им не было тяжело, нужны этому миру.
***
Тия нашла отца в мастерской. Небамон сидел за своим столом и в ярком свете солнечных лучей, проникающих в мастерскую через раскрытое окно, рассматривал статую Тота, которую незаконченной когда-то показывал дочери. Услышав шаги, он поднял голову, и его лицо осветилось улыбкой — тёплой, усталой, родной.
— Дочка, — сказал он просто. — Иди сюда.
Она подошла, опустилась на табурет рядом и положила голову ему на плечо, как в детстве. Небамон обнял её, и они долго сидели молча, слушая дыхание друг друга.
— Я горжусь тобой, — наконец сказал он. — Не потому, что ты получила золото и почести. А потому, что ты у меня самая лучшая и самая любимая.
— Откуда ты знаешь? — прошептала она. — Я сама не знаю, какая.
— Знаю, — твёрдо ответил отец. — Ты пришла ко мне. Ты ищешь ответы. Злые люди не ищут ответов, они ищут оправданий. А ты — ищешь.
Он погладил её по голове, как в детстве, и Тия почувствовала, как напряжение последних недель отпускает её.
— Что мне делать, отец? Царица предлагает мне место при дворе, титул, власть. Я могу остаться, быть её правой рукой. Но я боюсь, что потеряю себя окончательно.
Небамон помолчал, потом указал на статую Тота:
— Смотри. Это бог мудрости. Я делал его долго, с любовью. И в каждую линию я вкладывал часть себя. Ты сейчас как эта статуя. Ты вырезана жизнью, войной, верностью. Но внутри тебя — пустота, которую нужно заполнить. Не властью, не золотом. Чем-то другим. Что только тебе самой дано выбирать.
— Я не знаю, что выбрать.
— Узнаешь. Время придёт, и ты поймёшь. А пока просто живи. Каждый день. Каждое утро. День за днем. Просто живи.
Она обняла его крепче, чувствуя, как по щекам текут слёзы — первые слёзы за много дней.
— Я люблю тебя, отец.
— И я тебя, доченька. И я тебя.
***
...Солнце ещё купалось в Ниле, высоко освещая всех людей и богов — весь мир. Оно золотило верхушки деревьев, а в воздухе стояла та особенная свежесть, которая бывает лишь у реки. Тия вышла во внутренний дворик дворца, где цвели лотосы в каменных бассейнах, и вдруг увидела маленькую девочку, бегущую по дорожке.
Это была Нефрура, дочь Хатшепсут. Ей было всего три года, но она уже носилась по дворцу с той неутомимостью, какая бывает только у здоровых и счастливых детей. За ней, запыхавшись, бежали две служанки, но девочка уворачивалась от них с ловкостью маленького зверька.
— Догони! — кричала она, смеясь, и вдруг споткнулась о камень.
Тия метнулась быстрее, чем служанки, и подхватила девочку на руки, не дав ей упасть. Нефрура на мгновение замерла, глядя на неё большими, серьёзными глазами — глазами матери, такими же тёмными и выразительными. А потом улыбнулась, доверчиво прижимаясь к Тие.
— Ты рыжая, как солнце, — сказала девочка, трогая её волосы. — Я хочу такие же.
Тия рассмеялась — легко, свободно, как не смеялась уже давно. Она опустилась на траву, усадив Нефруру рядом, и достала из кармана маленькую глиняную фигурку — ту самую змейку с двумя глазами, которую слепила в темнице.
— Смотри, — сказала она. — Это змея. У неё один глаз добрый, а другой — хитрый. Хочешь поиграть?
Нефрура с восторгом ухватила фигурку и принялась водить её по траве, изображая, как змея ползёт. Тия сидела рядом, наблюдая за ней, и впервые за много дней чувствовала, как напряжение уходит, плеч и распрямляются и разжимается тугой узел сомнений в груди.
Служанки, увидев, что девочка в безопасности, отошли на почтительное расстояние, но не ушли совсем — стояли, перешёптываясь и украдкой поглядывая на странную рыжую девушку, которую все во дворце называли «тенью царицы».
А высоко над ними, в окне своих личных покоев, стояла Хатшепсут. Она не спала этой ночью — слишком много мыслей роилось в голове, слишком много решений предстояло принять. Но сейчас, глядя вниз, на эту простую сцену — её дочь играет с девушкой, спасшей Египет, — она вдруг почувствовала то удивительное умиротворение, какого не испытывала давно.
Тия внизу что-то шептала Нефруре, показывая, как лепить из глины, и девочка заливалась смехом, хлопая в ладоши. Солнце поднималось выше, золотя их волосы — рыжие и чёрные, сплетая их в одну картину мира и надежды.
— Госпожа, — раздался голос сзади. Сенмут вошёл неслышно, но она почувствовала его присутствие. — Вы не спали?
— Не могла, — ответила Хатшепсут, не оборачиваясь. — Смотри.
Он подошёл, встал рядом, выглянул в окно. Увидел Тию с Нефрурой, улыбнулся.
— Она будет хорошей матерью когда-нибудь, — тихо сказал Сенмут. — Если судьба позволит.
— Судьба? — Хатшепсут усмехнулась. — Она сама кузнец своей судьбы. Ты видел, как она играла? Как будто никогда не держала ножа, не сидела в темнице, не убивала. Как будто это можно забыть.
— Не забыть, — поправил Сенмут. — Научиться жить с этим. И она учится. Смотри, как она смотрит на Нефруру. В этом взгляде — всё будущее.
Внизу Тия подняла голову, словно почувствовав взгляд. На мгновение их глаза встретились — девушки на траве у бассейна и царицы в окне. И в этом взгляде не было ни подчинения, ни страха, ни просьбы. И в этом взгляде не было ни подчинения, ни страха, ни просьбы, а просто теплое признание.
Хатшепсут кивнула — чуть заметно, одними глазами. И Тия улыбнулась в ответ, прежде чем снова повернуться к ребёнку.
— Она уйдёт, — вдруг сказала царица. — Я вижу это. Она не останется при дворе.
— Вы её отпустите? — спросил Сенмут.
— Отпущу, но она вернется, — уверенно сказала Хатшепсут. — Она особенная. Возможно, пока неосознанно, но понимает, что она не просто разящее оружие, а еще и созидающее. И она заслужила право выбирать.
Внизу Нефрура вдруг вскочила и побежала к цветущему кусту, крича что-то про бабочку. Тия поднялась, отряхнула платье и пошла за ней, готовая подхватить, если девочка снова упадёт. Служанки засуетились, но Тия жестом остановила их — пусть играет, пусть бегает, пусть радуется.
Солнце поднялось выше, заливая дворец золотом нового дня. И где-то там, в этом золоте, молодая рыжая девушка и маленькая черноволосая принцесса играли в траве, не чувствуя, что за ними наблюдает сама история.
Хатшепсут долго ещё стояла у окна, глядя на них. А потом тихо сказала, ни к кому не обращаясь:
— За такие короткие мгновения счастья стоит бороться. Ради этого стоить жить.
И отошла от окна, оставляя солнечный свет и детский смех за спиной, чтобы снова погрузиться в заботы власти. Но тепло этого утра осталось с ней — маленький свет в тёмном коридоре правления.
***
Этот день был очень длинным. На удивление спокойным и добрым. Тия возвращалась в свои покои через дворцовый сад. Ночь была тёплой, звёздной и удивительно спокойной. Она шла медленно, вдыхая запах жасмина, улыбаясь и впервые за долгое время ни о чём не думая.
Инстинкт сработал раньше, чем разум. Лёгкий шорох сзади — она мгновенно пригнулась, уйдя в сторону. Что-то тяжёлое просвистело над головой, едва не задев висок. Тия перекатилась по траве, вскочила на ноги, выхватывая из складок платья свой маленький нож, с которым никогда не расставалась.
Перед ней стоял человек в тёмном плаще, лицо скрыто капюшоном. В руке — короткий меч, блеснувший в лунном свете. Один из тех мятежников, кого не успели схватить, кто затаился в тени и теперь жаждал мести.
— Предательница, — прошипел он. — Ты погубила всё, к чему мы стремились. Теперь ты умрёшь.
Он бросился вперёд, меч описал дугу. Тия отскочила, уходя от удара, и вспомнила слова Ра’уфа: «Он сильнее, быстрее, вооружён лучше. Прямой бой — смерть». Нужно использовать то, чему успела научиться у Ра'уфа.
Она рванула в сторону, к стене, заросшей плющом. Убийца погнался за ней, уверенный в своей силе. Но Тия не собиралась бежать. Она позволила ему приблизиться, а в последний момент резко остановилась и швырнула в лицо горсть земли, которую при развороте незаметно зачерпнула с клумбы.
Он зарычал, ослеплённый, замахнулся вслепую. Тия нырнула под его руку и ударила ножом точно в подмышку, где если и был доспех, не защитил бы. Клинок вошёл по рукоятку. Киллер захрипел, выронил меч и рухнул на колени.
Тия отскочила, готовая к новому удару, но он уже не двигался. Только смотрел на неё с удивлением — и с чем-то похожим на уважение.
— Хитрая… девка, — выдохнул он и затих.
Тия стояла над ним, тяжело дыша, и смотрела на свою руку, сжимающую нож. Кровь капала на траву, смешиваясь с росой. Она не чувствовала ни торжества, ни ужаса. Лишь смесь ярости и досады.
Из темноты выбежали стражники, привлечённые шумом. Хори был среди них. Он увидел тело, увидел Тию, и в его глазах мелькнула тревога и сочувствие.
— Ты цела, не ранена?
— Цела, — ответила она, вытирая нож о траву. — Это один из тех, кто остался. Надо бы проверить, может, ещё остались. Прячутся где-то.
Хори кивнул, отдал приказ обыскать сад, а сам подошёл к ней.
— Тебя проводить? — тихо спросил он.
— Спасибо, я сама. Всё нормально, Хори. — Она спрятала нож. — Со мной всё хорошо, — сказала очень тихо и пошла по тропинке вдоль деревьев ко входу во дворец, открытому для персонала.
Хори хотел что-то сказать, но только кивнул и ушёл. Тия осталась одна. Она посмотрела на луну, на звёзды, на тёмные силуэты деревьев. И вдруг улыбнулась. Тихо, одними губами.
«Я победила. И я жива».
***
Наутро её вызвали к Хатшепсут. Царица была одна, без свиты, в простом платье, с усталым, но удовлетворённым лицом. Она сидела на подоконнике в кабинете в восточной стороне дворца и смотрела на Нил.
— Входи, тень моя, — сказала она, не оборачиваясь. — Присаживайся рядом.
