— Смотрите, кто идёт? — нарочито громко сказал Хори, когда Тия приблизилась.
— Это я, — она подошла вплотную, так, чтобы только он мог слышать. — Они там. Триста воинов и сотня нубийцев. Ахтой, Рамос и остальные. Отец у них в заложниках.
Хори чуть заметно кивнул, глаза его блеснули в свете факела.
— Мы все отслеживаем. Наши воины готовы. Пусть они все войдут, и мы их замкнём. Как только начнется бой, ты должна отойти в сторону, лечь на землю и не двигаться.
— А отец?
— Его вытащат. Наши люди уже в доме Ахтоя. Не бойся.
Тия перевела дух и громко, чтобы слышали стражники, сказала:
— У меня важное донесение для царицы. Пропустите меня и моих людей.
Хори сделал вид, что колеблется, потом махнул рукой:
— Предъяви печать.
Тия достала из мешочка печать, приложила к специальному углублению в воротах. Раздался щелчок, тяжёлая створка на одной боковине опустилась, Хори подал сигнал, и стража начала медленно открывать проход во внутренний двор.
Из темноты тут же хлынули тени. Первые ряды заговорщиков ворвались во двор, за ними — остальные. Ахтой, сияя от предвкушения победы, прошёл мимо Тии, даже не взглянув на неё. Шену и Ипи задержались рядом, готовые в случае чего схватить её.
— Отлично сработано, рыжая, — прошептал Ипи, но в его голосе, как и раньше прозвучало недоверие.
Отряды заговорщиков молниеносно просочились во двор, и в этот момент произошло то, чего никто не ожидал. Ворота за спиной заговорщиков с лязгом захлопнулись. Из темноты окружающих зданий, с крыш, из-за колонн выступили лучники. Факелы вспыхнули ярче, освещая двор, и стало видно, что дворцовая стража — не десяток сонных воинов, а сотни, выстроившиеся в боевые порядки.
— Засада! — заорал Рамос, но было поздно.
Хори взмахнул рукой, и воздух наполнился свистом стрел. Первый ряд заговорщиков рухнул, скошенный, как трава. Началась свалка. Воины Ахтоя пытались построиться, но теснота двора мешала им развернуться. Стража и преданные Хатшепсут воины наседали со всех сторон.
В этом хаосе Тия рванулась в сторону, увлекая за собой оторопевших братьев. Шену попытался схватить её, но она, не думая, движением, заученным до автоматизма, ударила его ребром ладони в горло. Он захрипел, выпуская её, и рухнул на колени. Ипи взревел и бросился на неё с мечом. Но, к его несчастью, откуда-то из темноты вылетела стрела и вонзилась ему прямо в грудь. Он упал замертво.
Тия метнулась к стене и прижалась к ней, стараясь стать как можно меньше. Вокруг кипела битва: звон мечей, крики раненых, топот ног. Она видела, как Ахтой, прорубаясь сквозь стражу, пытается добраться до ворот, но они наглухо заперты. Рамос лежал на земле с пробитой стрелой шеей. Воины заговорщиков гибли десятками, не в силах прорваться.
— Тия! — раздался крик. Она обернулась и увидела Хори, пробивающегося к ней с обнажённым мечом. — Как ты??
— В порядке! — крикнула она в ответ. — За меня не беспокойся!
— Держись! — крикнул Хори, отражая удары.
Но в этот момент из гущи схватки вырвалась фигура. Ахтой, окровавленный, с безумными глазами, заметил Тию у стены и ринулся к ней.
— Предательница! — заревел он, занося меч.
Тия не успела уклониться. Лезвие просвистело в волосах, но в последний момент чьё-то тело врезалось в Ахтоя, сбивая его с ног. Это был Бадру, один из стражников Ахтоя. Его лицо и руки были в крови, но он успел защитить Тию.
— О, боги! — закричала Тия, бросаясь к нему.
Но Ахтой уже вскочил, занося меч для удара по лежащему. Тия, не думая, выхватила из-за пояса свой маленький нож — тот самый, что носила всегда, — и метнула. Нож вошёл Ахтою в плечо, заставив выронить меч. В ту же секунду подоспел Хори со стражей. Они навалились на полководца, скрутили, повалили на землю.
— Взять живым! — крикнул Хори, и Ахтой уже бился в их руках, как загнанный зверь, пока тяжёлый удар древком копья не лишил его сознания.
Подбежали ещё воины, подняли Бадру и понесли внутрь дворца. Тия оглянулась. Кое-где ещё продолжались стычки, но уже неорганизованно и без былого ожесточения.
— Всё кончено, — сказал Хори, тяжело дыша. — Большинство перебито, остальных добивают и ловят. Ахтой жив и будет казнен. Ты справилась.
Тия смотрела на двор, заваленный телами, на лужи крови, отражающие редкие факелы. От неё пахло дымом, потом и смертью. Руки дрожали, но внутри было пусто и холодно.
— Где царица? — спросила она.
— Ждёт в тронном зале. Хочет видеть тебя. И всех, кто выжил из заговорщиков.
Тронный зал был освещён сотнями светильников. Хатшепсут сидела на троне в полном парадном облачении — двойная корона с золотым уреем и посох власти в руке. Рядом с ней стоял Сенмут, чуть поодаль — верные военачальники.
В зал ввели пленных: израненного, полуживого Ахтоя, Панехси, нескольких номархов. Их поставили на колени перед троном. Тия стояла в стороне, всё ещё в грязной, забрызганной кровью одежде.
Хатшепсут обвела взглядом заговорщиков, и в этом взгляде было всё презрение мира.
— Ахтой, — голос её прозвучал холодно, как зимний ветер. — Ты, кого я возвысила, кому доверила армию, кого осыпала почестями. Ты хотел украсть трон у законной правительницы? Ты хотел отдать Египет на растерзание лжецам и развязать войну, которую мы только-только погасили?
Ахтой поднял голову, сплюнул кровь на мраморный пол.
— Ты — женщина! — прохрипел он. — Ты не имеешь права править! Трон должен быть у мальчика, а регентом — сильный мужчина, воин! Ты погубишь страну своей мягкостью!
— Это моё государство! Мой Египет, — тихо, но так, что каждый камень зала дрогнул, ответила Хатшепсут. — И я правлю им по праву крови, по праву ума и по воле богов. А ты… ты умрёшь как предатель. Имя твоё сотрут со всех памятников, дети твои станут рабами, а тело бросят псам.
Ахтой дёрнулся, но стража прижала его к полу.
— Ты не посмеешь! У меня есть сторонники! Армия поднимется!
— Армия уже здесь, — Хатшепсут указала рукой в сторону военачальников, стоящих у трона. — И они со мной. Твои же воины перебиты или пленены.
Она перевела взгляд на Тию.
— Подойди.
Тия шагнула вперёд, чувствуя, как дрожат колени. Она остановилась перед троном и опустилась на одно колено.
— Повелительница.
— Встань, — голос Хатшепсут потеплел. — Пусть слышат все, — обратилась она к залу, — эта девочка, дочь простого резчика Небамона, спасла нашу страну от мятежа. Она проникла в самое сердце заговора. Она рисковала жизнью, терпела побои, плен и голод, она спасла не только мой трон, но и сам Египет от кровавой смуты. Благодаря ей мы знаем имена всех изменников, их планы, их силы. Сегодня, в эту ночь, она доказала, что верность, честность и отвага стоят дороже любого золота.
Царица сняла с себя драгоценное ожерелье с изумрудами и протянула Тие.
— Это тебе. Отныне ты — моя правая рука. Ты получишь дом, земли, титул. Ты будешь сидеть рядом со мной на советах, и никто не посмеет сказать, что дочь ремесленника недостойна этого.
Тия взяла ожерелье, но руки её не дрожали от радости. Она смотрела на этот символ власти, и в голове её проносились картины: окровавленный двор, мёртвый Ипи, отец, которого держат где-то в плену, холодный взгляд Ахтоя, полный ненависти. И вдруг она поняла, что не чувствует ничего. Ни торжества, ни гордости, ни благодарности. Только пустоту.
Она подняла глаза на Хатшепсут.
— Повелительница, я… я благодарна. Но можно мне… подумать? Сейчас я хочу быть с отцом.
Хатшепсут внимательно посмотрела на неё. В её взгляде мелькнуло что-то, похожее на понимание.
— Ступай. Мы поговорим завтра.
Тия поклонилась, развернулась и, не глядя на пленных, на залитый кровью пол, на застывших в почтении вельмож, вышла из зала. В коридоре её ждал Сенмут.
— Ты великолепна, — тихо сказал он. — Ты даже не представляешь, что ты сделала. Ты спасла всех нас, весь Египет.
— Я убила, — так же тихо ответила она. — Опять я убила человека. Не в бою, не защищаясь. Я ударила его и смотрела, как он умирает. А потом я метнула нож в Ахтоя. Я хотела, чтобы он умер.
Сенмут молчал, глядя на неё с болью.
— Это война, Тия. На войне убивают.
— Да, конечно. Но я больше не знаю, кто я. Я была дочерью резчика, была тенью царицы, была шпионкой, была пленницей, была убийцей. А теперь… теперь я должна стать вельможей? Носить золото и заседать в совете? — Она покачала головой. — Я же еще совсем ребенок. Не знаю, смогу ли.
Сенмут взял её за руку.
— Иди к отцу. Тебе надо отдохнуть, успокоиться. Завтра или позже всё будет иначе. И тогда ты решишь, кем хочешь быть.
Тия кивнула и пошла по коридору, унося с собой запах крови, тяжесть золота в руках и пустоту в душе. Позади, в тронном зале, вершилось правосудие, но для неё это было уже неважно. Она сделала то, что от нее требовалось и что от нее ожидали. Что будет дальше, знали только боги да та маленькая глиняная змейка с двумя глазами, что осталась лежать на выступе в пустой темнице.
Три дня спустя после кровавой ночи Фивы гудели, как встревоженный улей. Но гудели не страхом, а удивлением. Слухи разносились по рынкам и площадям: царица не казнила мятежников. Она поступила иначе.
В тронном зале, куда допустили лишь самых близких, Хатшепсут сидела не на троне, а в простом кресле, лицом к лицу с Ахтоем. Полководец стоял перед ней — без оков, но под охраной, с перевязанным плечом, с синяками на лице, но не сломленный. Для него эта прихоть царицы была неожиданна.
— Ты удивлён, что я не велела казнить тебя? — спросила Хатшепсут. Голос её был спокоен, почти дружелюбен.
— Видимо мне приготовлено более изощренное унижение? — Ахтой усмехнулся. — Я ни перед кем не буду ползать на коленях и вымаливать жизнь?
— Я не держу в клетках боевых псов, — отрезала царица. — Они нужны мне на охоте. Садись.
Она указала на табурет напротив. Ахтой помедлил, недоуменно взглянул на царицу, но сел. Хатшепсут подала знак, и стража отступила на шаг, но не ушла совсем.
— Ты считаешь меня слабой правительницей, потому что я женщина, — начала она без предисловий. — Ты считаешь, что Египту нужен военный вождь, который поведёт армию на гиксосов и вернёт былое величие. Я права?
Ахтой молчал, но его взгляд говорил сам за себя.
— А теперь послушай меня, — продолжила Хатшепсут, подаваясь вперёд. — Я не воин. Я не умею так сильно рубить мечом и громко командовать войсками. Но я умею другое: я умею строить, торговать, договариваться. Я умею наполнять казну, чтобы у тебя и твоих воинов было жалованье, оружие, хлеб. Я умею выбирать тех, кто будет воевать, и давать им всё необходимое. Именно поэтому ты нужен мне, Ахтой. Не как враг, а как меч. А я нужна тебе, чтобы этот меч точить и направлять.
Она помолчала, давая словам осесть.
— Что ты получишь, если свергнешь меня? Войну всех против всех. Ослабление границ и нападения с грабежами вдоль всего Нила. Неразбериха и хаос в городах. Гиксосы только этого и ждут. Они уже прощупывают Дельту. Твои воины будут убивать моих воинов, а потом их детей будут резать северные псы. Ты этого хочешь?
Ахтой дёрнул щекой.
— Я предлагаю тебе другое. Ты и твои люди получат повышение жалованья. Вы получите лучшее оружие, которое можно купить на моё золото. Вы получите право участвовать во всех советах, касающихся войны и обороны. Твой голос будет решающим в военных вопросах. А главное — ты получишь возможность сделать то, о чём мечтал всю жизнь: окончательно разобраться с гиксосами. Не мелкими набегами, а большим походом. Я дам тебе войско, припасы, лодки и корабли. Иди и завоюй себе ещё больше славы, Ахтой. Завоюй её для Египта. А я буду здесь, в Фивах, ковать золото и строить храмы, чтобы твои победы помнили вечно.
Полководец смотрел на неё, и в его глазах впервые мелькнуло сомнение. Потом уважение. Потом — неохотное признание.
— Ты хитрая женщина, — наконец произнёс он хрипло. — Хитрее многих мужчин.
— Хитрость — тоже оружие, — улыбнулась Хатшепсут. — Так ты со мной?
Ахтой медленно поднялся, став на одно колено поклонился — не низко, но с достоинством.
— Я с Египтом. И если ты дашь мне то, что обещаешь… я пойду на гиксосов и не вернусь без победы.
— Вернёшься, — твёрдо сказала царица. — Вернёшься героем. А твои люди, те, кто выжил в эту ночь, получат свободу. Они пойдут с тобой. Искупят вину кровью врага, а не своей.
В тот же день было объявлено: в ознаменование подавления мятежа и примирения царица устраивает большую утиную охоту в поймах Нила. Добыча будет роздана беднякам — пусть знают, что мир и порядок возвращаются в Египет.
Утро охоты выдалось ясным, с лёгким туманом над водой. Нил разлился широко, образовав множество проток и стариц, где водились тысячи уток. Царская флотилия вышла из дворцового причала под звуки труб и барабанов.
Тия сидела на носу небольшой лодки из папируса, рядом с отцом. Небамон ещё был бледен после пережитого, но держался прямо. Он смотрел на воду, на летящих над ней птиц, и в его глазах была тихая радость жизни.
— Хороший день, дочка, — сказал он. — Боги снова с нами.
— Да, отец, — отозвалась Тия. На ней было простое, но нарядное платье светло-зелёного, с вышивкой в виде цветов лотоса. Рыжие волосы были убраны в высокую причёску, перевитую золотыми нитями. На шее — то самое ожерелье с изумрудами, подаренное в тронном зале.
Рядом проплывала ладья Хатшепсут. Царица стояла под балдахином, в лёгком охотничьем облачении — коротком плиссированном калазирисе, плотном жилете и с луком в руках. Рядом с ней Сенмут и несколько приближённых. И, что удивительно, Ахтой. Полководец сидел на веслах, гребя с мрачным, но сосредоточенным лицом. Он принял предложение царицы — по крайней мере, внешне.
— Готовьтесь! — крикнул главный ловчий. — Сейчас погоним!
Застучали трещотки, закричали загонщики. Тучи уток поднялись с воды, заполнив небо хлопаньем крыльев и кряканьем. Началась охота. Лучники пускали стрелы, птицы падали в воду, лодки сновали, собирая добычу. Смех, крики, плеск воды — всё смешалось в радостный гул.
Тия тоже взяла лук. Она целилась, стреляла, и утки падали одна за другой. Движения были точными, отработанными — спасибо Ра'уфу. Небамон смотрел на неё с гордостью.
— Ты стала настоящим воином, — тихо сказал он. — Я и не знал, что ты так умеешь.
— Я много чего умею, отец, — ответила она, опуская лук. — Но главное, что я умею, так это быть твоей дочерью.
Он обнял её, прижал к себе, и на миг Тия позволила себе забыть обо всём — о крови, о страхе, о долге. Она была просто девушкой, которую обнимает отец, и солнце светило ярко, и пахло водой и жизнью.
К вечеру охота закончилась. Добыча была огромной — сотни уток, гусей и другой дичи. Их загрузили корзины и ящики, чтобы поутру раздать беднякам. Хатшепсут, сияющая, принимала поздравления.
Когда стемнело, на берегу зажгли костры. Жарили уток на огне, пили пиво и вино, пели песни. Тия сидела у костра рядом с отцом, Сенмутом, Хори. К ним подошла царица в сопровождении Ахтоя.
— Можно к вам? — спросила она с улыбкой, какой Тия никогда не видела. — Хочу с вами посидеть.
Хатшепсут села на циновку, рядом с Тией. Ахтой остался стоять, но царица махнула рукой:
— Садись, воин. Сегодня мы все равны перед богами и утками.
Ахтой неохотно опустился на землю. Ему протянули жареную утку, он откусил, прожевал и вдруг усмехнулся:
— Это я, — она подошла вплотную, так, чтобы только он мог слышать. — Они там. Триста воинов и сотня нубийцев. Ахтой, Рамос и остальные. Отец у них в заложниках.
Хори чуть заметно кивнул, глаза его блеснули в свете факела.
— Мы все отслеживаем. Наши воины готовы. Пусть они все войдут, и мы их замкнём. Как только начнется бой, ты должна отойти в сторону, лечь на землю и не двигаться.
— А отец?
— Его вытащат. Наши люди уже в доме Ахтоя. Не бойся.
Тия перевела дух и громко, чтобы слышали стражники, сказала:
— У меня важное донесение для царицы. Пропустите меня и моих людей.
Хори сделал вид, что колеблется, потом махнул рукой:
— Предъяви печать.
Тия достала из мешочка печать, приложила к специальному углублению в воротах. Раздался щелчок, тяжёлая створка на одной боковине опустилась, Хори подал сигнал, и стража начала медленно открывать проход во внутренний двор.
Из темноты тут же хлынули тени. Первые ряды заговорщиков ворвались во двор, за ними — остальные. Ахтой, сияя от предвкушения победы, прошёл мимо Тии, даже не взглянув на неё. Шену и Ипи задержались рядом, готовые в случае чего схватить её.
— Отлично сработано, рыжая, — прошептал Ипи, но в его голосе, как и раньше прозвучало недоверие.
Отряды заговорщиков молниеносно просочились во двор, и в этот момент произошло то, чего никто не ожидал. Ворота за спиной заговорщиков с лязгом захлопнулись. Из темноты окружающих зданий, с крыш, из-за колонн выступили лучники. Факелы вспыхнули ярче, освещая двор, и стало видно, что дворцовая стража — не десяток сонных воинов, а сотни, выстроившиеся в боевые порядки.
— Засада! — заорал Рамос, но было поздно.
Хори взмахнул рукой, и воздух наполнился свистом стрел. Первый ряд заговорщиков рухнул, скошенный, как трава. Началась свалка. Воины Ахтоя пытались построиться, но теснота двора мешала им развернуться. Стража и преданные Хатшепсут воины наседали со всех сторон.
В этом хаосе Тия рванулась в сторону, увлекая за собой оторопевших братьев. Шену попытался схватить её, но она, не думая, движением, заученным до автоматизма, ударила его ребром ладони в горло. Он захрипел, выпуская её, и рухнул на колени. Ипи взревел и бросился на неё с мечом. Но, к его несчастью, откуда-то из темноты вылетела стрела и вонзилась ему прямо в грудь. Он упал замертво.
Тия метнулась к стене и прижалась к ней, стараясь стать как можно меньше. Вокруг кипела битва: звон мечей, крики раненых, топот ног. Она видела, как Ахтой, прорубаясь сквозь стражу, пытается добраться до ворот, но они наглухо заперты. Рамос лежал на земле с пробитой стрелой шеей. Воины заговорщиков гибли десятками, не в силах прорваться.
— Тия! — раздался крик. Она обернулась и увидела Хори, пробивающегося к ней с обнажённым мечом. — Как ты??
— В порядке! — крикнула она в ответ. — За меня не беспокойся!
— Держись! — крикнул Хори, отражая удары.
Но в этот момент из гущи схватки вырвалась фигура. Ахтой, окровавленный, с безумными глазами, заметил Тию у стены и ринулся к ней.
— Предательница! — заревел он, занося меч.
Тия не успела уклониться. Лезвие просвистело в волосах, но в последний момент чьё-то тело врезалось в Ахтоя, сбивая его с ног. Это был Бадру, один из стражников Ахтоя. Его лицо и руки были в крови, но он успел защитить Тию.
— О, боги! — закричала Тия, бросаясь к нему.
Но Ахтой уже вскочил, занося меч для удара по лежащему. Тия, не думая, выхватила из-за пояса свой маленький нож — тот самый, что носила всегда, — и метнула. Нож вошёл Ахтою в плечо, заставив выронить меч. В ту же секунду подоспел Хори со стражей. Они навалились на полководца, скрутили, повалили на землю.
— Взять живым! — крикнул Хори, и Ахтой уже бился в их руках, как загнанный зверь, пока тяжёлый удар древком копья не лишил его сознания.
Подбежали ещё воины, подняли Бадру и понесли внутрь дворца. Тия оглянулась. Кое-где ещё продолжались стычки, но уже неорганизованно и без былого ожесточения.
— Всё кончено, — сказал Хори, тяжело дыша. — Большинство перебито, остальных добивают и ловят. Ахтой жив и будет казнен. Ты справилась.
Тия смотрела на двор, заваленный телами, на лужи крови, отражающие редкие факелы. От неё пахло дымом, потом и смертью. Руки дрожали, но внутри было пусто и холодно.
— Где царица? — спросила она.
— Ждёт в тронном зале. Хочет видеть тебя. И всех, кто выжил из заговорщиков.
***
Тронный зал был освещён сотнями светильников. Хатшепсут сидела на троне в полном парадном облачении — двойная корона с золотым уреем и посох власти в руке. Рядом с ней стоял Сенмут, чуть поодаль — верные военачальники.
В зал ввели пленных: израненного, полуживого Ахтоя, Панехси, нескольких номархов. Их поставили на колени перед троном. Тия стояла в стороне, всё ещё в грязной, забрызганной кровью одежде.
Хатшепсут обвела взглядом заговорщиков, и в этом взгляде было всё презрение мира.
— Ахтой, — голос её прозвучал холодно, как зимний ветер. — Ты, кого я возвысила, кому доверила армию, кого осыпала почестями. Ты хотел украсть трон у законной правительницы? Ты хотел отдать Египет на растерзание лжецам и развязать войну, которую мы только-только погасили?
Ахтой поднял голову, сплюнул кровь на мраморный пол.
— Ты — женщина! — прохрипел он. — Ты не имеешь права править! Трон должен быть у мальчика, а регентом — сильный мужчина, воин! Ты погубишь страну своей мягкостью!
— Это моё государство! Мой Египет, — тихо, но так, что каждый камень зала дрогнул, ответила Хатшепсут. — И я правлю им по праву крови, по праву ума и по воле богов. А ты… ты умрёшь как предатель. Имя твоё сотрут со всех памятников, дети твои станут рабами, а тело бросят псам.
Ахтой дёрнулся, но стража прижала его к полу.
— Ты не посмеешь! У меня есть сторонники! Армия поднимется!
— Армия уже здесь, — Хатшепсут указала рукой в сторону военачальников, стоящих у трона. — И они со мной. Твои же воины перебиты или пленены.
Она перевела взгляд на Тию.
— Подойди.
Тия шагнула вперёд, чувствуя, как дрожат колени. Она остановилась перед троном и опустилась на одно колено.
— Повелительница.
— Встань, — голос Хатшепсут потеплел. — Пусть слышат все, — обратилась она к залу, — эта девочка, дочь простого резчика Небамона, спасла нашу страну от мятежа. Она проникла в самое сердце заговора. Она рисковала жизнью, терпела побои, плен и голод, она спасла не только мой трон, но и сам Египет от кровавой смуты. Благодаря ей мы знаем имена всех изменников, их планы, их силы. Сегодня, в эту ночь, она доказала, что верность, честность и отвага стоят дороже любого золота.
Царица сняла с себя драгоценное ожерелье с изумрудами и протянула Тие.
— Это тебе. Отныне ты — моя правая рука. Ты получишь дом, земли, титул. Ты будешь сидеть рядом со мной на советах, и никто не посмеет сказать, что дочь ремесленника недостойна этого.
Тия взяла ожерелье, но руки её не дрожали от радости. Она смотрела на этот символ власти, и в голове её проносились картины: окровавленный двор, мёртвый Ипи, отец, которого держат где-то в плену, холодный взгляд Ахтоя, полный ненависти. И вдруг она поняла, что не чувствует ничего. Ни торжества, ни гордости, ни благодарности. Только пустоту.
Она подняла глаза на Хатшепсут.
— Повелительница, я… я благодарна. Но можно мне… подумать? Сейчас я хочу быть с отцом.
Хатшепсут внимательно посмотрела на неё. В её взгляде мелькнуло что-то, похожее на понимание.
— Ступай. Мы поговорим завтра.
Тия поклонилась, развернулась и, не глядя на пленных, на залитый кровью пол, на застывших в почтении вельмож, вышла из зала. В коридоре её ждал Сенмут.
— Ты великолепна, — тихо сказал он. — Ты даже не представляешь, что ты сделала. Ты спасла всех нас, весь Египет.
— Я убила, — так же тихо ответила она. — Опять я убила человека. Не в бою, не защищаясь. Я ударила его и смотрела, как он умирает. А потом я метнула нож в Ахтоя. Я хотела, чтобы он умер.
Сенмут молчал, глядя на неё с болью.
— Это война, Тия. На войне убивают.
— Да, конечно. Но я больше не знаю, кто я. Я была дочерью резчика, была тенью царицы, была шпионкой, была пленницей, была убийцей. А теперь… теперь я должна стать вельможей? Носить золото и заседать в совете? — Она покачала головой. — Я же еще совсем ребенок. Не знаю, смогу ли.
Сенмут взял её за руку.
— Иди к отцу. Тебе надо отдохнуть, успокоиться. Завтра или позже всё будет иначе. И тогда ты решишь, кем хочешь быть.
Тия кивнула и пошла по коридору, унося с собой запах крови, тяжесть золота в руках и пустоту в душе. Позади, в тронном зале, вершилось правосудие, но для неё это было уже неважно. Она сделала то, что от нее требовалось и что от нее ожидали. Что будет дальше, знали только боги да та маленькая глиняная змейка с двумя глазами, что осталась лежать на выступе в пустой темнице.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. Охота на уток
Три дня спустя после кровавой ночи Фивы гудели, как встревоженный улей. Но гудели не страхом, а удивлением. Слухи разносились по рынкам и площадям: царица не казнила мятежников. Она поступила иначе.
В тронном зале, куда допустили лишь самых близких, Хатшепсут сидела не на троне, а в простом кресле, лицом к лицу с Ахтоем. Полководец стоял перед ней — без оков, но под охраной, с перевязанным плечом, с синяками на лице, но не сломленный. Для него эта прихоть царицы была неожиданна.
— Ты удивлён, что я не велела казнить тебя? — спросила Хатшепсут. Голос её был спокоен, почти дружелюбен.
— Видимо мне приготовлено более изощренное унижение? — Ахтой усмехнулся. — Я ни перед кем не буду ползать на коленях и вымаливать жизнь?
— Я не держу в клетках боевых псов, — отрезала царица. — Они нужны мне на охоте. Садись.
Она указала на табурет напротив. Ахтой помедлил, недоуменно взглянул на царицу, но сел. Хатшепсут подала знак, и стража отступила на шаг, но не ушла совсем.
— Ты считаешь меня слабой правительницей, потому что я женщина, — начала она без предисловий. — Ты считаешь, что Египту нужен военный вождь, который поведёт армию на гиксосов и вернёт былое величие. Я права?
Ахтой молчал, но его взгляд говорил сам за себя.
— А теперь послушай меня, — продолжила Хатшепсут, подаваясь вперёд. — Я не воин. Я не умею так сильно рубить мечом и громко командовать войсками. Но я умею другое: я умею строить, торговать, договариваться. Я умею наполнять казну, чтобы у тебя и твоих воинов было жалованье, оружие, хлеб. Я умею выбирать тех, кто будет воевать, и давать им всё необходимое. Именно поэтому ты нужен мне, Ахтой. Не как враг, а как меч. А я нужна тебе, чтобы этот меч точить и направлять.
Она помолчала, давая словам осесть.
— Что ты получишь, если свергнешь меня? Войну всех против всех. Ослабление границ и нападения с грабежами вдоль всего Нила. Неразбериха и хаос в городах. Гиксосы только этого и ждут. Они уже прощупывают Дельту. Твои воины будут убивать моих воинов, а потом их детей будут резать северные псы. Ты этого хочешь?
Ахтой дёрнул щекой.
— Я предлагаю тебе другое. Ты и твои люди получат повышение жалованья. Вы получите лучшее оружие, которое можно купить на моё золото. Вы получите право участвовать во всех советах, касающихся войны и обороны. Твой голос будет решающим в военных вопросах. А главное — ты получишь возможность сделать то, о чём мечтал всю жизнь: окончательно разобраться с гиксосами. Не мелкими набегами, а большим походом. Я дам тебе войско, припасы, лодки и корабли. Иди и завоюй себе ещё больше славы, Ахтой. Завоюй её для Египта. А я буду здесь, в Фивах, ковать золото и строить храмы, чтобы твои победы помнили вечно.
Полководец смотрел на неё, и в его глазах впервые мелькнуло сомнение. Потом уважение. Потом — неохотное признание.
— Ты хитрая женщина, — наконец произнёс он хрипло. — Хитрее многих мужчин.
— Хитрость — тоже оружие, — улыбнулась Хатшепсут. — Так ты со мной?
Ахтой медленно поднялся, став на одно колено поклонился — не низко, но с достоинством.
— Я с Египтом. И если ты дашь мне то, что обещаешь… я пойду на гиксосов и не вернусь без победы.
— Вернёшься, — твёрдо сказала царица. — Вернёшься героем. А твои люди, те, кто выжил в эту ночь, получат свободу. Они пойдут с тобой. Искупят вину кровью врага, а не своей.
***
В тот же день было объявлено: в ознаменование подавления мятежа и примирения царица устраивает большую утиную охоту в поймах Нила. Добыча будет роздана беднякам — пусть знают, что мир и порядок возвращаются в Египет.
***
Утро охоты выдалось ясным, с лёгким туманом над водой. Нил разлился широко, образовав множество проток и стариц, где водились тысячи уток. Царская флотилия вышла из дворцового причала под звуки труб и барабанов.
Тия сидела на носу небольшой лодки из папируса, рядом с отцом. Небамон ещё был бледен после пережитого, но держался прямо. Он смотрел на воду, на летящих над ней птиц, и в его глазах была тихая радость жизни.
— Хороший день, дочка, — сказал он. — Боги снова с нами.
— Да, отец, — отозвалась Тия. На ней было простое, но нарядное платье светло-зелёного, с вышивкой в виде цветов лотоса. Рыжие волосы были убраны в высокую причёску, перевитую золотыми нитями. На шее — то самое ожерелье с изумрудами, подаренное в тронном зале.
Рядом проплывала ладья Хатшепсут. Царица стояла под балдахином, в лёгком охотничьем облачении — коротком плиссированном калазирисе, плотном жилете и с луком в руках. Рядом с ней Сенмут и несколько приближённых. И, что удивительно, Ахтой. Полководец сидел на веслах, гребя с мрачным, но сосредоточенным лицом. Он принял предложение царицы — по крайней мере, внешне.
— Готовьтесь! — крикнул главный ловчий. — Сейчас погоним!
Застучали трещотки, закричали загонщики. Тучи уток поднялись с воды, заполнив небо хлопаньем крыльев и кряканьем. Началась охота. Лучники пускали стрелы, птицы падали в воду, лодки сновали, собирая добычу. Смех, крики, плеск воды — всё смешалось в радостный гул.
Тия тоже взяла лук. Она целилась, стреляла, и утки падали одна за другой. Движения были точными, отработанными — спасибо Ра'уфу. Небамон смотрел на неё с гордостью.
— Ты стала настоящим воином, — тихо сказал он. — Я и не знал, что ты так умеешь.
— Я много чего умею, отец, — ответила она, опуская лук. — Но главное, что я умею, так это быть твоей дочерью.
Он обнял её, прижал к себе, и на миг Тия позволила себе забыть обо всём — о крови, о страхе, о долге. Она была просто девушкой, которую обнимает отец, и солнце светило ярко, и пахло водой и жизнью.
К вечеру охота закончилась. Добыча была огромной — сотни уток, гусей и другой дичи. Их загрузили корзины и ящики, чтобы поутру раздать беднякам. Хатшепсут, сияющая, принимала поздравления.
Когда стемнело, на берегу зажгли костры. Жарили уток на огне, пили пиво и вино, пели песни. Тия сидела у костра рядом с отцом, Сенмутом, Хори. К ним подошла царица в сопровождении Ахтоя.
— Можно к вам? — спросила она с улыбкой, какой Тия никогда не видела. — Хочу с вами посидеть.
Хатшепсут села на циновку, рядом с Тией. Ахтой остался стоять, но царица махнула рукой:
— Садись, воин. Сегодня мы все равны перед богами и утками.
Ахтой неохотно опустился на землю. Ему протянули жареную утку, он откусил, прожевал и вдруг усмехнулся:
